ФОНЕТИЧЕСКИЙ звуко-буквенный разбор слов онлайн
 <<
>>

1.2. Семиотико-функциональный метод исследования языковой категории субъекта

Основой, методологической базой в нашем исследовании становится семиотико-функциональный метод. Он имеет свои истоки, различные трактовки и реализации, которые варьируются в зависимости от того или иного ракурса приложения и в совокупности, по принципу дополнительности Нильса Бора[1], составляют единую научную парадигму в исследованиях языка.

Н.Н. Болдырев, называющий сам метод «функционально-семиотическим», напоминает: «Один из незыблемых постулатов лингвистики гласит, что каждый язык представляет собой не только и не столько статическую систему отражения внешнего мира, его семантическую модель, сколько и прежде всего средство коммуникации, орудие речевой деятельности, что даже системный аспект языка обязательно отражает его функциональный потенциал и признаки его реального функционирования» [Болдырев 2001, 382]

Рассмотрим основные постулаты этого метода, отталкиваясь от положений одного из первых его адептов - немецкого психолога и лингвиста - Карла Бюлера, который в своем фундаментальном труде «Теория языка» писал: «Конечная цель настоящей книги - показать, что научным источником такой теории является сематология, и продемонстрировать, каким образом общая теория знаков может реализоваться в современном духе на материале такого поразительно многостороннего механизма, каким является язык» [Бюлер 2000, 6-7].

К. Бюлер изначально рассматривал язык как инструмент (органон), данный человеку для произведения деятельности, организованный самим “homo faber” (производителем орудий) для осуществления трех основных функций: «знак оказывается полифункциональным (имеет три функции): это символ в силу своей соотнесенности с предметами и положениями вещей, это симптом в силу своей зависимости от отправителя и это сигнал в силу своей апелляции к слушателю, чьим внешним поведением или внутренним состоянием он управляет» [Булыгина 2000, XIX].

Выделение у К. Бюлера трех функций языка: 1. Репрезентативной; 2. Экспрессивной и 3. Апеллятивной — коррелирует с функциональной схемой речевого акта Р. Якобсона, который, как известно, выделял, в зависимости от параметров коммуникативного акта (помимо коррелирующих), шесть функций, составляющих парадигму функций «языка - речи»: 1.

Референтивную; 2. Эмотивную; 3. Конативную; 4. Фатическую; 5. Поэтическую; 6. Метаязыковую [Якобсон 1975].

С тех пор считается, что осуществление этих функций имманентно присуще каждому коммуникативному акту, будь то высказывание или текст.

Такой подход, несомненно, можно рассматривать как интеракциональный, с одной стороны, и телеологический — с другой. Интеракциональность такого подхода проявляется в учете «фактора адресата» [Арутюнова 1981]. «Повторное открытие партнера по речи, - как пишет

Элизабет Штрекер в предисловии к переизданию «Аксиоматики», — представляет собой специальную заслугу К. Бюлера перед лингвистикой» (Цит. по [Булыгина 2000, XIX] - выделено нами -А.Ч.).

Модель канонической речевой ситуации, необходимыми элементами которой являются говорящий, слушающий и предметы (и положения вещей), о которых идет речь, в трактовке К. Бюлера предполагает, «что говорящий и слушающий не являются какими -то периферийными элементами, частью того, о чем может сообщаться; они занимают в речевой ситуации свои собственные позиции, так или иначе отражающиеся в высказывании, а в некоторых случаях выступающие на первый план. Здесь мы можем говорить о «субъект-объектных отношениях» и «субъект-субъектных» отношениях [Петренко 1988], первые из которых соответствуют репрезентативной (дескриптивной) функции, а вторые - апеллятивной (по Бюлеру), конативной (по Якобсону), аргументативной (по К. Попперу [Поппер 1983] и О. Дюкро [Ducrot 1976]), а также интерперсональной функции (см. [Алферов 2007]).

Особые позиции участников речевой ситуации предопределяют связь знака не только с предметами и ситуациями, о которых сообщается в высказывании, но и с каждым из них.

Таким образом, смысл любого речевого высказывания есть производная от сопряжения интенциональностей и импликаций (речевых намерений и умозаключений) взаимодействующих речевых субъектов по поводу референта.

Помимо социодиалогического подхода, для нашего исследования имеет большое значение когнитивная ипостась субъекта, его интеллектуальная деятельность, связанная, несомненно, с обществом, с его языковой картиной мира (ЯКМ) и во многом определяемая той же ЯКМ. Принимая во внимание

достаточно содержательные и ёмкие работы по данной проблематике [Коськина 2004; Магировская 2009; Мерлин 2006; Шкайдерова 2007], остановимся на двух противоположных, на первый взгляд, исследованиях, предметом которых является семасиологическая и ономасиологическая ипостаси субъекта. Первая работа посвящена проявлению субъекта в языке при его, возможно, максимальной имплицитности, невыраженности, но реализации в различных средствах выражения, а главное - в слове [Бубнова 2008]. Вторая работа [Никитина 2006] представляет «образ-концепт “человек”» как объект широкого семантического исследования, как неотъемлемую часть когнитивного восприятия языковой картины мира: «человек как субъект и объект языковой концептуализации»; «образ - концепт “человек” в русской языковой картине мира» и т.д. [Там же: 3-5]. Останавливаясь на анализе современной антропологической семантики, Л.Б. Никитина подчеркивает многообразие подходов и аспектов науки о человеке в языке: от В. фон Гумбольдта до « компьютерной метафоры» когнитивной семантики, в основе которой лежат идеи когнитивной психологии, изучающей процессы, связанные с познанием мира человеком: процессы получения, хранения и обработки информации (см. [Fodor 1986]). Одним из пунктов исследовательской программы Л.Б. Никитиной является «стереотипизация человека разумного в русской языковой картине мира», причем «разумный» нужно воспринимать терминологически как «sapiens», а не аксиологически, т.к. оценочность рассматривается отдельно как категориальная семантическая черта образа-категории «homo sapiens» в русской языковой картине мира, в частности, способы ее выражения в русском языке, например, отражение в языковом образе-категории «homo sapiens» оценочной дихотомии «умный - глупый» и т.д.

В этом аспекте работа Л.Б. Никитиной участвует (а может быть, и превалирует) в когнитивнодескриптивной парадигме, в основе которой лежит «воссоздание» русской языковой картины мира (РЯКМ), содержащей именно «образ-категорию» человека во всех его ипостасях. «Стереотипизация» такого образа легко позволяет выделять семантические блоки или поля, характеризующие человека (как в роли субъекта, так и объекта), например: «Способы выражения интеллектуальной сферы человека» или образ категории «homo sapiens» в речевом жанре «порицание» (одобрение)» и т.п. Неслучайно иллюстративным материалом выступают в основном фразеология и паремии. Действительно, они представляют зафиксированные в «языке-речи» узуальные и стабильные оценочные номинации «homo sapiens». Следует отметить, что эта идея созвучна современным представлениям о «роли личности» в коммуникации, в частности, и весьма популярным в настоящее время идеям Э. Бенвениста [Benveniste 1966], Г. Гийома [Гийом 1992], В.Г. Колшанского [Колшанский 1975], Ю.С. Степанова [Степанов 1981а], К. Кербрат-Ореккиони [Kerbrat-Orecchioni 1980; 2002] и др. о пронизывающей весь язык «субъективности».

Здесь уместно упомянуть также одного из прародителей семиотики —

Ч.С. Пирса и его представление о семиозисе — динамическом процессе образовании знака. Ч.С. Пирс, как известно, отличается тем, что одним из главных компонентов структуры знака считал (наряду с означающим и означаемым, как и у Ф. де Соссюра [Соссюр 1990]) Интерпретанту как внутреннее свойство знака быть интерпретированным [Пирс 2000]. Именно интерпретанта как «внутренняя форма» знака определяет связь между означаемым и означающим для взаимодействующих субъектов речи. Возникающая «здесь и сейчас» интерпретанта как результат импликативной (выявляющей смысл) деятельности «интерпретатора» (по Ч. Моррису [Morris 1946]) постепенно входит в узус, а затем и в норму языка, превращаясь в «символ» - конвенциональный знак. Как отмечает У. Эко, «знак, вызывая ряд непосредственных реакций (энергетических интерпретантов), постепенно создает некую привычку (a habit), некую регулярность поведения у интерпре - татора (или пользователя) этого знака.

Поскольку привычка — это «склонность... вести себя сходным образом при сходных обстоятельствах в будущем», окончательный интерпретант знака — это и есть данная привычка.

Иными словами, соотношение между значением и репрезентаменом («телом знака», по Пирсу - А.Ч) приобретает форму закона (закономерности)» [Эко 2007, 321].

К. Бюлер выдвинул «Принцип абстрактивной релевантности», сущность которого заключается в следующем: «Когда в роли знака-носителя смысла выступает чувственно воспринимаемая hic et nunc вещь, то с выполняемой ею семантической функцией не должна быть связана вся совокупность ее конкретных свойств. Напротив, для ее функционирования в качестве знака релевантен тот или иной «абстрактный момент» (Цит. по [Булыгина 2000, XX]). Выделение релевантных признаков «вещи» и высказывания о ней сегодня развивается в «Теории прототипов» Э. Рош и Дж. Лакоффа [Лакофф 2004]), «Принципе релевантности» [Grice 1979], «Теории релевантности» [Sperber 1989] и др.

В связи с вышесказанным вновь обратимся к семиотической концепции

Ч.С. Пирса. Как и К. Бюлер, Ч.С. Пирс выделял три функциональных типа знака, в зависимости от различия в основании для их семиозиса, т.е. в интерпретанте. Знак-икона основывается на изоморфизме со своим означаемым (фотография, карта, в языке - ономатопея); знак-индекс в основе своей интерпретанты имеет указание (направляющая стрелка, указательные слова и т.п.). Такой знак полностью ситуативен (прагматичен) и зависит от контекста и ситуации [Kerbrat-Orecchioni 2002]. Индекс близок симптому, и его импликация (извлечение смысла) действует по принципу «если А, то Б» и часто зависит от ситуации (интерпретации и аксиологии). Например, движение головой вверх и вниз в русском и французском обиходе означает «да», а в болгарском - «нет», в восточном этикете не принято сидеть перед собеседником нога на ногу (показывать свои подошвы - оскорбительно для окружающих), так же как и смотреть «глаза в глаза» собеседнику) и т.п. В языке универсальным дейктиком (указателем, маркером) является просодия и, в частности интонация («экспрессия в голосе и в языке» по К.

Бюлеру)

[Александрова 1987; Бюлер 2000, 8; Потапова 2003; 2006; Торсуева 1979]. В языке знаки-индексы не имеют, как правило, постоянной референции. Их референт существует «здесь и сейчас», теряя референциальную связь с обозначаемым вне ситуации их релевантной актуализации в речи. Это дейктические номинации (указательные слова) «я», «здесь», «сейчас», «вчера», «накануне» и т.д. Такие слова часто называют «относительными» или «синсемантическими» [Гулыга 1967; Соломоник 1995]. Однако дейктическую функцию указания на те или иные аспекты коммуникации могут выполнять и так называемые «слова речи»: междометия, частицы, модусные глаголы, наречия и проч. [Алферов 2001]. Их канонизация и роль в речевом поведении [Стернин 2000; Карасик 2008; Шаховский 2008] зависит часто от

«регулярности поведения» и в основе своей получает конечную интерпретанту, приближаясь к символу. И наконец, интерпретанта знака-символа основана на «привычке» или «договоренности» в рамках того или иного этно- или социостереотипа, что Ф. де Соссюр и называл «конвенциональностью» знака. Границы между знаками подвижны, и, как показано выше, знак-индекс может приближаться к символу, или наоборот такие полнозначные слова, как «свобода», «равенство», «братство», как и определенные речевые стратегии, могут аксиологически указывать, например, на политическое кредо или речевое поведение языковой личности [Караулов 2007; Г ришаева 2009].

Задолго до создания «Теории речевых актов» [Austin 1970; Searle 1972], современных попыток структурирования диалога [Борисова 2007] и речевого взаимодействия [Roulet 1985] К. Бюлер, как провидец сегодняшнего подхода к дихотомии Ф. де Соссюра о языке и речи, не отвергая её, предлагает трансцендентальный подход к проблеме такого разделения.

Уже в наши дни Н.Н. Болдырев пишет: «...при функционально - семиологическом подходе язык выступает как единый объект - язык-речь, что позволяет учитывать взаимодействие двух его аспектов: статического и динамического, системного и функционального (деятельностного)» [Болдырев 2001, 387].

К. Бюлер в «Теории языка» выделил четыре состояния в существовании языка в действии: I.1 Речевое действие (РД), I.2 Речевой акт[2] (РА), II.1

Языковое произведение (ЯП), II.2 Языковая структура (ЯС) [Бюлер 2000, 50 и след.].

Схематично К. Бюлер указывает на взаимодействия между ними:

Таблица 2. Взаимодействие структурных уровней языка (по К. Бюлеру)

I. II.
1. РД ЯП
2. РА ЯС

где 1. - действия и произведения на низшей ступени формализации;

2. — акты и структуры на высшей ступени формализации;

I. — соотнесенные с субъектом;

II. — отвлеченные от субъекта и поэтому межличностные.

В качестве примера низшего уровня К. Бюлер приводит следующий анализ, приводящий его в конце концов к фразеологии и паремиям: «Сначала обратимся к речевому действию и к языковому произведению. Я не знаю, действительно ли Цезарь сказал однажды Alea jacta est («Жребий брошен») или сказал ли Лютер в Вормсе Hier steh ichimd kann nicht anders («Ha том я стою и не могу иначе»). По-моему, эти высказывания повторяются вслед за их авторами как примеры, представляющие интерес с точки зрения их речевого характера, почти так же, как и история с Колумбовым яйцом. Плутарх рассказывает об остановке Цезаря у реки Рубикон и внутреннем колебании полководца. Далее цитирую: «Наконец, как бы отбросив размышления и отважно устремляясь навстречу будущему, он произнес слова, обычные для людей, вступающих в отважное предприятие, исход которого сомнителен "Пусть будет брошен жребий!" — и двинулся к переходу». Таким образом, Цезарь не проявил изобретательности, он употребил «обычный призыв», который с тех пор ассоциируется у всех латинистов со смелостью Цезаря. Какой же должна быть лингвистика речи, если принять во внимание, что высказывания Цезаря и Лютера занимают определенное место в этой системе?

Оба высказывания можно было бы снабдить ценными биографическими (историческими) комментариями и отразить в предметном каталоге отдела лингвистической литературы. Пытаясь понять сущность проблемы, можно было бы действовать более решительно и подумать вообще о роли слова в человеческой жизни, о его влиянии на судьбу говорящего других лиц, о прославлении дипломатов, разоблачении глупцов и его превращении во фразеологизм. Крылатое выражение имеет речевой характер независимо от того, является ли оно вокабулой, предложением, идиомой или пословицей. Мы приблизимся к цели, слегка сместив акцент с судьбы человека на сами слова. Каждое фразеологическое и нефразеологическое выражение можно интерпретировать как человеческий поступок, ведь каждое конкретное высказывание связано с другими сознательными действиями данного человека. Оно стоит в одном ряду с поступками и само является поступком» [Бюлер 2000, 52-53 - выделено нами -А.Ч.].

Если речевое действие и речевой акт прагматичны и ситуативны (и прежде всего связаны с говорящим субъектом), то языковое произведение, по Бюлеру, приравнивается к предложению, и в его представлении «происходит освобождение предложения от речевой ситуации» [Там же: 54- выделено нами - А.Ч.].

Итак, речевое действие рождает речевое произведение - предложение (по К. Бюлеру). Различие между ними составляет соотнесенность с субъектом. Речевое действие обязательно имеет автора и, как правило, ссылку на это авторство. Речевое произведение (напр., устойчивое выражение — фразеологизм или паремия), как и любое другое вновь созданное РП,

приобретает статус предложения, оторванного от конкретного автора и конкретных условий его произведения и воспринимаемого исключительно из знаний языковой структуры (ЯС), т.е. синтаксических и других грамматических правил того или иного языка. Здесь структура и её конвенциональность выходят на первый план и обладают исключительными признаками и свойствами именно этого языка, начиная с фонетики и фонологии и кончая синтаксическими связями, порядком слов и т.п. В поддержку тезиса об «освобождении предложения от ситуации» К. Бюлер апеллирует к идее имманентизма признанного структуралиста - Ф. де Соссюра («Язык в себе и для себя»), не забывая о другом его изречении: о «единении смысла и акустического образа», подтверждая тем самым, что «семантические отношения действительно составляют объект, называемый “язык”» [Бюлер 2000, 57]. Однако, включая семантику в язык (план содержания), К. Бюлер неизбежно должен предположить и возможность разной интерпретации (см., напр. [Растье 2001]), которую он как бы оставляет в стороне. Процесс соединения синтактики и семантики развивается в современных исследованиях несколько иначе: «Центром... языка является предложение. Исходя из

высказывания как центра, исследователь с помощью «челночной процедуры» совершает операции абстрагирования от синтаксиса к семантике, от семантики снова к синтаксису и обратно, пока — в процессе расширяющейся абстракции — не установит, по крайней мере, гипотетически, все связи семантики и синтаксиса, т. е. систему в целом» [Степанов 1981 б, 9]. Здесь, на наш взгляд, необходимо уточнение, внесенное К. Бюлером, отделявшим лексическое значение от синтаксического (слово и предложение). К Бюлер, будучи психологом, представлял иерархию языка как минимум в двух значимых единицах — слове и предложении (ср. [Залевская 2005]): «Первый класс

языковых структур и соответствующих установлений как бы преследует цель разорвать мир на части, расчленить на классы вещей, процессов и т.д., разделить на абстрактные аспекты, каждый из которых коррелирует со знаком, в то время как второй класс стремится заранее предоставить знаковые средства для конструирования того же самого (репрезентируемого) мира на основе отношений» [Бюлер 2000, 70]. Здесь, по словам Г.А. Золотовой, «складываются предпосылки анализа предложения, обобщающим результатам которого предстоит вылиться в систематическую классификацию синтаксических моделей».

Предпосылки эти следующие:

1) . Должен быть установлен уровень абстракции, на котором языковые элементы становятся синтаксически релевантными.

Знаменитая экспериментальная фраза Л.В. Щербы «Глокая куздра штеко будланула бокра и куздрячит бокренка», многократно толковавшаяся лингвистами, ценна и тем, что дает четкое представление о границе между лексикой и синтаксисом. Грамматичность этого предложения позволяет понять, что речь идет о действиях одного живого существа по отношению к другому и его детенышу. Оставшееся неизвестным относится к лексике, к индивидуальным лексическим значениям. Известное содержит достаточную информацию о категориально-семантическом значении компонентов, организующих синтаксическую конструкцию. Это и есть уровень синтаксической релевантности.

2) . На этом уровне и выделяются компоненты предложения как части целого, являющиеся одновременно носителями структурных и семантических значений...» [Золотова 1988, 54].

Таким образом, с тем чтобы передать конкретную мысль собеседнику, говорящий должен не просто использовать данное слово как языковой знак в закрепленном за ним значении, но и определенным образом подстроить это значение под выражаемую мысль, т. е. сформировать его функциональное значение (смысл) с помощью конкретных языковых средств: грамматического значения этого слова, лексического и грамматического значений других, сочетающихся с ним слов, типа синтаксической конструкции и т.п. Иначе говоря, необходим переход «от таксономических классификаций к сущностям иного рода — высказываниям[3]» [Там же: 17]; см. тж. [Болдырев 2001, 386; Золотова 1988; 2001].

К. Бюлер настаивает на том, что языковая структура (ЯС) отрывается от субъекта, она «межличностная («социальна» - по Соссюру). И если речевой акт (РА) по природе своей индивидуален и ситуативен (сегодня мы бы сказали — прагматичен, окказионален, “token” в отличие от “type” - по Пирсу), то «теория структур, выведенная прежними методами из подлинной модели языка как органона, а тем самым из объективной трактовки языка и сопряженного с ней социального характера языка, должна логически предшествовать или по крайней мере быть логически рядоположной ориентированной на субъект теории актов» [Бюлер 2000, 66].

В таком ракурсе весь «инструментарий» системы языка, его элементы и категории направлены на достижение конкретной цели, а именно «сематологической релевантности» (по К. Бюлеру), т.е. сочетание элементов системы (ЯС) и их функций зависит от целей сообщения в соответствии с ситуацией и интенциональностями партнеров по коммуникации.

Принципиальным средством объединения двух типов отношений — парадигматических и синтагматических — К. Бюлер считал «поле», пришедшее в языкознание из психологии. Психологи прежде всего связывали «поле» с внутренним лексиконом [Залевская 2000] и ассоциативными связями. Причем, как отмечает А. Р. Лурия, выделяются два основных типа ассоциаций - внешние и внутренние, доказанные различными экспериментами (см. тж. [Разумное поведение 2008; Когнитивные исследования 2006; 2008]).

А.Р. Лурия пишет: «Под «внешними» ассоциативными связями обычно понимаются «ассоциации по смежности», когда данное слово вызывает какой- либо компонент той наглядной ситуации, в которую входит названный объект (такие ассоциативные связи, как «дом — крыша», «собака — хвост», «кошка — мышь» и т.д. могут служить примером подобных «внешних» ассоциативных связей).

Под «внутренними» ассоциативными связями понимаются те связи, которые вызываются включением слова в определенную категорию («собака — животное», «стул — мебель», «дуб — дерево»). Эти ассоциации в классической психологии назывались «ассоциациями по сходству» или «ассоциациями по контрасту». Легко видеть, что в этом исследовании непроизвольно всплывающие словесные связи отражают те особенности сенсорного, нагляднодейственного или «категориального» мышления...» [Лурия 1998, 96].

Однако, по выражению А.Р. Лурии, «совершенно очевидно, что подобные попытки понять порождение целого связного высказывания из отдельных денотативных или коннотативных значений слова несостоятельны: ни обозначение, ни обобщение предметов, действий и свойств, ни актуализация «смысловых полей», стоящих за словом, еще не приводят к появлению связного высказывания, основной формой которого является фраза» [Там же: 156].

Тем не менее, на метауровне именно полевый принцип получает развитие в современной функциональной лингвистике (см., напр., [Бондарко 2002]). В отношении элементов и категорий языка такой функциональный подход,

будучи телеологическим, представляется как ономасиологический (от функции к элементу как средству её удовлетворения). Такой подход объединяет разноуровневые элементы языка в функционально-семантические поля (по А.В. Бондарко). А.В. Бондарко отмечает: «При рассмотрении аспектов

дифференциации и интеграции различных типов категорий и разрядов в сфере грамматики может быть использовано понятие «категориальное единство». Это понятие в предлагаемом истолковании охватывает билатеральные категории, классы и разряды, а также выделяемые на семантической основе поля, включающие различные грамматические и лексико -грамматические структуры в сочетании с элементами «строевой лексики» (ср. функциональносемантические поля аспектуальности, темпоральности, таксиса, персональности, качественности, локативности, бытийности, посессивности и др.).

Понятие «категориальное единство» отражает широкую сферу категоризации, в которой реализуется взаимодействие компонентов грамматического строя. В системе категоризации важную роль играют межкатегориальные связи, постепенные переходы и частичные пересечения системных объектов; одно из понятий, интегрирующих различные типы анализируемых отношений, — «полевые структуры» [Бондарко 2009, 21-22].

Далее он выделяет единства трех типов: а) грамматические, б) лексикограмматические и в) функционально-семантические категориальные единства:

1) . Грамматические категории и содержательно-структурные типы синтаксических конструкций;

2) . Части речи и выделяемые в их составе лексико-грамматические классы, а также более дробные разряды;

3) . Семантические категории в их языковом выражении (в разрабаты- ваемой А.В. Бондарко модели функциональной грамматики — функциональносемантические поля).

Языковая категория субъекта может рассматриваться, например, в рамках функционально-семиотического поля персональности как совокупность «категориальных единств» трех вышеперечисленных типов, коррелирующих с языковыми элементами разной знаковой природы.

Говоря о важности учета межкатегориальных связей, взаимодействия лексико-грамматических форм, нельзя не вспомнить (без чего функциональносемиотический подход остался бы неполным) три концепции, позволяющие структурировать столь разнообразные средства и их отношения.

Во-первых, это тезис (интегрирующий) Ю.С. Степанова, который вслед за Э. Бенвенистом [Бенвенист 1974], Г. Гийомом [Гийом 1992] и др., подчеркивает: «Принцип антропоцентризма имплицитно содержится и в концепциях, основанных на «центральной роли синтаксиса», поскольку их подлинной основой является не столько синтаксис вообще, сколько синтаксис высказывания, анализируемого в конкретной ситуации.

Наконец, этот принцип получает эксплицитное выражение в концепции семиотического устройства языка, где обосновывается центральная роль системы указателей «я — здесь — сейчас» и роль антропоцентрической метафоры» [Степанов 2001, 51]. Более того, принцип антропоцентризма является одним из оснований процесса «укрупнения грамматики» [Там же], так как объединение различных языковых категорий в рамках «суперкатегории» происходит в конечном счете на основе того, что они именно так группируются в языковом сознании говорящего — исследователя» [Степанов 2001, 51].

Таким образом, образование суперкатегории «языковой субъект» предполагает учет пересечения таких лексико-грамматических категорий, как определенность/неопределенность, одушевленность/неодушевленность,

взаимоотношения семантики субъекта и предиката и т.д.

Принцип антропоцентризма дополняет функциональный принцип исследования языка, а функция, по Ю.С. Степанову, «...есть транспозиция и в этом смысле — соответствие между двумя переменными; но эта транспозиция, всегда создавая единицу языка, актуальную для данной ситуации, выполняет тем самым определенную задачу говорящего и в этом смысле отвечает его целевой установке, получая “роль и задачу”» [Там же: 41 - выделено нами - А.Ч.].

Второй концепцией, представляющейся нам необходимой при оперировании функциональным методом, является определение

функционального подхода В.Г. Гака [Гак 1998, 180-195]. Он выделяет

несколько постулатов, суммирующих основные принципы функционального подхода в лингвистике:

1. Функциональный подход исследует объекты (субъекты) в их отношении к среде, отношение между субъектным объектом, являющимся субстратом или носителем функции, и средой. Функция элемента (субъекта- объекта) определяется его ролью в системе. Поэтому изучение функционирования позволяет лучше понять внутреннее устройство объекта (субъекта). Функционирование есть прежде всего движение.

2. Функциональный подход, исследуя отношение субъектных объектов к среде, изучает их роль в контексте целого. Следовательно, нужно говорить о функции части по отношению к целому...

3. Понятие функции связано с понятием целевого назначения, независимо от того, создается ли это назначение природой или человеком. Следует, таким образом, различать понятия функция, употребление и эффект.

Функция структурно обусловлена: объект (субъект) возникает или создается с определенной целью, благодаря достижению которой сохраняется объект (субъект) или система в целом. Но назначение может меняться. В таком случае следует говорить о вторичной, переносной функции объекта (субъекта).

Употребление отличается от функции непредусмотренностью системы, но сближается с функцией целенаправленности действия, в которой проявляется функция. Использование носит нерегулярный, факультативный характер.

Эффект характеризуется целенаправленностью. Уточним: эффект — это не просто интенциональность (намеренность и направленность), но и её реализация.

Наконец, В.Г. Гак отмечает: «Отличие функции от употребления и эффекта лежит, по-видимому, в основе различия семантики и прагматики языкового высказывания» [Гак 1998, 182].

Последнее суждение подводит нас к третьей методически важной концепции: говоря о функционально-семиотическом аспекте категории

субъекта и признавая презумпцию знаковой природы средств его выражения, можно привести коррелирующие с вышеприведенными единствами триединство планов структуры знака по Ч. Моррису: синтактика знака как особенности конструирования плана выражения (‘ЯП’ и ‘ЯС’ по К. Бюлеру - см. выше); семантика знака как «отношения знаков к их объектам» и, наконец, «предметом исследования, далее, может стать отношение знаков к интерпретаторам. Это отношение мы назовем прагматическим измерением семиозиса, а изучение этого измерения — прагматикой» [Моррис 1983].

Однако первое воплощение функционально-семиотического метода в теории языка принадлежит К. Бюлеру, разделившему язык на два «гиперполя»: поле индексальности (дейксис) и поле дескриптивности (символическое поле) [Бюлер 2000].

Таким образом, при определении центра и периферии частеречной и лексико-семантической составляющих гиперполя субъекта в языке мы опираемся на категориальную категориализацию языкового субъекта (Дж. Лакофф), на функционально-полевый принцип организации элементов, выражающих категорию (включающий градуальность и шкалирование, определяющие ядро и периферию) (А.В. Бондарко, К. Бюлер, В.Г. Гак и др.) и в плане выражения — на прототипически релевантное деление на дейктическое и номинативное поле в языке (К. Бюлер).

<< | >>
Источник: АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ ЧЕРВОНЫЙ. СТРУКТУРА И ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ДИНАМИКА КАТЕГОРИИ «ЯЗЫКОВОЙ СУБЪЕКТ» (НА МАТЕРИАЛЕ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА). 2014

Еще по теме 1.2. Семиотико-функциональный метод исследования языковой категории субъекта:

  1. //"f3> §4. Методы исследования ?
  2. Об определении предмета политической экономии и о методе исследования, свойственном ей41 Джон Стюарт Милль
  3. 2 ОБЪЕКТЫ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЙ
  4. ГЛАВА 2. Выбор объектов и методов исследований
  5. ГЛАВА 2. ОБЪЕКТЫ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ. ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТЫ
  6. Методы исследования.
  7. ГЛАВА 2. ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТЫ, ОБЪЕКТЫ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
  8. 2.2.2 Методы исследования свойств сырья, полуфабрикатов и готовыххлебобулочных изделий
  9. § 2. Методы исследования в педагогической психологии
  10. ГЕРМЕНЕВТИКА КАК ПОСТКЛАССИЧЕСКИЙ МЕТОД ИССЛЕДОВАНИЯ: ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
  11. Глава 2. РОЛЬ МЕТОЛОЛОГИИ, СВЯЗИ С ДРУГИМИ НАУКАМИ И МЕТОДОВ ИССЛЕДОВАНИЯ В РАЗВИТИИ ПЕДАГОГИКИ
  12. 1.4. Уровень частаонаучных методов исследования
  13. Н. Я. Дараган ПРЕДМЕТ И МЕТОД ИССЛЕДОВАНИЯ В «СТРУКТУРНОЙ АНТРОПОЛОГИИ» К. ЛЕВИ-СТРОССА
  14. ГЛАВА I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ КАТЕГОРИИ СУБЪЕКТА
  15. 1.1. Категория субъекта в антропоцентрической парадигме
  16. 1.2. Семиотико-функциональный метод исследования языковой категории субъекта