<<
>>

type="1"> Риторика «эпохи красногвардейской атаки на капитал»

 
Вплоть до образования декретом В.И. Ленина от 28 января 1918 г. Красной армии функция вооруженной защиты советской власти разделялась между войсками регулярной армии, оставшейся большевикам от «старого порядка» и Временного Правительства, и вооруженными организациями рабочих, образованных, главным образом, в период борьбы с корниловщиной.
На первых порах, пока не установилось их общепринятое название «Красная гвардия» эти организации вооруженного пролетариата могли именоваться по-разному: Рабочая Красная гвардия, рабочая гвардия, а на Урале, в Уфимской губернии, например, существовали особые Боевые организации народного вооружения (БОНВ). БОНВ отличались тем, что они создавались, финансировались и руководились партийными организациями большевиков, в то время как отряды рабочей Красной гвардии подчинялись местным Советам и содержались на средства предприятий, формировавших отряд. На Юге, в Таганроге и Одессе существовали отряды Интернациональной Красной гвардии, составлявшиеся из пленных чехов, австро-германцев и китайцев. Интернациональная гвардия возглавлялась исключительно своими офицерами. Отряды интернационалистов, поэтому, скорее как исключение, отличались дисциплинированностью, стойкостью и высокой боеспособностью. И, наконец, в Одессе был сформирован Красногвардейский отряд рабочей молодежи.
Наибольшее доверие у народных комиссаров, заинтересованных, как в свое время и Временное Правительство, в расширении своей власти, естественно, вызывала Красная гвардия, поскольку целью всеми ее организациями признавалась именно защита завоеваний революции. Красногвардейцем мог стать любой рабочий, рекомендованный социалистическими партиями, фабрично-заводскими комитетами или профессиональными союзами. Добровольность вступления в ряды Красной

гвардии не исключала в ряде случаев введения «красногвардейской повинности».
В полном соответствии с указанным принципом организации отряды Красной гвардии вначале представляли собой нечто среднее между профессиональным союзом, политической партией, цеховым коллективом и, наконец, воинским подразделением. Так, красногвардеец согласно Уставу рабочей Красной гвардии обязан был в первую очередь «аккуратно посещать занятия и собрания рабочей гвардии», причем лица, пропустившие собрания 3 раза подряд подлежали исключению из рядов рабочей гвардии [37, т.1, С. 9].
Всякое воинское воспитание революционеры, напуганные жупелами «слепой покорности и мертвой дисциплины» старой регулярной армии, стремились изгнать из немудреной военной подготовки красногвардейцев. Никаких сомкнутых строев, ружейных приемов и, конечно, «шагистики» защитникам революции знать не полагалось. Требовалось, в сущности, одно: «научиться стрелять и привыкнуть к винтовке настолько, чтобы она вас не обременяла», - такие строки, например, читаем в «Первой инструкции для стрелка народного вооружения» БОНВ [там же, С. 33].
Не менее «щадящей» была и дисциплина. За «величайшее преступление», заключавшееся в упомянутом выше Уставе в «употреблении оружия без разрешения организации», полагался... бойкот (!), а, видимо, в особо тяжелых случаях, исключение (!) из рядов Красной гвардии. За прочие проступки виновного ждал товарищеский суд.
Впрочем, арсенал мер наказания этого суда неясен; Устав Красной гвардии Московской области, например, упоминает только о выговоре и вовсе туманно о каком-то «лишении работ».
Но настоящим бичом Красной гвардии, особенно сказывавшимся на ее боеспособности, была выборность командного состава и слабость организационной «отрядной» структуры. Как свидетельствовал один из командиров московской Красной гвардии С.И. Моисеев: «Само слово «дисциплина» приходилось подчас произносить с большой опаской. В это время у многих сложилась привычка вместо слова «дисциплина» говорить «порядочек». Избегали и слова «командир». В документах тех дней, в различных инструкциях, запросах и т. д. вместо «командир» употреблялись слова «инструктор» или «организатор». «Организаторами» обычно называли командиров-коммунистов, «инструкторами» - военных специалистов, которые обучали красноармейцев, но не пользовались по отношению к ним
никакой властью» [123, URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/moiseev si/ index.html. Дата обращения: 21.01.2012].
Это воинство еще могло разогнать женский батальон смерти М. Бочкаревой и мальчишек-юнкеров и худо-бедно выполнять обязанности милиции, наводя «революционным шагом» ужас на безоружного буржуя, но сражаться в поле против обученного и дисциплинированного противника оно было не в состоянии. Мало того, в массе своей красногвардейцы не особенно стремились на фронт, который очень скоро потребовал, ввиду развала и стихийной демобилизации регулярной армии, активных действий против организующихся на Юге сил контрреволюции.
Поэтому большевистское руководство, объявившее 6 декабря 1917 г. «революцию в опасности», начиная боевые действия против сил ген. Каледина, грозившего перекрыть пути снабжения Центральной России хлебом и углем Юга, вынуждено было, помимо привлечения рабочих- красногвардейцев, прибегать к формированию добровольческих сводных отрядов из частей регулярной армии. В истории Гражданской войны не прослеживается особого отличия между рабочими и солдатскими отрядами; все они называются одинаково: Красной гвардией. Отсюда начальный период вооруженной борьбы в Гражданской войне рядом большевистских мемуаристов именуется «эпохой красногвардейской атаки на капитал».
На первых порах атака эта производилась весьма своеобразными методами. Например, В.А. Антонов-Овсеенко (1883-1939) писал, что в конце декабря 1917 г. в Курске «наводил «революционный порядок» и соответственно панику на обывателей (выделено нами. - авт.)» «Рос- лавльский отряд» тов. Щеглова. [4, т.1, С. 53]. Сам народный комиссар, которого никак не заподозришь в стремлении к самобичеванию, охотно признавал далее, когда писал о уже о харьковских реквизициях питерских красногвардейцев: «...были эти ребята бравые..., но малоопытные, не умевшие находить вежливых оборотов там, где видели контрреволюционную закорючку или саботажный выверт; а иногда были это и люди недостойные - пьянчуги и тупые насильники (выделено нами. - авт.)» [там же, С. 174-175].
В тогдашней печати приводился уже совершенно вопиющий факт бесчинства революционного балтийского матроса, который «7 декабря в пьяном виде производил форменный дебош на вокзале. Размахивал револьвером и пытался стрелять, и в результате - побил атташе японской миссии, оскорбил и пытался сделать то же самое по отношению к атташе французской миссии» [37, т.1, С. 51]. За это художество матрос, правда, был расстрелян своими же соратниками, чаша терпения которых переполнилась, поскольку и раньше за ним числилось немало преступлений, например, хищение «на глазах публики» 10 бутылок вина и... стрельба по товарищам.
Совершенно естественно, что вся эта банда экспроприаторов отнюдь не стремилась воевать. Несмотря на то, что агитации среди населения большевики всегда уделяли самое пристальное внимание (только агитационный отдел Петроградского военно-революционного комитета с 7 ноября по 8 декабря 1917 г. подготовил и разослал около 650 (!) агитаторов [76, С. 13]), одни только методы убеждения, очевидно, не срабатывали даже в среде наиболее стойких «борцов». Бывший офицер С.М. Пугачевский[64], занимавшийся в должности помощника комиссара Московского военного округа формированием в середине декабря 1917 г. «Кинешмо-Костромского военно-революционного отряда», честно описывал как командующий округом тов. Н.И. Муралов напутствовал его: «Делай что хочешь, ничего не скажу, приводи только хороший отряд, без отряда приедешь, лучше на глаза не попадайся, - голову сниму...». После такого многообещающего «вдохновляющего» воздействия комиссару ничего не оставалось как действовать в том же духе. Его незамысловатая «риторика» поражает решительностью тона, принятого в общении с подчиненными. Сразу же по прибытии в Кострому Пугачевский немедленно терроризировал свое расхлябанное за время «великой бескровной», основательно отвыкшее от приказов войско: «...собрал в офицерском собрании всех офицеров гарнизона и, сказав им пару теплых слов, по русскому обычаю, добавил, что если 18-го отряд мой не выступит из Костромы, так и знайте, - всех перевешаю. Сказал и ушел... Добровольцам, записавшимся в отряд, сказал, что кто из них не поедет - расстреляю» [146, С. 358-359].
Ошеломленные таким напором добровольцы подчинились без звука. Правда, на всякий случай тов. Пугачевский предусмотрительно отобрал у всех бывших офицеров револьверы (!). Очевидно, из этого образовавшегося запаса Пугачевский предполагал вооружить своего коллегу, явно грешившего «идеализмом», для обеспечения большей эффективности его риторики: «Между прочим т. Мандельштам[65] ездит без револьвера и говорит, что лучшее его оружие, - это язык.... У меня зато три
револьвера, дам ему, выручит лучше чем язык» [там же, С. 357]. Таким образом, большевистские комиссары начинали постепенно нащупывать формулу успеха в общении с революционными войсками. Сам того не ведая, тов. Пугачевский воспроизводил алгоритм действий родоначальника русской регулярной армии Петра Великого: сначала дело (страх, порядок, дисциплина) - потом слово.
Слово, конечно, тоже не было забыто. За два дня в Костроме было проведено несколько митингов, которые впоследствии признавались советскими историками «единственной формой партполитработы[66] в армии» того периода. Приказ Пугачевского по военно-революционному отряду, изданный им в день отправления отряда на фронт, представляет собой весьма характерный образец военной риторики «эпохи красногвардейской атаки на капитал».
«Сего числа отправляется отряд на борьбу со злейшим врагом трудового народа - Калединым. Отряду предстоит честь вписать одну из самых славных страниц в истории русской народной революции и назваться лучшими друзьями народа.
Товарищи, прошу вас (выделено нами. - авт.), ведите себя достойно звания солдата революционной армии. Знайте, товарищи, что армия наша сильна не железной дисциплиной, а осознанием своего долга перед родиной и исполнением приказаний выбранных вами начальников и старших. В руках ваших судьба родины и ваших семейств.
Товарищи, будьте достойными сынами родины, помогите ей в трудную годину испытаний и закрепите завоевания нашей общей Крестьянской, Рабочей Революции.
Итак, товарищи, смело к победе» [146, С. 360].
Нами приведен только первый, «вдохновляющий» параграф приказа. Полный текст содержал обычные и для современных приказов указания по организации мероприятий с участием войск. Заметно, что даже во вдохновляющей части сквозит не изжитый до конца дух уговаривания, характерный для военной риторики образца революционной демократии, с его старательным взыванием к сознательности войск и гипертрофией значения простого факта исполнения воинского долга. Наиболее часто в речи встречаются концепты «народ», «родина», «революция» и, конечно, самое главное слово, олицетворявшее завоевания социальной революции, - «товарищи». Ничего собственно «большевистского» в этой речи
еще нет; так мог бы говорить, например, и «душка» А.Ф. Керенский. Не заметно в речи и какого-либо озлобления на классового противника, как нет, собственно, и самого противника, кроме упоминания о единственном главном виновнике народных бедствий - ген. Каледине.
Судя по всему, таким способом революционные командиры, не очень-то уверенные в отваге и «сознательности» своих подчиненных, стремились подчеркнуть слабость противника: справиться красногвардейцам предстояло всего лишь с одним бывшим царским генералом, с которых так легко, безопасно и приятно было срывать погоны в недавнем прошлом. Такого рода синекдохи широко будут употребляться в речах на протяжение всего советского периода российской истории. Верно и другое: классовый враг еще не приобрел грозных очертаний безжалостной казачьей конницы или стойких и опытных офицерских рот.
Зато и результаты такого подхода, еще не избавившегося от революционной «романтики», сказались очень быстро. Уже после отъезда эшелона отряда из Москвы в распоряжение «командующего вооруженными силами Республики» тов. Антонова-Овсеенко командир записывает в своем дневнике: «Славная моя Красная гвардия... становится все требовательней и смелее». Смелость красногвардейцев, однако, была особого рода: приказание начальника эшелона иметь наготове дежурную роту постоянно вооруженной «встретили с большим неудовольствием политработники, говоря, что этим волнуется полк». Волнения солдат усилилось после лицезрения жертв набега небольшого белогвардейского отряда на ст. Дебальцево настолько, что полк стал, еще не доходя до боя, требовать отправки в тыл. В сердцах командир записывал в дневнике: «...знал бы, что сам поеду на войну (выделено нами. - авт.), не стал бы насильно брать этих отчаянных трусов» [146, С. 369]. Как видим командный состав красногвардейцев также не отличался особой воинственностью.
Требование отряда было оформлено 30-го декабря 1917 г. по всем правилам партийно-демократической протокольной науки: «Протокол за №1. Общим собранием делегатов от каждой роты 1-го Костромского военно-революционного отряда от 30-го декабря 1917 года. Начальнику отряда. Постановление. Общее собрание делегатов каждой роты постановило 31-го декабря не занимать никакого поста и просим Вас немедленно отправить обратно в тыл и до прибытия артиллерии и пулеметов нашего эшелона, а также всех боевых припасов мы постов
никаких занимать не будем и просить начальника отряда удостоверить наше требование, в чем и подписуемся...»[67][там же].
Вслед за ретивой реакцией С.М. Пугачевского на такого рода документы от его «славной Красной гвардии» была подброшена записка: «Уводи в тыл, а то, мерзавец, убьем». И не миновать бы бравому командиру революционной пули, не подойди на следующий день эшелоны с подкреплениями, артиллерией и пулеметами. Впрочем, это не спасло его от немедленного переизбрания. Вполне понятно, что менее удачливые красногвардейские командиры мемуаров после себя не оставляли.

Костромскому отряду еще повезло с начальником, которому, судя по его дневнику, было не занимать твердости, нехитрыми организационными мерами сумевшему до определенной степени оградить свое войско от вражеской пропаганды и разлагающих слухов, личным примером и постоянным общением поддерживавшим бодрость в красногвардейцах. И самое главное - костромичи не прибегали к реквизициям по пути следования на фронт.





Там, где эта практика не выдерживалась, войска деморализовыва- лись, еще не видя противника. В воспоминаниях В.А. Антонова-Овсеенко нет недостатка в печальных примерах недисциплинированности, распущенности и, как следствие, низкой боеспособности красногвардейцев. «Отряд Ховрина[68] - так называемый 1-й Петроградский сводный отряд, почти совершенно разложился на почве реквизиций, обысков и арестов» [140, т.1, С. 53]. «Отряд Сиверса[69] пытался вести некоторую борьбу с бандитизмом, каковые попытки превратили штаб отряда в судилище... членом суда входил прямолинейный матрос Трушин, который считал всякого белоручку достойным истребления» [там же, С. 55]. Привычка к ревностному истреблению «паразитов трудящихся масс» по пути следования закономерно привела к тому, что при встрече с вооруженным противником «Сивере ... в день по 10 раз взывал о поддержке, хотя почти не встречал активного сопротивления» [там же, С. 75]. Заняв ст. Зми- евку 30 декабря 1917 г., отряд Сиверса мгновенно перепился до такой степени, что его пришлось разоружать, и 300 чел. «с позором» были отправлены обратно в Москву. «В Купянске Саблина[70] также постиг кризис. Солдаты начали пьяный кутеж, разбежались; ему с трудом удалось удержать половину отряда, остальных пришлось разоружить [там же, С. 77]. В итоге в Донбасс для организации там советской власти из нескольких тысяч красногвардейцев прибыло всего около 500 человек.
Более или менее уверенно Красная гвардия чувствовала себя только в стычках с войсками украинской Центральной Рады, которые не отличались высокими боевыми качествами. Первые же столкновения с еще разрозненными офицерскими корниловскими частями оборачивались для красногвардейцев настоящим шоком. Потрепанный в бою у ст. Лихой, 3-й Московский Красногвардейский отряд тут же потребовал своей отправки «для пополнения» в Москву. «31-го января я говорил с этим отрядом, - писал Антонов-Овсеенко, - клеймил его за трусость и отослал в Москву разоруженным и с предупредительной телеграммой о его постыдном поведении. Лишь незначительная часть отряда выразила раскаяние и желание загладить свою вину (выделено нами. - авт.)... Следом за третьим Московским выбыл из строя и казавшийся столь боевым Харьковский отряд Рухимовича[71]. Поддавшись нелепой панике, отряд потребовал своей отправки в тыл, и, несмотря на прямые приказы, Рухимович вывез отряд в Харьков...» [4, т.1, С. 212].
Большевистские лидеры охотно признавали слабую боевую устойчивость своих войск. «Революционные войска - нервные войска, способные к быстрым метаморфозам, - заявлял в 1919 г. Л.Д. Троцкий. - Их можно в короткий срок оздоровить, закалить, но в короткий же срок можно довести до распада» [175, С. 22]. Сам Троцкий объяснял эту «нервность» четырехлетним сидением в окопах мировой войны, выделяя, правда, без комментариев, особую «революционную нервность». Эта «революционная» расшатанность психики развивалась, надо полагать, в ходе многочисленных экспроприаций, реквизиций, контрибуций, массовых расстрелов соотечественников, зачастую не способных даже оказать сопротивления. Реалии гражданского противостояния безжалостно срывали с войны всякий героический флер, которым обычно украшается страшное дело истребления себе подобных: речь уже не могла идти о жертвенном подвиге воина, рискующего жизнью в столкновении с сильным и опасным противником.
Руководить такими «войсками» можно было, как подчеркивал далее Троцкий, только постоянно учитывая это характерное для них психическое состояние, быструю восприимчивость, «воспламеняемость», склонность к быстрым перепадам настроения. Проще всего это получалось у людей, которые могли превзойти по невменяемости, если так можно выразиться, революционную толпу, показаться «своим», придать грубым животным инстинктам, самым низменным проявлениям человеческой натуры характер нормы социального поведения.
Одним из таких деятелей был бывший подполковник М.А. Муравьев (1880-1918), личность которого воспринималась как до некоторой степени одиозная даже его соратниками в невзыскательном на моральные совершенства 1917 году. Ввиду того, что он занимал высокие посты в Красной гвардии и оказал немалое влияние на важнейшие исторические события того времени, мы будем рассматривать его речи в качестве образцов военной риторики «красногвардейского» периода Гражданской войны.
В действиях и военной риторике М.А. Муравьева с избытком проявлялась та революционная нервность, о которой писал тов. Троцкий. Причем вызывалась она, к великому прискорбию, очевидно, субъективными причинами: неоднократными тяжелыми ранениями Муравьева, полученными им на фронтах Русско-японской и Великой войны. После ранения в голову, полученному им в 1905 г., медицинское заключение неопровержимо засвидетельствовало, что у поручика Муравьева ««остались тяжелые и неизлечимые последствия, связанные с повреждением нервных стволов, выраженные в головокружениях, ослаблении слуха и т.д.» [41, URL: http://zn.ua/SOCIETY/20147.htm. Дата обращения: 21.01.2012].
Антонов-Овсеенко, под началом которого воевал Муравьев сначала на Украине, а потом и на Румынском фронте, и к которому он явно благоволил, несмотря на бонапартистские замашки и психическую неуравновешенность бывшего офицера, оставил интересное и очень подробное описание личности Муравьева. «Его сухая фигура... с быстрым взглядом - мне вспоминается всегда в движении, сопровождаемом звяканьем шпор. Его горячий взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражался он высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал самозабвенно. В этой его горячности была его главная притягательная сила, а сила притяжения к нему со стороны солдатской массы несомненно была. Своим пафосом он напоминал Дон-Кихота, и того же рыцаря печального образа он напоминал своей политической беспомощностью и своим само- преклонением. Честолюбие было его подлинной натурой. Он искренно верил в свою провиденциальность, нимало не сомневался в своем влиянии на окружающих, и в этом отсутствии сомнения в себе была его вторая сила (выделено нами. - авт.)» [4, т.1, С. 78].
Нарисованную картину подтверждает суждение комиссара Л.С. Дегтерева, знавшего Муравьева по Румынскому фронту: «Движения его были нервно-порывисты. Казалось, что он подпрыгивает в движениях. От старого строя он унаследовал безапеляционность суждений и от подчиненных терпеть не мог возражений» [48, С. 54]. Как известно, при определенных формах расстройств нервной системы нет людей более уверенных в своей нормальности, чем сами страдающие этими заболеваниями. Нечто подобное, очевидно, мы можем наблюдать в случае М.А. Муравьева, который невропатолог мог бы счесть клиническим.
Еще более определенно высказывались другие советские командиры, которых судьба столкнула с М.А. Муравьевым. «Впечатление у меня от Муравьева, как о человеке чрезвычайно нервном, кровожадном - одним словом, человеке неуравновешенном, ненормальном», - отмечал
В.М. Примаков[72]; «Все его жесты, мимика, страшная возбужденность вызывали у меня ощущение, что передо мною ненормальный человек», - вторил ему В.А. Фейерабенд[73]; «Я никогда не видел таких людей, как Муравьев: это был совершенно ненормальный человек с явно выраженной манией величия», - заключал С.И. Моисеев[74] [123, URL: http://zn.ua/ SOCIETY/20147.html. Дата обращения: 21.01.2012].
Таким образом, Муравьев, объявивший в июле 1918 г. войну Германии и провозгласивший себя на закате карьеры ни много, ни мало «Гарибальди, т.е. спасителем России» [32, С. 57], был ярким, но характерным представителем революционеров «первой волны», которых П.А. Сорокин квалифицировал как «всякого рода авантюристов, маньяков, по- луненормальных, самолюбивых и т.п. жертв неуравновешенной психики...» [169, С. 241].
Все эти недостатки Муравьева в глазах большевистских руководителей с лихвой искупались важными достоинствами: он был храбр, не боялся крови и, хоть и нетвердо, но стоял на «платформе» советской власти, поэтому нет ничего удивительного, что явно больной человек был назначен на высокую должность начальника штаба войск Красной гвардии, брошенных под командованием наркома В.А. Антонова-Овсеенко «против Каледина и его приспешников». Однако Муравьев вовсе не собирался находиться пусть и под товарищеским, но все же бдительным присмотром Антонова-Овсеенко. Вся его кипучая энергия жаждала самостоятельности (или бесконтрольности, это можно трактовать по- разному).
Отправленный наркомом, которому он закатил форменную истерику, протестуя против того, что в штабе его «превращали в простого писаря» (весьма характерная иллюстрация порядков, принятых в Красной гвардии) «брать» Полтаву, Муравьев развернулся в полную мощь.
В разговорах по прямому проводу со своим начальником и покровителем Антоновым-Овсеенко Муравьев бодро рапортовал: «...скорее разрушу до основания город, чем отступлю. Приказал беспощадно вырезать всех защитников местной буржуазии (выделено нами.
- авт.)» [4, т.1, С. 136]. У Антонова проявление жестокости соратника не вызывало никаких возражений, наоборот, в разговоре собеседники ласково обращались друг к другу не иначе как «дорогой друг». Несмотря на то, что Муравьев действовал против соотечественников Антонова- Овсеенко, у того не возникало никаких возражений против прозрачного намека «дорогого друга» на то, как он собирался обеспечивать разоружение украинских национальных частей: «Что касается Украинского полка, то полагаю, что с ним возиться долго не придется, как и с прочими здешними войсками, во всяком случае вы знаете, что я ни перед чем не остановлюсь (выделено нами. - авт.)» [там же, С. 137]. И это не был единичный факт. Хорошо знавший Муравьева Антонов-Овсеенко впоследствии писал о нем: «Особенно он любил кичиться своей жестокостью: «сколько крови, сколько крови, сколько крови!» - повторял он, передавая, как производил какое-нибудь усмирение, и говорил вовсе без страха перед этой кровью, но с оттенком фатализма и фатовства...»[4, т.1, С. 86].
С этой же патологической жестокостью и неразборчивостью в средствах Муравьев, ставший уже во главе красногвардейской «армии», действовал и в отношении Киева. Только теперь уже его приказы требовали не церемониться и с собственными подчиненными. «Командарму 1 Егорову, - читаем в его приказе от 7 февраля 1918 г. - Сегодня усилить канонаду, громить беспощадно город... возьмите остатки 11-го полка, горную батарею, назначьте, рекомендую, ответственным начальником Стеценко, который организовал горную батарею, чтобы он с Киева- пассажирского двинулся вверх по городу и громил его. Если же солдаты 11-го полка будут действовать трусливо, то скажите Стеценко, чтобы он подогнал их сзади шрапнелью. Не стесняйтесь, пусть артиллерия негодяев и трусов не щадит (выделено нами. - авт.)» [там же, С. 152]. «Мать городов русских» громили, по данным Л. Гриневич, в том числе и химическими снарядами.
В то время как на улицах Киева еще кипели бои, Муравьев поспешил издать приказ за № 9 от 4 февраля 1918 г., в котором требовал: «Приказываю беспощадно уничтожать в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции» [там же, С. 154]. Этот приказ Антонов-Овсеенко целомудренно осудил за... бестактность, допущенную его протеже по отношению к формальной власти Украинского советского правительства, которому теоретически должно было бы быть предоставлено право «беспощадно уничтожать» своих гайдамаков.
Впрочем, чтобы «морально поддержать» измученного борьбой соратника, написал ему и одновременно в Народный секретариат Украины: «Работа ваша в штабе по борьбе с контрреволюцией была чрезвычайно благотворна; я ни одного упрека вам не могу предъявить» [там же, С. 161].
После киевских подвигов постепенно начинавший становиться незаменимым, по крайней мере, в собственных глазах, Муравьев возглавил войска Румынского фронта. Примечательно, что перед отъездом он по собственной инициативе встретился с румынским представителем ген. Куандой и предъявил ему... ультиматум, предупредив, что будет беспощаден в борьбе с румынским правительством, действия которого расценивал как контрреволюционные. Это заявление, прозвучавшее 14 февраля 1917 г., хорошо иллюстрирует глобалистские (в современных терминах) устремления советской власти и ничем, в сущности, не отличается от официальной большевистской позиции в отношении будущих войн с капиталистическими государствами (например, Советско-польской). Уже находясь в пути к новому назначению, в Одессу Муравьев издал приказ по возглавляемым им войскам.
«Передаю для сведения войск копию телеграммы Ленина. «В виду серьезного положения на Русско-Румынском фронте, необходимости экстренной поддержки революционных отрядов в Бессарабии, главнокомандующий Муравьев и его северные армии причисляются в распоряжение Румынской коллегии. Не сомневаюсь, что доблестные герои освобождения Киева исполнят свой революционный долг. Председатель Совнаркома Ленин».
Приказываю моей доблестной армии, моим дорогим товарищам, с которыми я разделял трехмесячную беспощадную борьбу с врагами революции, исполнить свой долг перед всемирной революцией. Все, кому дороги величайшие лозунги всемирного братства рабочих и крестьян, кто ненавидит капиталистов, царей и королей, все идите за мной со своими красными знаменами. Я уверен, что все вы, боевые товарищи, не покинете меня, своего старого вождя революционных армий. Главнокомандующий Муравьев» [4, т.1, С. 163-164].
Документ интересен тем, что представляет собой любопытную попытку наполнения старой формы новым содержанием. Во времена Великой войны для воодушевления войск принято было публиковать в приказах тексты поздравительных телеграмм высокого начальства или государя императора и верноподданнейшие ответы гг. командующих от лица возглавляемых ими войск (см. «Военная риторика Нового времени»). С этой практикой Муравьев, несомненно, был знаком. Новым элементом жанра следует считать призыв к войскам последовать за своим командующим. Ничего странного, учитывая все вышеизложенное в отношении порядков, принятых в Красной гвардии, в этом нет. В самом деле, московские и питерские красногвардейцы после взятия Киева вполне могли потребовать отправки по домам «для пополнения». Ситуация усугублялась объявлением общей демобилизации «старой» регулярной армии. «Наши революционные отряды сильно поредели», - признавал В.А. Антонов- Овсеенко [4, т.1, С. 164]. Судя по всему, текст телеграммы «Ильича» как раз и потребовался для того, чтобы придать авторитетность распоряжению главнокомандующего о передислокации его войск.
Несмотря на звонкую трескотню революционных фраз приказ производит впечатление абсолютной политической незрелости и «наивности» его автора. Это касается упоминания пресловутых «капиталистов, царей и королей», воспроизводящего, так и кажется, детскую считалочку «На златом крыльце сидели...». С какими «царями, королями» призывал бороться свое войско М.А. Муравьев остается загадкой.
Озабоченный неуклонным сокращением численности красногвардейских отрядов Муравьев счел необходимым с одной стороны подбодрить оставшихся надеждой на новые реквизиции и одновременно предостеречь от чрезмерного увлечения этой тактикой революционной борьбы, дабы сохранить боеспособность красных войск. Опыт боев на Украине, как показывает приказ главкома Южного фронта от 19 февраля 1918 г., пошел впрок. Грабить теперь предписывалось только «буржуев», проявляя классовую солидарность по отношению к «пролетариям».
«Советская армия есть армия народная, крестьянская. Конечно, победа ей обеспечена, ибо за ней стоят, поддерживая, миллионы обездоленных и угнетенных. В народном сочувствии залог победы советских войск, поэтому советская армия может быть только страшна угнетателям-эксплоататорам, банкирам и заводчикам. Трудовой же народ всегда может рассчитывать на ее помощь. Веками хищная буржуазия тянет соки из народа, грабит народное имущество. Но пришел час расплаты. То, что у народа было отнято, должно быть ему возвращено и употреблено в борьбу с его врагами. Со страхом и трепетом буржуазия ожидает прибытия советских войск. Рабочие же и крестьяне должны приветствовать наш приход, так как он несет им избавление от угнетателей. Борясь беспощадно с буржуазией, мы всеми силами в то же время должны помогать беднейшему населению. На
основании всего вышесказанного приказываю: 1) при реквизициях нужных для армии продуктов соблюдать осторожность, ни в коем случае не задевать интересов беднейшего населения. 2) Оказывать всяческое содействие окружающему беднейшему населению, делясь в случае нужды с ними своим добром. 3) Обижающих население рассматривать как изменников» [4, т.1, С. 164-165].
Налицо, таким образом, первые признаки «социальной политики», наметившиеся в военной риторике красных военных руководителей. Эта политика ревностно проводилась в жизнь, прежде всего, самим М.А. Муравьевым, немедленно по прибытии обложившим буржуазию Одессы 10-миллионным налогом. Его подчиненные не отставали от своего «старого вождя революционных армий». Отряды Муравьева, сформированные, в основном, из красногвардейцев Питера и Москвы, до Одессы дошли, уже основательно обросшие люмпенами и всяким сбродом, под влиянием которого быстро разлагались. «Они принесли с собой необычайную революционную активность, подвижность, решительность, энтузиазм, - писал в своих мемуарах Л.С. Дегтерев, - передали часть этих качеств революционным отрядам фронта, но вместе с тем они принесли с собой такое бесчинство, своеволие, разнузданность,... что этим немало содействовали отходу от революции отсталых и мало сознательных пролетарских масс Одессы» [48, С. 79]
Обращает на себя внимание, что главком обращался к своим войскам, как к «советской армии». Рабоче-Крестьянская Красная Армия (РККА), образованная декретом СНК[75] от 15 января 1918 г., на первых порах могла называться по-разному. Так, первым красным главковерхом Н.В. Крыленко вначале она мыслилась как Народно-Социалистическая гвардия, Революционная Социалистическая гвардия, Социалистическая гвардия, наконец, Народная социалистическая армия. Председатель Народного комиссариата по военным делам Н.И. Подвойский предпочитал названия Социалистическая революционная армия, Социалистическая армия. Встречались названия Народная армия, Красная социалистическая армия, Красная Народная гвардия, интернационально-социалистическая армия и даже «национально-социалистические полки», которые должны были «называться полками обороны социалистического отечества». Все эти наименования в конце декабря 1917 - начале января 1918 гг. в разных документах использовались параллельно.

Комиссары провинциального Румчерода[76] были немного шокированы хваткой «первого боевого командующего советскими войсками», распоряжения которого, по свидетельству того же Л.С. Дегтерева, заканчивались, как правило, угрозой объявления ослушников «вне закона». Нельзя сказать, что одесские комиссары страдали излишней интеллигентской мягкотелостью. Сам тов. Дегтерев, например, без ложного смущения признавал, что «расстрел саботажника... часто являлся самой необходимой вещью» [48, С. 57]. Дело было в том, что болезненное состояние Муравьева, судя по всему, прогрессировало настолько быстро, что он начинал представлять опасность для окружающих соратников. Дегтерев, например, решался оспорить распоряжение Муравьева, только заручившись поддержкой нескольких товарищей, «потому что каждый из нас в отдельности не мог быть уверенным за сохранение своей жизни в минуту свирепости Муравьева» [там же]. Очевидно, в подобную минуту абсолютной невменяемости Муравьевым был отдан знаменитый приказ вывести на безлюдный о. Тендер отряд одесских красногвардейцев, некстати замитинговавших и не пожелавших выехать на позиции, и бросить их без воды и пищи на произвол судьбы.
Трудно осуждать одесских рабочих, сохранявших и в горячке революции все черты типично одесского отношения к жизни, после того, как прочитаешь речь М.А. Муравьева, обратившегося к ним на митинге сразу же после своего прибытия в Одессу.
«Враги нарушили права человечества, разрушают Юг, расстреливают наших товарищей, идут на революцию. У кого есть социальная совесть, у кого есть революционная честь, все от повседневных забот к защите пролетариата, все под ружье! Откиньте все, не ждите, пока враг подойдет к Одессе, ибо вас назовут изменниками революции. О материальном обеспечении нечего беспокоиться. Везде, где я проходил, вопрос об уплате, об обеспечении семей всегда разрешался быстро и положительно. Я сумею заставить буржуазию дать все пролетариату. Сегодня требую от вас начать запись в батальоны, батареи и роты. Товарищи рабочие! Сегодня же объявите всем вашим товарищам по специальности запись в Красную гвардию. Вернитесь на заводы, дадите гудки, соберите ваших товарищей, передайте им привет от меня и начните запись. Все материальные вопросы будут улажены. Борьба идет беспощадно. Сами на себя надейтесь. Требую к работе всех. Буду сам объезжать заводы,
буду просить к себе представителей рабочих. Буду следить за организацией. Мои армии идут сюда. Они утомлены. Все вы должны стать под оружие» [48, С. 62].
«Нужны ли к этому какие-нибудь комментарии?» - задается далее вопросом Л.С. Дегтерев. Действительно более бессвязной речи трудно встретить в истории русской военно-революционной риторики. Сокращение длины фраз к концу речи указывает на нагнетание психологического воздействия; Муравьев, судя по всему, неспособный в силу переутомления или обострения болезни логически излагать свои мысли, явно стремился к эмоциональному «заражению» аудитории. Заметно также, что Муравьев весьма слабо представлял особенности этоса. Его неуклюжее выражение «товарищи по специальности» ясно свидетельствует, что рабочая аудитория была ему вовсе не знакома.
Однако, на первых порах его митинговая риторика, по свидетельству очевидцев, имела успех в Одессе. Помогала, очевидно, громкая «слава» и прикрываемая революционной фразой бесшабашность, дерзость и наглость прибывших с ним красногвардейцев. Силу влияния Муравьева на революционную массу, проявившуюся еще в дни красновского наступления на Петроград в ноябре 1917 г., отмечал и Л.Д. Троцкий: «Хлестаков и фанфарон, Муравьев не лишен был, однако, некоторых военных дарований: быстроты соображения, дерзости, умения подойти к солдату и ободрить его (выделено нами. - авт.)» [175, С. 251].
Говорить на митингах Муравьев любил. «Чаще устраивайте митинги и беседы с войсками, особенно с прибывающими, - рекомендовал он в разговоре «по прямому проводу» с товарищами из Воронежского ВРК[77] - подогревайте их революционный пыл. Мобилизуйте все агитационные силы, иногда слово бывает сильнее оружия» [52, т.1, С. 25]. Однако его весьма своеобразная, как мы видели, манера выражаться, исполненная патетики и открытого самолюбования, очень скоро приелась ироничным одесситам. В красногвардейские отряды рабочие вступали неохотно. На фронте более-менее отличались только отряды партийных организаций, как например 2-й Одесский отряд анархистов- террористов, которые зато требовали непомерных забот, постоянного внимания и льстивого признания их выдающихся революционных заслуг. Оттого вся военная риторика Муравьева в период недолгой борьбы с Румынией была нацелена, главным образом на обеспечение попол
нения воюющих отрядов. Даже в приказе, отданном перед решающими боями 24-26 февраля 1918 г., он не переставал агитировать население Одессы вступать в ряды его армии.
«Самый сильный оплот контрреволюции Киев пал под ударом революционных советских войск... Российская революция зажгла пожаром все народы мира, всюду труд восстал на капитал, мы в авангарде мировой революции и наш священный долг - подать руку помощи нашим братьям рабочим и крестьянам всех стран, борющихся за социальную справедливость и восставшим против многотысячелетних тиранов (выделено нами. - авт.)... Румынский пролетариат и трудящееся крестьянство, стонущие под игом бояр и капитала, ждут нас на помощь; их дружины действуют совместно с нашими революционными войсками за право и свободу пролетариата и всемирное братство. Всех, всех, кому дороги судьбы нашей революции, у кого горит в груди пламенный революционный порыв, кто жаждет мести за грубое вмешательство румынских бояр в наше внутреннее дело, кто горит жаждою мести и будет против насилия капиталистов, всех, кто ищет выхода своим революционным чувствам - призываю под красные знамена - организуйтесь в отряды, батальоны и все идите в мои славные революционные ряды. Все вперед, на весь мир тиранов и капиталистов, дабы взошло солнце нашей правды, торжества труда. Да здравствует всемирное братство, да здравствует всемирная революция, да здравствует советская власть во всей вселенной» [4, т.1, С. 167-168].
Перед нами ярчайший образчик действия социального пафоса в военной риторике «эпохи красногвардейской атаки на капитал». Ключевое слово речи - революция - даже в приведенном отрывке употреблено вместе со словоформами 9 раз! Поражает размах оратора, призывавшего сражаться не менее как за всемирное братство и установление соввла- сти во всей вселенной. Вот уж где полностью реализовалась склонность Муравьева выражаться «высоким штилем». Речь переполнена метафорами и громогласными эпитетами: «славный», «священный», «пламенный» так и сыплются.
Уже в первые месяцы Гражданской войны в красной военной риторике начался складываться миф о «мировой революции», ради которого стоило приносить самые тяжелые жертвы. Собственно говоря, ничего другого большевикам просто не оставалось. После победы революции законы пропаганды настоятельно требовали положительных идеалов. Большевикам, затратившим в свое время массу усилий для разложения русской регулярной армии, твердо убежденным в справедливости слов своего пророка о том, что «рабочие не имеют отечества[78]», было очень трудно на следующий день после октябрьского переворота начать убеждать солдатскую массу в необходимости жертвенной защиты «социалистического отечества». Да и сам концепт «отечество» является, как мы помним, принадлежностью патриотического и национального пафосов общественной речи, которых большевики старательно чурались. Поэтому место еще недавно оплевываемого отечества в коммунистической пропаганде закономерно занял образ мировой революции.
Справедливости ради следует признать, что почти все большевистские лидеры сами были свято уверены в близости этого светлого события. Антонов-Овсеенко, например, в разговоре с Румчеродом так ориентировал в международной обстановке одесских коммунистов: «...на внутреннем фронте все складывается в нашу пользу. На внешнем: - Берлин и Вена - восстали и восстановлена там Советская власть (выделено нами. - авт.). Вся Германия загорелась от Великой Российской революции и мы накануне похода на Берлин, дабы совместно с демократиями мира покончить с капиталом» [48, С. 25].
В речи Муравьева удлинение периодов, наполненных многочисленными стилистическими фигурами, позволяет оратору сосредоточиться на главном: нагнетать эмоции, услаждая слух аудитории. Самое длинное предложение речи содержит 59 (!) слов. Ни о каком осознании смысла фразы говорить в этом случае, естественно, нельзя. Слушатель успевал воспринять только начало периода, забывая его, когда оратор доходил до конца. Поэтому оратору чрезвычайно важно было компенсировать могущую возникнуть неудовлетворенность слушателя от ускользания смысла речи обильным употреблением средств выразительности, звонкой фразой на протяжении всего периода. Удовольствие слушателя от звучных оборотов речи, радость от узнавания привычных, хорошо знакомых ему «революционных» слов и выражений работали на оратора, обеспечивая положительный эмоциональный фон аудитории, когда дело доходило до венчающих речь лозунгов- призывов.
* * *
Уместно привести два наблюдения об особенностях звучания и восприятия революционной речи аудиторией начального периода Гражданской войны. Первое принадлежит Н. Редену, подметившему как стремился выражаться народ, начиная с первых дней Февральской революции: «В крестьянах, не умевших читать и писать вдруг развилась непомерная любовь к иностранным словам. Они считали простой язык признаком смирения, не подобающим свободному гражданину, и предпочитали пользоваться тяжеловесными терминами, значения которых не понимали (выделено нами. - авт.). Моему дяде, оставлявшему в связи с новым назначением свой пост, передали пространный документ, подписанный всеми солдатами полка. Документ подразумевал положительную оценку его деятельности и начинался следующими словами: «Гражданин полковник, Вы - лев нашей Конституции!..» [151, С. 78].
Другой забавный эпизод - разговор с муравьевскими красногвардейцами - приводится упоминавшимся комиссаром Румчерода Л.С. Дегте- ревым. «Прошу караул... пропустить меня в комендатуру. Нельзя! - грубо отвечает один. Надо сначала спросить мое удостоверение, а потом говорить, - разъясняю я ему. Да что там. Сказано нельзя, да и все тут...
Достаю свой мандат и настойчиво сую ему в руку. Да вы прочитайте сначала...
«М-мы-ан-ды-ат... Э, да у него мандат! Конечно можно! И он дальше не стал читать, что за мандат: «Раз мандат, значит можно!» - повторил он» [48, С. 61].
В этих двух наблюдениях скрыта формула успеха революционных ораторов. Выступая перед малообразованной, «темной», как тогда любили говорить, аудиторией, они строили речь таким образом, чтобы фокусировать внимание на опорных понятиях — известных, безошибочно узнаваемых и безоговорочно принимаемых слушателями. Большевики были величайшими прагматиками, они прекрасно понимали, что одной ораторской речью невозможно мгновенно решить задачу воспитания массы. Зато такой речью можно манипулировать сознанием массы, постепенно приучая ее доверять оратору. Этой же цели служило и уснащение речи многочисленными средствами выразительности, которые создавали у массы иллюзию присутствия на неком речевом празднике, революционном карнавале, до которого всегда так было охоче простонародье.
Доверие интеллигентным лидерам большевиков купить было нелегко. Масса была болезненно чувствительна к «происхождению» оратора. Бывшему подполковнику Муравьеву, например, это сильно вредило в глазах рабочих, и одесские комиссары вынуждены были прикладывать немало усилий, чтобы убедить пролетариев, что революции со стороны Муравьева опасность не угрожает. Но зато раз завоеванное доверие обеспечивало оратора кредитом некритичного восприятия его идей, простираясь в ряде случаев до явного обожания и самоотверженной верности. Опираясь на самые низменные побуждения аудитории, на первых порах избегая идти против настроений толпы, большевистские ораторы постепенно формировали в сознании своих слушателей ярко эмоционально окрашенную «революционную» концептосферу, основанную на предельно мифологизированном, «черно-белом» восприятии мира. «...Не было ни времени, ни возможности углублять политзнания в массах, - вспоминал один из армейских большевиков, - важно было завоевать умы, увлечь массу за собой (выделено нами. - авт.), а это возможно было лишь зажигательной митинговой речью, «бьющей» в определенном направлении» [106, С. 163].
Эффект воздействия метафоризированной, образной речи митинговых ораторов описал еще в XVII в. Джон Локк в трактате «О воспитании разума». «Одно дело правильно мыслить, - писал английский философ, чьи идеи питали впоследствии многих мыслителей, - а другое дело уметь излагать надлежащим образом, с достаточной ясностью и достаточным эффектом свои мысли - правильные или неправильные - другим. Хорошо подобранные сравнения, метафоры и аллегории, в соединении с методом и порядком, производят этот эффект лучше, чем чтобы то ни было, так как, будучи заимствованы от объектов уже известных и для разума уже привычных, они воспринимаются немедленно, как только они высказаны, и...люди думают, что и предмет благодаря этому становится понятным... Такие заимствованные и метафорические идеи могут следовать за реальной и неоспоримой истиной, могут оттенять ее, если она найдена; но они ни в коем случае не должны становиться на ее место и приниматься за нее. Если все наше изыскание не пошло дальше сравнений и метафор, то мы можем быть уверены, что скорее фантазируем, чем знаем,., довольствуемся тем, что доставляет нам наше воображение (выделено нами. - авт.), чем [реальные] вещи» [110, С. 268].
Воздействие риторически разработанной речи митингового оратора на воображение неискушенных слушателей оказывается далеко не безобидно. «Воображение, - пишет в другом месте Локк, - этот курти- зан, знает столько приемов обмана, столько способов придать окраску, видимость и сходство, что человек, который не остерегается принимать что-либо, кроме самой истины,., обязательно попадет в сети... Это почти уничтожает то большое расстояние, которое существует между истиной и ложью, почти сводит его на нет (выделено нами. - авт.); когда же истина и ложь оказываются столь сильно сближенными, то вопрос, что должно быть принято за истину, решается страстью, интересом и т.п.» [110, С. 268].
Именно такая подмена истины ложью, мышления воображением, реальности метафорой, «бьющей в определенном направлении» и имела место в истории русской революции. Когда истина и ложь усилиями митинговых ораторов, активно услаждавших слух и разжигавших воображение аудитории, в общественном сознании сблизились, дело, как известно, решилось исключительно практическим интересом, который на российском пространстве принял форму земельного вопроса, вне которого не рассматривалась никакая истина. Не отставала от «интереса» и «страсть», выливавшаяся в формы необыкновенной, слепой привязанности масс к своим лидерам.
Таким образом, с первых дней революции на российском риторическом пространстве возникли основания для появления ростков феномена «вождизма». В окружении главнокомандующего по борьбе с контрреволюцией В.А. Антонова-Овсеенко людей с бонапартистскими задатками было немало. Это дало основания С.Т. Минакову говорить как о широко распространившемся в годы революции и Гражданской войны ожидании «Наполеона», так и о вольном или невольном стремлении целого ряда советских военачальников соответствовать этому образу.
В военной риторике «эпохи красногвардейской атаки на капитал» преобладал жанр вдохновляющей митинговой речи. Митинги были практически единственной формой партийно-политической работы; на них решалась масса проблем: от ориентировки в военнополитической обстановке до обсуждения «утилитарных» вопросов: «перед выборами, для поднятия революционного и боевого настроения, для ликвидации какого-либо конфликта и т.д.» [106, С. 163-164].
Убеждающая, аргументированная речь в это время в военной риторике практически не употреблялась. Усилия военных ораторов не простирались далее приведения войск в требуемое задачами момента настроение - самое нестойкое психологическое явление. Поэтому боевой дух красногвардейской массы, к тому же не очень твердой в марксистской идеологии, подвергался резким колебаниям в зависимости от изменений в боевой обстановке. На наш взгляд, во многом именно этим объясняется чрезвычайная «нервность» революционных войск.
Все это вкупе с низкой дисциплинированностью и слабой организацией красногвардейских отрядов привело к тому, что после прекращения немцами 18 февраля 1918 г. состояния перемирия советские войска неудержимо покатились под натиском противника на восток. «...Громадный путь отступления, - признавал В.А. Антонов-Овсеенко, - мы проделали с чрезвычайной, почти рекордной быстротой» [4, т.2, С. 5]. Немецкая угроза и организация сил внутренней контрреволюции настоятельно потребовали от большевиков поиска новых подходов в вопросах организации вооруженных сил и в тактике ведения вооруженной борьбы. Необходимость новых подходов стала ощущаться и в военной риторике большевиков. 
<< | >>
Источник: Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России.. 2012

Еще по теме type="1"> Риторика «эпохи красногвардейской атаки на капитал»:

  1. type="1"> Школа как институт социализации
  2. type="1"> Особенности моделирования в группах активного обучения
  3. Основы риторики
  4. СОФИСТИКА И РИТОРИКА В АФИНАХ
  5. Риторика. Филология. Литература
  6. Зверев С. Э.. Военная риторика Новейшего времени. Гражданская война в России., 2012
  7. §29. Софистическая этика и риторика
  8. §63. Риторика и учение об искусстве. Отношение Аристотеля к религии
  9. Введенская Л. А.. Риторика и культура речи, 2012
  10. Расцвет риторики; первые софисты
  11. О.З. Муштук. ОСНОВЫ ОБЩЕЙ РИТОРИКИ: Учебнометодический комплекс., 2008
  12. Риторика этой экономической науки248 Дейдра Макклоски
  13. СМЕНА ЭПОХИ
  14. СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ
  15.  Начало Петровской эпохи
  16.  ЛИЦА И ЛИЧНОСТИ ЭПОХИ
  17. ВЫДАЮЩИЕСЯ ЛЮДИ ЭПОХИ
  18.     Аромат эпохи
  19. Раздел 9. Культура эпохи Возрождения
  20. Глава 9 'Культура эпохи Возрождения