<<
>>

ГЛАВА 16Палач

  Государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не дол- жен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствуют беспорядку.

Никколо Макиавелли

Знаменитый изгнанник XVI столетия князь Андрей Михайлович Курбский в своих сочинениях не жалеет сарказма для Ивана Грозного, а заодно и для его ближайших предков — Василия III и Ивана III. Всю московскую правящую семью он называет «издавна кровопивственным родом» (15, 92). В этом есть, конечно, большая доля преувеличения. Патологическая жестокость Ивана Грозного была явным отклонением от семейной нормы, которую в целом можно определить как «политически целесообразную».

Московских князей XIV столетия трудно упрекнуть в какой-то особой жестокости. Сведение счетов с соперниками при помощи интриг в Орде для того времени не было чем- то из ряда вон выходящим. Равным образом и жестокости военного времени — опустошение вражеской территории, угон пленных — также относятся к ряду обычных, традиционных явлений. Дмитрий Донской публично казнил одного своего боярина, уличенного в измене и наведении на Москву татар. Летопись отметила это как чрезвычайное происшествие. Отсюда можно сделать вывод, что других подобных экзекуций в Москве в ту пору не случалось. Тихо, без кровопролития, правил и сын Донского Василий I (1389—1425).

Добродушие первых московских правителей было не столько чертой их характера, сколько элементом московской политической стратегии. Москва привлекала к себе переселенцев из других русских земель прежде всего «тишиной» — безопасностью от татар и литовцев, отсутствием грубого произвола со стороны местных правителей. К тому же и сама система отношений между различными слоями общества и внутри них на протяжении XIV столетия оставалась практически неизменной. Существовали ясные «правила игры», менять которые никто не пытался.

Право свободного переезда знати от одного княжеского двора к другому заставляло правителей быть обходительными со своими боярами. Равным образом и право свободного перехода крестьян сглаживало социальные противоречия в деревне.

В середине XV столетия на смену патриархальному добродушию приходит невиданная ранее свирепость. Эта перемена была ускорена московской усобицей времени Василия Темного. Однако она случилась бы и без нее, хотя несколько позже. Жестокость — необходимый инструмент правителей переломной эпохи. Прибегнуть к нему заставляет острое сопротивление приверженцев старой системы.

(В нравственном отношении жестокость «консерваторов» абсолютно равнозначна жестокости «новаторов». Но при этом последние, выиграв дело, имеют шанс укрыться от суда человеческого за принципом «победителей не судят». Всегда найдутся и продажные перья, готовые оправдать преступления пришедших к власти победителей всякого рода софизмами.)

Примечательно, что Василий Темный ожесточился уже в самом конце своего правления, когда победа была достигнута. Именно тогда начались гонения на князя Василия Ярославича Серпуховского и его сторонников. Прежде его свирепость была избирательной, направленной против главных виновников смуты — боярина Всеволожского, Василия Косого, Дмитрия Шемяки. О массовых репрессиях против их сторонников источники не сообщают. Очевидно, проявлять беспощадность по отношению ко многим Василий Темный решился только тогда, когда почувствовал прочность своих позиций. Ранее такая политика была бы попросту безрассудной. В условиях неопределенности политических перспектив она могла лишь оттолкнуть от него людей и к тому же бумерангом вернуться обратно.

Прошедший суровую школу своего отца, Иван Великий был внутренне готов ко многому. «...Не будучи тираном подобно своему внуку, Иоанну Василиевичу Второму, — замечает Н. М. Карамзин, — он, без сомнения, имел природную жестокость во нраве, умеряемую в нем силою разума. Редко основатели монархии славятся нежною чувствительностию, и твердость, необходимая для великих дел государственных, граничит с суровостию» (89, 317).

Уже в начале своего самостоятельного княжения Иван «показал когти», распорядившись ослепить за какую-то провинность знаменитого воеводу Федора Басенка. Казнь была совершена 27 августа 1463 года. Через 10 лет Иван вновь вспомнил про Басенка и велел сослать его на заточение в Кирилло-Белозерский монастырь.

Однако Иван Великий не имел той патологической склонности к «мучительству», которой отличался его внук Иван Грозный. Он не испытывал потребности убивать ради самого убийства как способа ощутить абсолютную власть над живым существом. Жестокость Ивана III всегда имела вполне определенные политические цели. Он должен был держать своих подданных в состоянии вечного страха и вместе с тем — глубокого, искреннего преклонения перед своей особой. Эта роль была не из легких. Но Иван освоил ее в совершенстве. С годами он научился внушать страх не только своими словами и делами, но и одним только взглядом, суровым выражением лица. Именно так следует понимать одно замечание С. Герберштейна. Рассуждая об Иване Великом, австрийский посол говорит: «По отношению к женщинам он был до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась ему на глаза, по при виде его только что не лишалась жизни» (4, 68).

К сожалению, до наших дней не сохранилось ни одного портрета Державного. Есть лишь два его изображения, о сходстве которых с оригиналом можно спорить. Первое из них — на немецкой гравюре середины XVI столетия. Иван III изображен здесь по пояс, со скрещенными на груди руками. Общие пропорции фигуры указывают на высокий рост. Государь облачен в какой-то странный, обшитый косматым мехом кафтан. Левой рукой он придерживает рукоятку меча со слегка изогнутым лезвием. Голова увенчана высокой островерхой шапкой-короной. Из-под нее выбиваются пряди густых волос. Лицо изображено в профиль и наделено запоминающимися чертами: большим продолговатым носом, волнистой бородой и усами, в которых таится саркастическая усмешка. В целом образ старого монарха исполнен величия, но при этом в энергичном повороте фигуры ощущаются сила и решимость.

Трудно сказать, был ли Иван таким в действительности. Однако то, что он мог быть таким, сомнений не вызывает.

Второе изображение Ивана III находим на так называемой Пелене Елены Волошанки, выполненной предположительно в 1498 году. Тонкими золотыми, серебряными и шелковыми нитями на пелене вышито изображение многолюдной церковной процессии с иконой Богоматери Одигитрии. Среди сопровождающих икону лиц особо выделены три фигуры в коронах: седобородый старец, «средовек» с небольшой черной бородкой и круглолицый юноша с выбивающимися из-под короны пышными кудрями. По-видимому, это Иван III, его сын Василий и Дмитрий-внук. Небольшие размеры изображения и условность самой техники лицевого шитья не позволяли отчетливо передать черты лица Ивана. Угадывается лишь величавая осанка да старческая сутулость плеч, окутанных темно-коричневой мантией.

Существует и весьма общий словесный портрет государя, сделанный итальянцем Контарини под впечатлением встреч с Иваном осенью 1476 года: «Упомянутому государю от роду лет 35; он высок, но худощав; вообще он очень красивый человек...» (2, 229). С возрастом Иван стал сильно сутулиться, что послужило основанием для его прозвища, сохранившегося в летописях, — Горбатый (112, 3). Его необычайно высокий рост, длинные руки, «горбатая» спина, гордо откинутая голова, наконец — грозный, пронзительный взгляд, свидетельствовали о какой-то особой внутренней силе. В источниках есть и еще одно прозвище Ивана III — Грозный (112, 3). Увидев хоть раз этого человека, его уже невозможно было забыть.

После битвы на Шел они 14 июля 1471 года Иван приказал отрубить головы попавшим в плен к москвичам предводителям «литовской партии» в Новгороде. Это был акт устрашения. Прежде пленные бояре в конце концов получали свободу за выкуп. Теперь московскому князю нужен был не выкуп, а страх. Равенство в страхе — такова была его «социальная программа».

Казнями новгородских бояр в июле 1471 года Иван хотел припугнуть правящий класс. Однако дело не ограничивалось только этим.

Помимо устрашения, великий князь хотел ясно показать, что отныне всякое неповиновение ему рассматривается как «измена».

В процессе покорения Новгорода Иван вырабатывает невиданный прежде метод усмирения — массовые принудительные переселения. Чего стоит одно только сообщение летописей о событиях зимы 1487/88 года: «Тое же зимы послал князь велики и привели из Новагорода боле семи тысячь жи- тьих людей на Москву, понеже хотели убити наместника великого князя Якова Захарьича; иных же думцов (заговорщиков. — Я. Б.) много Яков пересек и перевешал» (18, 238). Тот же метод (с поправкой на иную численность населения) Иван применил по отношению к вятчанам и, вероятно, тверичам. В переселенческие потоки были вовлечены и татары, волей или неволей попадавшие на Русь. Несомненно, эти принудительные переселения затрагивали и другие этногео- графические общности. Государь хотел ослабить или совсем уничтожить представление о Руси как совокупности самодостаточных, замкнутых в своей независимости областей. Словно в огромном котле, он перемешивает племена и землячества. Отныне их отечеством должна была стать вся Московская Русь. Древние межи и рубежи быстро зарастали травой забвения.

В той же новгородской эпопее Иван впервые начал широко использовать пытки и казни своих недоброжелателей из местного населения. Не привыкший к такому обращению, новгородский люд трепетал перед свирепостью московских наместников, выполнявших указания своего государя.

От свирепости Иванова суда страдали не только безымянные «заговорщики» и «спецпереселенцы». Страх гулял и по дворам московской знати, забираясь в самые высокие кремлевские терема. И чем ближе к трону стоял человек, тем чаще видел он во сне охапку соломы в сумраке подземелья...

Жертвами Ивановых репрессий становились прежде всего те московские бояре, которые осмеливались словом или делом сопротивляться его политике. На протяжении всего своего долгого княжения Иван неуклонно стремился к ограничению привилегий крупной аристократии и усилению своей личной власти.

И на каждом этапе этой борьбы он имел те или иные конкретные причины для столкновений со знатью. В первые годы после смерти Василия Темного молодой правитель стремился «поставить на место» тех, кто ожидал его благодарности или пытался обходиться с ним без должного почтения. Позднее, в 70-е годы, Иван начинает наступление на традиционные права аристократии, важнейшим из которых было право свободного переезда от одного суверенного правителя к другому.

Первым отразившимся в источниках проявлением этой тенденции стала опала на Данилу Дмитриевича Холмского в 1474 году. Знаменитый полководец «уличен был в какой- то неизвестной вине (быть может, в покушении отъехать), отдан под стражу, потом прощен и принужден дать на себя крестоцеловальную запись вроде проклятых грамот, которые давались князьями во времена Темного. «Я, Данило Ди- митриевич Холмской, — говорится в записи, — бил челом своему господину и господарю, великому князю Ивану Васильевичу, за свою вину через своего господина Геронтия, митрополита всея Руси, и его детей и сослужебников-епис- копов (следуют имена). Господарь мой меня, своего слугу, пожаловал, нелюбье свое отдал. А мне, князю Данилу, своему господарю и его детям служить до смерти, не отъехать ни к кому другому. Добра мне ему и его детям хотеть везде во всем, а лиха не мыслить, не хотеть никакого. А где от кого услышу о добре или о лихе государя своего и его детей, и мне то сказать вправду, по этой укрепленной грамоте, бесхитростно. А в том во всем взялся (поручился) по мне господин мой, Геронтий-митрополит, с своими детьми и сослу- жебниками. А стану я что думать и начинать вопреки этой моей грамоте или явится какое мое лихо перед моим господарем великим князем и перед его детьми, то не будь на мне милости Божией, Пречистой Его Матери и св. чудотворцев Петра-митрополита и Леонтия, епископа Ростовского, и всех святых, также господина моего, Геронтия-митропо- лита, и его детей, владык и архимандритов тех, которые за меня били челом, не будь на мне их благословения ни в сей век, ни в будущий, а господарь мой и его дети надо мною по моей вине в казни вольны. А для крепости я целовал крест и дал на себя эту грамоту за подписью и печатью господина своего, Геронтия, митрополита всея Руси». Но одних духовных обязательств и ручательств было недостаточно; Иван Никитич Воронцов обязался: если князь Данило отъедет или сбежит за его порукою, то он платит 250 рублей; пять свидетелей стояли при этом поручительстве; когда поручная кабала была написана и запечатана печатью Ивана Никитича, то последний, ставши перед князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым, объявил ему об этом, и Патрикеев приложил к кабале свою печать» (146, 151).

Князь Холмский не нарушил клятвы и оставался на московской службе до конца своих дней. Однако опала на героя Шел они оказалась лишь первой ласточкой. У московской аристократии со временем становилось все больше причин для столкновений с Державным. «Летописные источники замалчивали эти столкновения и следовавшие за ними опалы, о некоторых мы узнаем лишь по косвенным данным — по послужильцам распущенных боярских дворов, испомещен- ным на новгородской территории. На основании этих материалов устанавливается, что опалам подверглись: Василий Образец, Иван Васильевич Ощеря, Иван Дмитриевич Руно, Михаил Яковлевич Русалка, Иван Иванович Салтык-Травин, Андрей Константинович Шеремет, князь Александр Шемяка-Шаховской» (55, 358). Изучая послужные списки пострадавших бояр, можно заметить, что «все известные опалы относятся к одному периоду — 80—90-м годам XV века... Очевидно, в годы решительной перестройки государственной системы Иван III разошелся с рядом приближенных к нему людей» (55, 360).

В одном ряду с названными выше именами можно поставить и пострадавших осенью 1484 года братьев Василия и Ивана Борисовичей Тучко Морозовых. Об этом под 6993 сентябрьским годом (1 сентября 1484 — 31 августа 1485 года) сообщает известная своими уникальными известиями Ермолинская летопись: «Тое же осени поймал князь велики своих двоих бояринов, Василия да Ивана Тучков» (29, 162).

Оба брата происходили из старинного московского боярского рода Морозовых. Уже в 60-е годы они занимают видные посты при дворе, а в 70-е и начале 80-х деятельно участвуют в событиях, связанных с покорением Новгорода и «стоянием на Угре». В это время братья «занимали ключевые позиции и в Думе, и во дворце: Василий Тучко был конюшим, а Иван Тучко — дворецким» (82, 239). «Около 1483 года Иван III распустил боярские дворы, среди них и дворы братьев Тучковых» (82, 239). Вероятно, это вызвало общее недовольство, выразителями которого стали предводители московской знати братья Тучковы. Соответственно, они и были избраны жертвами показательной экзекуции.

Расправы со старыми боярами, разумеется, совершались не в одночасье, а волнами, по методу Аристотелева тарана. Падение одного боярского семейства не угрожало всему сообществу и лишь вызывало злорадство среди других. Но через некоторое время наставал черед и для этих.

В начале 80-х годов, после Новгорода и Угры, Иван III приходит к выводу о необходимости произвести «перебор людишек». Бояре, верой и правдой служившие еще Василию Темному, а затем и его молодому наследнику, были воспитаны в старых традициях. Они не могли понять и принять новую систему отношений внутри господствующего класса, которая сложилась к этому времени. Старая система, основанная на уважении к личности и имущественным правам знати, уступила место новой, построенной на всеобщем холопстве и относительности любых имущественных прав. В соответствии с этим и «старая гвардия», на плечах которой Иван взошел на трон, должна была уступить место новому поколению. На смену соратникам шли придворные, а за ними уже вставали серые ряды приказной бюрократии.

Смена поколений в московских верхах, усугубленная сменой менталитета, сопровождалась драматическими коллизиями. Ветераны, стоявшие уже одной ногой в могиле, порой не стеснялись говорить Державному все, что они о нем думали. Иван Грозный в послании к князю Курбскому стремится доказать, что и предки последнего были врагами московских государей. «Но понеже убо извыкосте (привыкли. — Я. Б.) от прародителей своих измену учинити: яко же дед твой, князь Михайло Карамыш, со князем Андреем Уг- лецким на деда нашего, великого государя Иванна, умышлял изменныи обычаи... тако же и матери твоей деды, Василей да Иван Тучки, многая поносная (оскорбительные. — Я. Б.) и укоризненная словеса деду нашему, великому государю Ивану, износили...» (15, 38).

Стремясь держать московскую аристократию в узде, Иван в то же время не хотел озлоблять ее ненужной жестокостью. Братья Тучко, судя по всему, отделались некоторым сроком тюремного заключения. Во всяком случае, сын старшего из них, Михаил Васильевич Тучков, сделал неплохую карьеру при Василии III (82, 240).

По традиции за опальных придворных заступался митрополит. Проповедь милосердия считалась его пастырским долгом. Понимая это, правители терпимо относились к такого рода вмешательству в их дела. Однако результаты «пе- чалования» зависели, конечно, от многих обстоятельств и прежде всего — от способности главы Церкви твердо настоять на своем перед лицом государя. Чем отличились на этом поприще митрополиты Феодосий и Филипп — неизвестно. Митрополит Геронтий, поначалу много споривший с государем по разным вопросам, в конце концов был сломлен. Современники упрекали его в том, что он «бояшеся Дръжавнаго» (86, 471).

Под тяжкий молот московского «правосудия» попадали и те литовские князья русского происхождения, которые не успели (или не захотели) вовремя перебежать к Ивану III и оказались в его руках уже в качестве пленников. Так случилось, например, с одним из князей Вяземских, владения которых были захвачены московскими войсками в 1493 году. «И взяша Вязьму, и Дорогобуж, и Мченеск, и много панов привели служивых. И князь великии розослал по городом в засаду, а князь Михаила Вяземскаго послал на Двину, и там умре в железех» (37, 98). Захваченных в битве при Ве- дроши (14 июля 1500 года) литовских пленных также (за редким исключением) постигла тяжелая судьба. «Князь же великии розосла всех князей литовских и панов по городом в заточение, а князя Коньстяньтина Острожскаго, оковав, посла в заточение на Вологду. И велел его не нужно (не сурово. — Я. Б.) держати, и поити, и кормити доволно, а иным воеводам и князем и паном кормили по полу денге на день, а князю Констянтину Острожскому кормили по 4 алтына на день» (37, 99).

Свирепость Ивана III в некоторых случаях объяснялась не только общей жестокостью нравов того времени (ведь наш герой был современником легендарного злодея валашского воеводы Дракулы!), но и инстинктом самосохранения. Как внешние, так и внутренние враги искали возможности уничтожить грозного государя при помощи яда или кинжала. Можно только догадываться о том, какие строгие меры безопасности он должен был принимать, чтобы не доставить своим врагам столь легкой победы. Ведь в случае его внезапной кончины Московское государство могло надолго погрузиться в династическую смуту.

В начале 1493 года Москву всполошила весть о раскрытии заговора, нити которого тянулись в Литву. Целью заговорщиков было убийство великого князя. Ненависть литовцев к Ивану объяснялась уже тем, что в ходе длительной московско-литовской войны, начавшейся в 1487 году, великокняжеские воеводы одерживали одну победу за другой. «Успехи русских войск были столь значительны, что в начале 1493 года Александр (великий князь Литовский. — Я. Б.) ожидал их дальнейшего продвижения в глубь Литовского княжества и отдал распоряжение Юрию Глебовичу готовить Смоленск к обороне» (81, 100). Смерть Ивана могла бы избавить Литву от многих неприятностей.

Летописцы рассказывают о литовском заговоре ретроспективно: начиная с конца и постепенно возвращаясь к началу. «Тоя же зимы, генваря 31, князь великий казнил князя Ивана Лукомского да Матиаса Ляха толмача латынскаго, сожгоша их на реке на Москве пониже мосту в клетке; да казнил дву братов смолнян, Богдана да Олехна Селеви- ных, торговою казнию, — и Богдан умре от торговыа казни, а Олехну головы ссекли, — про то, что они посылали з грамотами и с вестми человека своего Волынцова к князю великому Александру Литовскому. А князя Ивана Лукомскаго послал к великому князю служити король полский Казимир (умер в 1492 году. — Я Б.), а привел его к целованию на том, что ему великого князя убити или зелием окормити, да и зелие свое с ним послал, и то зелие у него выняли. Да сказал князь Иван Лукомской на князя Федора на Бел- ского, что он хотел бежати от великого князя в Литву;

и князь великий за то велел князя Феодора изымати да послал его в заточение в Галич...» (20, 235).

Из текста этого «официального сообщения», почти без изменений повторенного всеми летописцами, можно понять, что в Москве была раскрыта целая сеть литовской агентуры, занимавшейся как сбором интересовавших короля сведений, так и подготовкой убийства Державного. Вероятно, расследование началось за несколько месяцев до казни. Отъезды на московскую службу многих представителей литовской знати русского происхождения и православного вероисповедания открывали возможность для засылки в Москву и мнимых «перебежчиков», выполнявших тайные поручения короля Казимира или его сына Александра. Среди этих поручений могли быть и поджоги. Случайно ли, что Москва в 90-е годы непрерывно страдала от страшных пожаров?

О том, как иногда начинались такие пожары, рассказывает Псковская 1-я летопись. Весной 1496 года «посла Бог казнь за умножение грех ради наших: загорелося на Крому (Кремле. — Н.Б.) в Кутнего костра (башни. — Я. Б.), и клетей много погорело, и ржи много и платья; милостию Божи- ею и святыя Троица угасиша огнь; и много чхоты (зла. — Я. Б.) учинило, а рожь горелую сыпали в малые воротца на Пскову реку; а зажег Чюхно, закратчися (закравшись. — Я. Б.), а послаша его немцы зажечь и посулиша ему дару много, и поспешением святыя Троица изымаша его на Крому и сожгоша его огнем, месяца апреля в 12 день...» (40, 82).

Следует отметить, что русские люди того времени с большим предубеждением относились к иностранцам. В них видели заклятых врагов Руси и православия. Иван в этом отношении был, конечно, на голову выше своего окружения. Однако, зазывая в Москву всякого рода полезных людей с Запада, великий князь тщательно следил за тем, чтобы они не проявляли излишней самостоятельности и не сплачивались в самостоятельную корпорацию.

В этом отношении примечательна история, которую рассказывает венецианец Амброджио Контарини, приехавший в Москву из Персии осенью 1476 года. Человек живой и общительный, Контарини поселился поначалу в доме у знаменитого Аристотеля Фиораванти, находившемся рядом с княжеским дворцом. Однако Ивану, судя по всему, не понравилось сближение его главного мастера с подозрительным венецианцем. Возможно, он получил какие-то доносы от тех, кому поручено было присматривать за Контарини. Выводы последовали незамедлительно. «Но через несколько дней (и откуда это пришло — не пойму!) мне было приказано от имени государя, чтобы я выехал из этого дома. С большим трудом для меня был найден дом вне замка; он имел две комнаты, в одной из которых расположился я сам, а в другой — мои слуги. Там я и оставался вплоть до моего отъезда» (2, 227).

Чем больше иностранцев появлялось в Москве, тем строже становилось отношение к ним великого князя. В начале 1483 года Ивану представился хороший повод, чтобы «нагнать страху» на самоуверенных европейцев и наглядно показать им меру их ответственности. Питая слабость к вра- чам-иностранцам, великий князь держал при дворе лекаря — немца по имени Антон. (Иван вообще был очень внимателен к своему здоровью и однажды едва не поссорился с крымским ханом, отказавшись допустить к себе его послов, так как по дороге один из участников посольства «утерялся поветрием». Опасаясь распространения болезни, Иван посадил всю крымскую делегацию на карантин в какую-то глухую волость (10, 120).) Услугами немца-лекаря пользовались и другие представители московской знати. Из-за этого и случился скандал, о котором сообщают летописи.

«Того же лета врач некий немчин Онтон приеха к великому князю, егоже в велицей чести держа князь велики его, врачева же князя Каракучю царевичева Даньярова да умори его смертным зелием за посмех; князь же велики выда его сыну Каракучеву, он же мучив его хоте дата на окуп (выкуп. — Я. Б.), князь же велики не повеле, но веле его убита; они же сведше его на реку на Москву под мост, зиме, да за- резаша его ножем как овцу. Тогда же Аристотель, бояся того же, почал проситися у великого князя в свою землю; князь же велики пойма его и ограбив посади на Онтонове дворе за Лазорем святым...» (18, 235).

Эта бесстрастно изложенная Независимым летописцем история потрясает холодным цинизмом, проявленным Иваном по отношению к своим верным слугам. Понятно, что врач Антон не сумел вылечить «князя Каракучу» и тот отправился к праотцам. Родственники умершего заподозрили в этом злой умысел Антона, имевшего перед тем какое-то неприятное столкновение со своим пациентом. Никаких доказательств своих подозрений они, разумеется, не привели. Однако великий князь безоговорочно принял сторону обвинителей. Ему явно хотелось угодить касимовскому царевичу Даньяру. Помимо этого, Иван и сам хотел избавиться от услуг врача, на которого пала даже слабая тень подозрения во «вредительстве». И наконец, великий князь хотел наглядно показать московским мастерам западного происхождения, что ждет их в случае недобросовестного исполнения своих обязанностей.

Между тем московские иностранцы (самым авторитетным среди которых был Фиораванти) согласились уплатить татарам немалый выкуп за своего попавшего в беду собрата. Кажется, они поняли, что на месте Антона завтра может оказаться любой из них. Простодушные и вместе алчные сородичи «князя Каракучи» готовы были принять солидный выкуп и тем закрыть дело. Однако Державный распорядился иначе. Он попросту отобрал у Фиораванти собранные для выкупа деньги, а самого старого мастера (которому он был обязан очень многим) приказал посадить под стражу в доме зарезанного татарами несчастного лекаря. Назидательный характер этого распоряжения очевиден: в случае малейшего неповиновения или попытки к бегству Фиораванти мог разделить участь того, кого он хотел спасти.

Наиболее знатными жертвами Державного стали его собственные братья. Опасаясь развития удельной системы и превращения удельных княжеств в наследственные, Иван, по-видимому, не разрешал братьям вступать в брак. Князь Юрий Васильевич Дмитровский умер осенью 1472 года в возрасте 31 года. Он не был женат, не имел детей и потому его удел был тотчас присоединен к великокняжеским владениям. Та же судьба постигла и Андрея Васильевича Меньшого Вологодского. Он умер холостым в возрасте около 29 лет и его владения были взяты Иваном III. Еще один брат, Андрей Углицкий, женился в возрасте без малого 24 лет — весьма поздний срок, по тогдашним понятиям. И лишь один из братьев — Борис Васильевич Волоцкий — устроил свою семейную жизнь достаточно традиционно: женился в возрасте около 22 лет. Для сравнения следует вспомнить, что сам Иван женился в 1452 году в возрасте 12 лет, а в 18 уже имел сына-наследника.

Пренебрегая интересами своих удельных братьев как в семейных (женитьба), так и в имущественных (раздел выморочных уделов и новоприобретенных территорий) вопросах, Иван тем самым подталкивал их к сопротивлению. Открытый мятеж двух Васильевичей — Андрея Большого и Бориса Волоцкого — вспыхнул весной 1480 года и завершился примирением лишь год спустя. Воспоминания об этом не давали покоя великому князю. Оба мятежника казались ему потенциально опасными. Зная злопамятный нрав своего старшего брата, опасались расправы и подозреваемые. Их тревога усилилась после кончины матери, великой княгини Марии Ярославны, 4 июля 1485 года. Властная и умная старая княгиня не позволила бы Ивану расправиться с Андреем Углицким и Борисом. (Два других брата, Юрий Дмитровский и Андрей Вологодский, к этому времени уже лежали в могиле.) К тому же все знали, что Андрей Большой был любимцем матери...

Настроения князей передавались и их придворным. Нервы у всех были натянуты, и в любую минуту можно было ожидать новой ссоры. Она едва не вспыхнула в 1488 году из- за болтливости княжеских придворных.

«В лето 6996. Скоромоли (солгали. — Н. Б.) князю Онд- рею Васильевичю Углецкому на великого князя Ивана Васильевича княже Ондреев же боярин Образец, яко хощет князь великий князя Ондрея поимати. Князь же Ондрей хоте с Москвы тайно бежати и едва мысль его отвратися, и посла ко князю Ивану к Юрьевичю (Патрикееву. — Я. R), веля явити то князю великому, о чем се хощет князь великий над ним створити; князь Иван же отречеся (отказался. — Я. Б.), и он же сам иде, исповеда великому князю. Князь же великий клятся ему небом и землею и Богом силным Твор- цем всея твари, что ни в мысли у него того не бывало, и обыска от кого слышал: ажно князя великого сын боярскый Мунт Татищев сплоха пришед пошутил, и он вправду поворотил, хотя князю Ондрею примолвитися, понеже бо преже того князь Ондрей в нелюбках его держал. Мунту же князь велики повеле дата торговую казнь (битье кнутом на торговой площади — Я Б.), и хотя ему язык вырезати; митрополит же отпечалова его» (18, 238).

Мрачная шутка раздосадованного чем-то «боярского сына» Мунта Татищева, едва не стоившая шутнику языка, могла стать искрой, от которой полыхнет новая московская усобица. Прикрыв скандал и запечатав его своей довольно странной для православного христианина клятвой «небом и землей», великий князь с этих пор стал пуще прежнего приглядывать за братом. Между тем Андрей, кажется, уже не верил никаким клятвам Ивана и ясно понимал, чем должно закончиться его противостояние со старшим братом. Однако этот храбрый человек не собирался сдаваться без боя. Летом 1491 года он не исполнил требование Ивана III послать свой полк на войну с «Ахматовыми детьми», которые собирались напасть на владения союзника Москвы — крымского хана Менгли-Гирея (19, 223). Несомненно, Андрей опасался, что, оставшись без войска, он станет легкой добычей для Державного. Свой отказ он мог объяснить довольно странным характером похода: русские воины должны были сражаться за интересы татарского хана, люди которого не раз опустошали южные области Руси.

Другой брат, Борис, не решился на прямую конфронтацию с Иваном и послал свое войско в явно бесцельный поход в Степь. Это смирение спасло Борису жизнь и свободу...

Отказ Андрея от участия в войне с татарами был равносилен разрыву договора с Иваном. Теперь ход был за Державным. Проще всего было отправить на Углич войско и разгромить этот давний оплот сепаратизма. Однако идти войной на Андрея Иван по многим соображениям не хотел. На помощь мятежнику мог по старой дружбе выступить Борис Волоц- кий. Кроме того, такой поход вызвал бы недовольство московского боярства. Наконец, в случае явной опасности Андрей всегда мог уйти в Литву под прикрытием своих войск.

Но там, где нежелательно было использовать военную силу, вполне можно было прибегнуть к коварству. В сентябре 1491 года Иван пригласил Андрея Большого в Москву для переговоров. Можно только догадываться о том, какие крепкие клятвы и поручительства должен был получить Андрей, чтобы добровольно сунуть голову в петлю. Вероятно, здесь не обошлось без гарантий духовных лиц и прежде всего — митрополита Зосимы. Наконец, поверивший клятвам Андрей прибыл в Москву. Обрадованный Иван устроил в честь брата пир во дворце, а на следующее утро велел схватить его и заточить в темницу...

Все московские летописи поместили стандартное по форме и одиозное по содержанию «официальное сообщение» об аресте Андрея Углицкого.

«В лето 7000-ное. Сентября в 20 князь великы Иван Васильевич всея Руси сложив с себя крестное целование брату своему князю Ондрею Васильевичю за его измену, что он изменил крестное целование, думал на великого князя Ивана Васильевича на брата своего старейшего з братьею, со князем Юрьем и со князем Борисом и съ князем Андреем, да к целованью приведе на то, что им на великого князя на брата своего старейшего стояти с одного, да грамоты свои посылал в Литву к королю Казимеру, одиначяся (сговариваясь. — Н. Б.) с ним на великого князя, да и сам з братом своим со князем Борисом отъежжал от великого князя, да посылал грамоты свои к царю Ахмату Болшие орды, приводя его на великого князя на Русьскую землю ратью, да с великого князя силою на Ординьского царя воеводы своего с силою не послал (имеется в виду поход 1491 года. — Н Б.), а все то чиня измену перед великым князем перед братом своим старейшим, а преступая крестное целование. И того ради пове- ле его князь великы изымати и посади его на казенном дворе на Москве, а по детей по его, по князя Ивана да по князя Дмитрея, послал на Углеч того же дни князя Василья княжо Иванова сына Юрьевича, да с ним многых детей боярьскых, и повеле их изымати и посадити в Переславле; они же сътво- риша тако» (31, 333).

От этого раннего и потому еще очень неуклюжего образца официальной кремлевской лжи даже у самых доверчивых читателей оставалась оскомина. Здесь все перевернуто с ног на голову. Иван III, обманом захвативший брата, нарушил тем самым крестное целование. Однако эта тяжкая вина перекладывается с Ивана на самого Андрея, которому припоминаются давно отпущенные старые грехи, умноженные домыслами и клеветой. Совершенно по-иному, с горечью и сочувствием к жертве, описывает эту историю один провинциальный, но хорошо осведомленный летописец:

«В лето 7000. Приехал на Москву князь Андрей Углец- кии. И князь великии его почте (почтил. — Н. Б.) велми, а назавтрее его поймал. А великому князю брат родной. А велел его поймать князю Семену Ряполовскому со многими князьми. И ево бояр и князей поимаша, и приведе в западню (палату. — Я. Б.) ко князю Андрею Васильивичю, и ста пред ним слезен, не могии ясно слово молвити. И рече слово слезно князю Андрею: «Пойман еси Богом да государем нашим князем Иваном Васильевичем всеа Русии, братом твоим старейшим». И князь Андреи рече: «Волен Бог да брат мои, князь великии Иван Васильевич, и суд мне с ним на втором пришествие пред Богом» (37, 51).

Третий вариант этого рассказа, соединяющий холодность первого с подробностью второго, содержит богатая оригинальными известиями Вологодско-Пермская летопись: «В лето 7000. Месяца сентября в 20 на Еустафьев день Плакидин, в вторник, в час дни, князь великии Иван Васильевич поймал брата своего князя Ондрея Васильевича Уг- летцкого на Москве, у себя на своем дворе, и посади его на Казенном дворе, а по детей по княж Ондреевых послал того же часу князя Василья княж Иванова сына Юрьевича да с им многих детей боярьских, велел их поимати и посадити в Переславле, и на Москву не водя. А бояр княж Ондреевых, хто с ним приехал, да и диаков, и казначея, и детей боярьских, от болших и до меньших, всех велел переимати. А на Углечь послал своего наместника Ивана Васильевича Шадру Вень- яминова. А в Можаеск послал князя Ивана Стародубского Телеляша. А по князи по Бориса по Васильевича, по брата своего, на Волок послал князь великии того же часу боярина своего Данила Иванова, а велел ему у себя быти. И князь Борис к великому князю приезжал в велице тузе (печали. — Н. Б.) октября в 7, а в 10 октября князь Борис с Москвы и съехал на Волок с радостию великою» (32, 287).

Арест Андрея Углицкого, несомненно, вызвал много пересудов в среде московской знати. Одни осуждали Ивана за вероломство, другие оправдывали его поведение. В этой ситуации Иван должен был как-то объясниться со своими боярами, многие из которых проявляли сочувствие к Андрею. Уникальный рассказ об этом объяснении сохранился в «Истории Российской» В. Н. Татищева. Вероятно, историк пользовался какими-то не дошедшими до нас источниками.

«Тогда собравшеся мнозии князи и бояре, начаша просити митрополита Зосима, чтобы печаловался со властьми о князе Андрее, и митрополит ниединова проси, тоже князи сроднии. Князь же великий отрече, молвя: «Жаль ми добре брата моего и не хосчу изгубити его, а на себе порока положити, а свобо- дити не могу про то, что ниединою зло на мя замышлял и братию свободил, а потом каялся. И ныне паки начал зло замыш- ляти и люди моя к себе притягати. Да то бы и ничто, а когда я умру, то ему доставати великое княжение. А внук мой, кому великим князем быти, и он, коли собою того не достанет, то смутит дети моя, и будут воеватися межи собою, и татара, пришед, видя в нестроении, будут землю Рускую губить, жечи, и пленить, и дань возложат паки, и кровь христианская будет литися, яко бе прежде. А что аз толико потрудися, и то будет все ни во что, и вы будите раби татаром». Сие слышавше, вси умолкоша, не смеюсче что ресчи» (50, 79).

«Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову, прямодушие и неуклонная честность. Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность» (117, 95). Эти слова Макиавелли — словно пояснение к некоторым деяниям «государя всея Руси».

Арестовав Андрея Углицкого и его сыновей, Иван III нарушил клятвы, но в итоге устранил потенциального мятежника. Возможно, его подтолкнуло к действию не только открытое неповиновение брата в вопросе о войне с татарами, но и династическая ситуация, сильно усложнившаяся после смерти наследника престола — Ивана Ивановича Молодого 7 марта 1490 года. Теперь в случае внезапной кончины самого Ивана III на престол могли претендовать сын Ивана Молодого Дмитрий (родился 10 октября 1483 года) и старший сын Ивана III от Софьи — Василий (родился 25 марта 1479 года). Первому из них в момент ареста Андрея Углиц- кого (20 сентября 1491 года) не исполнилось и восьми лет, второму было полных двенадцать. В этой ситуации Андрей Большой мог сыграть на противоречиях обоих семейств и хитростью (либо просто силой) захватить верховную власть. Московское боярство, судя по всему, неплохо относилось к Андрею и могло поддержать его выступление.

Помимо этого, с арестом Андрея Иван III взял под свой контроль боевые силы обширного углицко-можайского удела. В условиях, когда война с Литвой вступала в решающую стадию и москвичи готовились начать наступление на Вязьму (а может быть, и далее, на Дорогобуж и Смоленск), это обстоятельство приобретало важнейшее значение.

Наконец, Ивану нужны были и сами земли, которыми на правах удельного князя владел Андрей Углицкий. Они могли быть использованы для раздачи в поместья великокняжеским слугам. Примечательно, что едва за Андреем захлопнулась дверь темницы, как в его владения были посланы московские порученцы. «А на Углеч и в Можаеск послал великий князь своих наместников, тогда бо бысть Можаеск за князем Андреем» (20, 231). Это распоряжение вновь приоткрывает для нас важнейшее направление внутренней политики Ивана III — борьбу за ликвидацию удельной системы.

Уделы являлись характерной чертой внутреннего устройства русских княжеств в период феодальной раздробленности. Они содействовали собиранию власти в руках правящей династии. Уделы «не были «территориальными княжествами» в собственном смысле слова. Они не противостояли домену (собственно великокняжеским владениям. — Я. Б.) ни как независимые государственные образования, ни как этнически чуждые единицы. Хотя система уделов и обуславливалась в конечном счете экономической раздробленностью страны, уделы не являлись территориями с принципиально разными уровнями экономического развития.

Существование системы уделов на Руси способствовало развитию феодализма вглубь и вширь. Оно стимулировало выработку норм вассалитета-сюзеренитета, договорного феодального права в целом. Вместе с тем система таила в себе определенный консерватизм, тенденцию сохранения феодальной раздробленности. Особенно опасной для центральной власти была тенденция превращения уделов в «территориальные княжества». Стремление удельных князей к созда-

нию наследственных уделов, переходящих от отца к сыну (первым образцом такого удела было Серпуховско-Воровское княжество), вызвало борьбу великих князей с принципом наследования уделов» (95, 49).

(В отношении Серпуховско-Воровского княжества эта борьба выглядела достаточно просто. Улучив подходящий момент, Василий Темный в 1456 году на всю оставшуюся жизнь упрятал в темницу князя Василия Ярославича Серпуховского, в руках которого были сосредоточены тогда все части семейного удела. За ним последовали в заточение и его малолетние дети. Единственный взрослый сын удельного князя бежал в Литву, где и окончил свои дни изгнанником. Удел был включен в состав великокняжеских владений.)

В Московском княжестве уделы известны со времен Ивана Калиты. «Пока уделы в составе Московского княжества в целом отвечали задаче сплочения московских князей в борьбе против самостоятельных государственных образований типа Новгорода, Твери или Рязани, система уделов сохранялась. Однако в период после присоединения этих образований к Москве уделы стали главным фактором децентрализации власти московских государей. Великие князья уже в XV, а особенно в XVI в. стремились не выполнять в полном объеме распоряжения духовных о распределении земель в уделы. Часто самые младшие князья оставались на практике без уделов» (95, 49).

Ради захвата серпуховского удела Василий Темный пошел на неправедную расправу со своим шурином и его семейством. (Можно только догадываться, сколько слез пролила по этому поводу сестра приговоренного и жена палача — княгиня Мария Ярославна.) Следуя примеру отца, Иван III в 1491 году таким же сокрушительным и коварным ударом уничтожил разом весь углицко-можайский удел. Владения Андрея Большого присоединились к далеко раскинувшейся «вотчине» «государя всея Руси», в которой несколькими годами ранее растворились уделы Юрия Дмитровского и Андрея Вологодского.

В конце жизни Иван III своим завещанием вновь воссоздаст удельную систему. Однако новые уделы его сыновей будут уже несравненно меньше прежних. Да и сам объем власти удельных князей Иван сведет почти к нулю...

Расправа с Андреем Большим грозной тучей пронеслась над головой другого брата, в прошлом также мятежника — Бориса Волоцкого. Он остался на свободе и на уделе, очевидно, лишь благодаря собственной ограниченности. «Брата же своего князя Бориса Василиевичя Волотцскаго и детей его неухыщреннаго их ради нрава не вреди ничим же» (20, 231). Но и простаку Борису оставалось жить на белом свете всего лишь три года. Умер он у себя на Волоке, в своей постели, 26 мая 1494 года, немного не дожив до сорока пяти лет. Смерть последнего из четырех удельных братьев, сыновей Василия Темного, стала знаменательным событием. Многие с сочувствием вспоминали тогда об их печальных судьбах и ранних смертях. «Дуну бо внезапу завистным ветром и погаси четверосветлый и чюдный он светилник весь до конца, и тмы и дыма и горести исполни всю Росию», — писал по поводу кончины последнего из младших Васильевичей преподобный Иосиф Волоцкий (39, 155). С кончиной Бориса стареющий Иван III остался в каком-то зловещем одиночестве.

Удел Бориса Волоцкого наследовали его сыновья Федор и Иван. Оба они при жизни сильно страдали от бедности и влезали в долги. Федор прославился тем, что в своих владениях бесцеремонно грабил всякого, кто имел деньги, не исключая и монастыри. Оба брата умерли бездетными, причем младший таинственно и скоропостижно скончался на свадьбе у старшего. Владения их перешли к великому князю Василию III.

Волоцкий княжеский род угас без славы, но и без особых драм. Судьба углицкого семейства оказалась более трагичной. Первым, гремя цепями, ушел в мир иной его глава — князь Андрей Большой. Иван явно хотел поскорее избавиться от него. Условия содержания удельного князя в каменной темнице Казенного двора (близ Благовещенского собора) были столь тяжелы, что уже через два года (6 ноября 1493 года) 47-летний Андрей Углицкий умер. Летописи сообщают об этом кратко, но с каким-то особым вниманием к хронологии: «Тое же осени, ноября 6, преста- вися князь Андрей Василиевич Болшей, а сидел в тюрме на Москве на Казеном дворе великого князя два года и 47 дни; и положиша его в церкви Архаггела Михаила на Москве у северных дверей» (19, 227). Смерть уравнивала первых и последних. Даже самые ненавистные великим князьям члены московского семейства по кончине получали место в общей семейной усыпальнице — Архангельском соборе. Там, под грозным взором архистратига Михаила, смолкали все земные вопли и наступала великая тишина вечности.

Спустя 4 года (в конце октября — начале ноября 1497 года) Иван III предпринял странную, на первый взгляд, акцию — публичное покаяния в тяжком грехе братоубийства (81, 146). «Того же лета Симону митрополиту... (пропуск в тексте летописи. — Н. Б.), веля ему быти у себя на дворе съ архиепископом и с епископы. И приидоша к нему. Князь же великый, встав пред своим отцем митрополитом и архиепископом и епископы, начата бита челом пред ними с умилением и с великими слезами, а прося у них прощениа о своем брате князе Андрее Васильевиче, что своим грехом, несторожею (неосторожностью. — Н. Б.), его уморил, в нужи (скорби. — Я. Б.) стоя перед ними долго время. Митрополит же и архиепископ и епископи с испытанием и с великым наказанием и понудиша (увещевали. — Я. Б.) й (его. — Я Б.) долго время и едва простиша и (его. — Я. Б.) и понаказаша его впредь и как бы ему своя душа исправите пред Богом» (30, 213).

Надо полагать, что за этим покаянием и в самом деле стоял страх Божьего суда, охвативший уже клонившегося к закату государя. Иван понимал, что по существу правы были те, кто называли гибель Андрея убийством и упрекали его в повторении «древнего Каинова зла» (39, 155). Впрочем, раскаяние Державного нельзя было назвать полным. Ведь в темнице продолжали томиться ни в чем не повинные сыновья Андрея Большого — Иван и Дмитрий. Первому в момент ареста было 14 лет, второму — не более семи. Им обоим суждена была страшная участь: пожизненное тюремное заключение. Однако есть сведения, что условия содержания младшего брата были достаточно мягкими: князя обслуживала всякого рода челядь, ему разрешали под строгим надзором выезжать «из тюрьмы ис тына» в городские церкви. Очевидно, после покаяния об Андрее Иван III приказал смягчить режим содержания его сыновей. Старший из Андреевичей умер в 1522 году, младший — после 1540 года, когда, уже незадолго до кончины, он был выпущен на волю после 49 лет заточения. Похоронили обоих братьев в вологодском Спасо-Прилуцком монастыре. (Справедливости ради следует заметить, что Иван III не тронул женскую половину углицкого семейства. Две дочери князя Андрея Большого к 1491 году были замужем. Их семей гонение, насколько известно, не коснулось.)

Расправа с углицкими князьями осталась в памяти московской знати как пример «кровопийства» Ивана III. Другим столь же ярким свидетельством его жестокости стало 27-летнее заточение князя Василия Ярославича Серпуховского (с 1456 по 1483 год), вместе с которым были арестованы и его малолетние дети от второго брака Иван, Андрей и Василий. Они много лет находились в заточении в Костроме и умерли в 1480-е годы. Их общей усыпальницей стал костромской Богоявленский монастырь (152, 122).

Князь Андрей Курбский в третьем послании к Ивану Грозному, вспоминая прежние злодеяния московских государей, восклицал: «Что Углецким учинено, и Ерославичом (потомкам Ярослава Владимировича Серпуховского. — Я. Б.), и прочим единые крови? И како их всеродне (всем родом. — Я. Б.) заглаженно и потребленно? Еже ко слышанию тяжко, ужасно!» (15, 92). К этой теме Курбский возвращается и в своей «Истории о великом князе Московском». Он упрекает Ивана III в том, что тот «брата едина- утробного, Андрея Углецкого, мужа зело разумного и му- драго, тяжкими веригами в темнице за малыя дни удавил, и двух сынов ево... многолетним заключением темничным нещадно поморил!» (15, 322). Называя и другие невинные жертвы, Курбский приходит к печальному выводу: «...Обычай есть московским князем издавна желати братей своих крови и губити их убогих ради и окояных отчизн (вотчин. — Я Б), несытства (корыстолюбия. — Я. Б.) ради своего...» (15, 372).

Не щадя ради «окаянных вотчин» даже своих родных братьев, Иван III тем менее склонен был щадить двоюродных и троюродных. Уже в 80-е годы он «положил глаз» на обширный удел потомков младшего брата великого князя Василия I — Андрея Можайского. Половина этого удела, принадлежавшая союзнику Дмитрия Шемяки, Ивану Андреевичу Можайскому, была захвачена еще Василием Темным в 1454 году. Сам Иван и его семейство бежали в Литву. Другая половина (подмосковная Верея и далекое Белоозе- ро) осталась у смиренного князя Михаила Андреевича. Ни Василий Темный, ни Иван III не проявляли открытой враждебности по отношению к нему. Однако с каждым новым договором размер его владений уменьшался, а права урезались. В 1479 году Иван при помощи послушных ему иерархов отнял у Михаила Андреевича традиционное право опеки над Кирилло-Белозерским монастырем, находившимся в его уделе. Дело явно шло к тому, что Михаил Андреевич будет вынужден завещать свой удел великому князю. Единственным препятствием оставался старший сын Михаила — князь Василий Михайлович Удалой. (Младший сын

Михаила Иван умер бездетным между 1476 и 1483 годами.) Это был крепкий боец, отличившийся в целом ряде московских походов. К тому же он был женат на племяннице Софьи Палеолог, Марии. Найти повод для расправы с ним было не так легко. Однако осенью 1483 года Иван III сумел избавиться от Удалого. Поводом для опалы послужила история с пропавшими драгоценностями первой жены великого князя Марии Тверитянки. Государь передал их Софье Палеолог, но после рождения внука Дмитрия решил подарить кое-что из этого собрания своей снохе Елене Волошанке — матери новорожденного. Тут и выяснилось, что многих драгоценностей уже нет в заветном ларце, Софья раздарила их своим родственникам и в частности отдала в виде приданого своей племяннице Марии — жене князя Василия Михайловича Верейского. Гнев Державного обрушился не столько на Софью, сколько на верейское семейство, вина которого состояла лишь в том, что оно приняло роковые подарки от великой княгини. Понятно, что здесь трудно найти явную логику. Но тайная логика этой опалы вполне понятна. Обвинив Василия и его жену в «хищении» ценностей из великокняжеской казны, Иван нашел убедительный повод для того, чтобы избавиться именно от младшего поколения верей- ско-белозерского дома.

«Того же году восхоте князь великы дарити сноху первой своей великой княгине Тверьской сажением (драгоценностями. — Я. Б.) и просил у той второй княгини великой Римлянки. Она же не дасть, понеже много истеряла казне великого князя: кое брату давала, кое племянницу давала за княжа за Михайлова сына, за Верейскаго, за князя Василия, и много давала. Посла же князь великый, взя у него все приданое, еще и со княгинею его хоте поимати. Он же бе- жа в Литву и с княгинею к королю. И посылал князь великы князя Бориса Турену за ним в погоню, и мало его не яша. Тогды же Фрязина имал и мастеров серебряных...» (30, 202).

Старый же князь Михаил Андреевич был выведен из-под удара. Он тихо доживал свои тоскливые дни и перед кончиной (12 апреля 1486 года) законным образом завещал все свои владения великому князю.

Трудно сказать, в какой степени вся эта история была обычным семейным скандалом, а в какой — тщательно сплетенной интригой. Несомненно, в ней было и то и другое. Мог ли Иван не поинтересоваться тем, какие вещи Софья дает в приданое своей племяннице? Едва ли. Мог ли он забыть о том, как выглядят украшения его первой жены?

Конечно, нет. Известно, что Иван вообще был очень неравнодушен ко всякого рода красивым вещам и драгоценностям. Как истинный тиран, он любил прекрасное и знал в нем толк. Итальянец Контарини в своих записках рассказывает о том, как великий князь долго и с удовольствием показывал ему «свои одежды из золотой парчи, подбитые прекраснейшими соболями» (2, 230). Иван любил и красивые восточные ковры (146, 143). Но особую слабость Иван питал к драгоценным камням. Любитель всякой мистики, он остро чувствовал их волшебную магию. Загадка драгоценного камня была сродни загадке царской власти. И то и другое в глубинной сути своей было тайной. И не случайно эти камни издавна служили неизменным атрибутом верховной власти, предметом вожделений всех монархов мира. Переходя из рук в руки, они дарили обладателю свою древнюю таинственную силу.

В посланиях Ивана к крымскому хану часто содержатся просьбы прислать драгоценные камни или какую-то невиданную жемчужину, принадлежавшую еще хану Тохтамышу (10, 80). Особенно часто упоминаются почему-то камни красного и розового цвета — «лал» (драгоценный камень, по цвету напоминающий рубин, но уступающий ему по твердости и блеску) и «яхонт» (рубин). Чем привораживали Ивана эти мерцающие кровавыми отсветами грани? О чем думал он, взвешивая их на ладони, сжимая в кулаке, рассматривая при трепетном свете свечи?

Понятно, что такой ценитель драгоценностей, как Иван, тотчас опознал бы украшения Марии Тверитянки среди тех вещей, которые Софья давала своим родичам. Понимая это, княгиня привлекала к делу московских серебряников, которые придавали старым вещам новый облик. Узнав об обмане, Иван пришел в неподдельную ярость. Вероятно, задеты были его личные чувства: воспоминания об умершей жене, жалость к рано оставшемуся без матери старшему сыну. Но дело было не только в этом...

«В наши дни лишь те совершили великие дела, кто прослыл скупым...» — утверждал Макиавелли (117, 91). Иван, как это ни парадоксально, при всей своей любви к роскоши, был одновременно бережлив до скупости. (Возможно, это была наследственная черта московских князей, придавленных вечной бедностью и страхом оказаться в должниках у беспощадной Орды.) Он экономил на всем, не брезгуя и явным обманом, примером чему может служить история с выплатой денег венецианскому послу Тревизану. Посылая баранов для прокорма чужеземных послов, он настойчиво требовал шкуры вернуть назад (10, 81). Поручая своим боярам дипломатическую миссию, он не давал им ни копейки «командировочных» и даже норовил отобрать у них подарки, полученные за рубежом. Все это удивительным образом напоминает ту крайнюю бережливость в расходовании казенных денег, которой отличался и Петр Великий...

Выросшая в совершенно другой обстановке, Софья Палеолог, напротив, стремилась блистать и проявлять щедрость. Этого требовало ее честолюбие византийской принцессы, племянницы последнего императора. К тому же щедрость всегда была хорошим способом приобрести друзей. «Римлянка» хотела переломить то подозрительное отношение к себе московской знати, которое сильно задевало ее, а в будущем могло перекрыть ее сыновьям дорогу к спасительному престолу.

(Забавный пример такой не всегда уместной щедрости великой княгини можно найти в рассказе о смерти Пафну- тия Боровского (1 мая 1477 года), написанном его учеником и келейником Иннокентием. Узнав о скорой кончине высоко чтимого в Москве боровского игумена, вся знать спешит получить от него последнее благословение. Однако старец, погруженный в размышления о бренности всего сущего, уже не хочет отягощать себя мирской суетой. Он даже отказывается принять гонца с грамотой от великого князя Ивана, чем повергает в ужас своего келейника. (Иннокентий молит старца: «...Бога ради нам полезное сотвори, понеже хощет князь великий; о сем оскръбитися, не разгневи его!») Вскоре прибывает гонец и от Софьи. «Таже и от великие княгини Софьи грекини приспе посланый с посланием, еще же и деньги златые приносит. Мне же старьцу возвестившу, старец же никако от принесеных взяти повеле, паче же ос- корбися...» (12, 492).)

Итак, Софья постоянно нуждалась в деньгах и страдала от скупости супруга. Она не хотела смириться с тем, что переданные ей драгоценности, в сущности, не принадлежат ей, а являются неотчуждаемыми семейными реликвиями. Ими можно пользоваться, но нельзя распоряжаться. К сладкому чувству обладания подмешивалась горечь разочарования. Этой пытки тщеславная деспина выдержать не смогла...

Отняв у Василия Удалого драгоценности из приданого его княгини-гречанки (под предлогом того, что эти вещи украдены из великокняжеской казны), Иван поступил точно так же, как в свое время поступила его бабка Софья Витов-

товна, приказавшая на свадьбе Василия II снять с Василия Косого драгоценный пояс, якобы украденный когда-то из московской казны. Результат нетрудно было предсказать. Оскорбленный до глубины души, удельный князь мог либо начать войну с Москвой (так поступил Василий Косой), либо бежать в Литву. Не имея сил для первого пути, Удалой предпочел второй.

Московская разведка внимательно следила за Василием, Пойманный при попытке к бегству в Литву, он, конечно, окончил бы свои дни в темнице. Однако верейский князь недаром получил свое громкое прозвище. Московским ловчим досталась только пыль из-под копыт его коня.

<< | >>
Источник: Борисов Н.С.. Иван III. 2000

Еще по теме ГЛАВА 16Палач:

  1. ГЛАВА 16Палач