>>

Агония

Провал августовского путча вначале вызвал облегчение, связанное с надеждой, что в мучительном процессе начавшегося распада советского государства по крайней мере исключен один вариант — насильственного возврата в прошлое.
Но успокоительное расслабление оказалось непродолжительным. Сентябрь породил новые тревоги. Усиливалась неоп- ределенность будущего. Горбачев выглядел растерянным, союзный Центр стремительно терял влияние, возрастала угроза всеобщего хаоса. Между тем российская команда, пребывая в победно-приподнятом настроении, была занята мелочной суетой, борьбой амбиций, откусыванием кусков власти у слабевшего на глазах советского президента, распределением должностей. Разумеется, это не могло переломить нараставшей в обществе неуверенности и дезориентации. Вот как сам Горбачев описывал тогдашнюю ситуацию: «В центре нарастала чехарда в связи с тем, что власть, если не де-юре, то де-факто, раздвоилась между Кремлем и “Белым домом”. Занятая этой внутренней междоусобицей, столица все больше теряла рычаги контроля за экономикой. А это, в свою очередь, побуждало “места” все больше полагаться на самих себя, действовать на свой страх и риск» 1 Вскоре, как только прошла эйфория от победы, начали беспокоить и подозрения по поводу самого путча, в котором было слишком много искусственного и нелепого. Подчеркивать жалкую беспомощность путчистов, достаточно очевидную, значило бы умалять героизм ельцинской команды и само значение достигнутой победы. Весь мир обошли фотографии, ставшие символами российской «революции»: Мстислав Ростропович, сжимающий автомат, с уснувшим на его плече телохранителем; Ельцин на танке, окруженный соратниками, всем своим видом демонстрирующий важность переживаемого исторического момента. В то же время начали появляться (впрочем, не сразу, а когда улеглись эмоции) признаки того, что сам путч, несмотря на все сопутствовавшие ему драматические моменты, имел какой-то неоднозначный характер.
Рука не поднимается писать о его опереточных деталях, но даже Егор Гайдар, уж на что лояльный Ельцину человек, и тот упомянул в своих мемуарах о поразившем его эпизоде: все вокруг «Белого дома» в тревожном ожидании начала штурма, готовые умереть за всенародно избранного президента, а в это время совершенно спокойный Геннадий Бурбулис как в ни в чем не бывало набирает номер Владимира Крючкова и мирно разговаривает с ним. «Что-то очень странное, — пишет Гайдар, — вроде вот- вот убивать будут, а они в то же время созвонились, побеседовали...»2. Да и Ельцин вполне миролюбиво переговаривался с тем же Крючковым в то время, когда защитники «Белого дома» готовились до конца защищать оплот демократии. По признанию самого Крючкова, в ночь на 21 августа у него состоялись два или три разговора с Ельциным. «Ему я тоже говорил, — вспоминает Крючков, — что никакого штурма “Белого дома” не намечается. Разговоры были вполне спокойными. Я не почувствовал какого-то раздражения, более того, Ель цин сказал, что надо искать выход из создавшегося положения, и хорошо бы ему, Ельцину, слетать вместе со мной в Форос к Горбачеву для того, чтобы отрегулировать ситуацию. Он предложил мне выступить на открывавшейся 21 августа сессии Верховного Совета РСФСР с объяснением обстановки и ответить на возможные вопросы» 3. Словом, вполне спокойная беседа. Причем в то время, как вокруг «Белого дома» его защитники строили баррикады, засевшие внутри российские лидеры, по признанию Александра Коржакова, попивали «Метаксу», понравившуюся российскому президенту, разбавляя ее шампанским4. Обратимся к рассказу Владимира Исакова, который в 1991 г. был председателем Совета республики Верховного совета РСФСР: «Ощущается искусственность, неестественность происходящего, какой- то наигрыш, фальшь: телефоны работают, свет горит, водопровод действует, в столовой отлично кормят. Ельцин с командой благополучно прибыли из Архангельского в Дом Советов»5. Действительно, осада «Белого дома» в 1993 г. происходила уже в не столь оранжерейных условиях.
В лагере же заговорщиков царил полный разброд: новоявленный «президент» Геннадий Янаев и премьер Валентин Павлов напивались до невменяемого состояния; министр обороны маршал Дмитрий Язов вывел войска из Москвы, когда, казалось, борьба была еще впереди. Сам маршал впоследствии вспоминал: «Мы ни о чем не думали ни на ближайшую, ни на длительную перспективу... Так всегда бывает с авантюрами: плана нет, никакой подготовки, и хорошо, что у нас не было никакого плана и что все рухнуло...»6. После того как подразделение «Альфа» отказалось штурмовать «Белый дом», Крючков сник и фактически стушевался7. Трудно было избежать ощущения, что происходит нечто похожее на фарс. Правда, у многих тогда не было уверенности, что фарс не перейдет в трагедию, тем более что появились первые жертвы, и любые подозрения в имитации опасности могли показаться кощунством. Впрочем, согласно многочисленным свидетельствам, Ельцин и его соратники какое-то время верили в реальность угрозы — иначе зачем было пытаться вывезти президента в безопасное место вне «Белого дома»? Подозрения в инсценировке возникли позже, когда все кончились. Социолог Леонид Ионин в сентябре писал в «Независимой газете»: «Откуда же брались все драматические вести? Источник — внутреннее радио Белого Дома... Вся информация от Руцкого... Знали ли сами (журналисты. — Л. Ш.), что сообщения, мягко говоря, не совсем соответствуют действительности? ...Не могли не знать, ибо из Белого Дома постоянно велись переговоры с военными властями разного уровня. Генерал-полковник Кобец, по его собственным словам, “по нескольку часов не отрывал трубку от уха”, получая информацию и даже частично регулируя, совместно с командованием МВД, движение военных колонн (!). Белый Дом знал, как мало угрожает ему армия... Нагнеталось напряжение. Люди в ответ на радиопризывы шли и шли к Белому Дому... Ельцин совершил контрпереворот в эфире. Утром 22-го ему оставалось лишь подобрать упавшую власть...»8. Как бы то ни было, находившийся тогда в «Белом доме» один из ельцинских соратников Олег Попцов свой рассказ о напряжении тех дней неспроста перемежал такими фразами: «А был ли мальчик?»9, «Игрушечный переворот или...» 10, «Вроде как переворот — и вроде как нет.
Танки ввели, но телефоны не отключили. Радио и телевидение России, все прогрессивные газеты прикрыли, но аэродромы закрывать не стали. Комендантский час ввели, но въезд в Москву оставили свободным» 11. Даже Гавриил Попов, рассказывая о своих размышлениях в момент путча, фактически дает понять, что он не верил в серьезность намерений путчистов: «С реальной ситуацией планы путчистов не согласуются. А новых планов они уже не составят — к таким темпам они не привыкли... Стрельбы не будет» Е. Свидетельства говорят о том, что приказ штурмовать «Белый дом» так и не поступил. Более того, маршал Язов с самого начала отдал совсем другой приказ — не применять огнестрельное оружие 13. А в решающий день, 21 августа, Крючков в разговоре с Бурбулисом еще раз подтвердил, что штурма не будет — «можете спать спокойно» 14. Показательно, что некоторые соратники Ельцина, которым, видимо, претило приукрашивать события, например, его помощник Лев Суханов, без особого желания вспоминали те события. Владимир Соловьев и Елена Клепикова, написавшие одну из первых книг о Ельцине, которую, кстати, он сам читал и правил, с недоумением говорили о «заговоре молчания» по поводу августовских событий. У них можно найти любопытное высказывание, явно принижавшее героизм поведения Ельцина в дни путча: «Борис Ельцин сыграл свою героическую роль в несколько облегченных условиях» 15. Путчисты, эти жалкие, испуганные, с дрожащими руками люди, сами того не желая, создали для Ельцина сцену, подарили ему сюжет и дали возможность сыграть революционный спектакль, в котором совершенно искренне участвовала многочисленная массовка. Но ружье, повешенное на стену, судя по всему, было не заряжено. Те, кто еще стремился сохранить Союз, не были готовы к насилию, без чего вернуться обратно в СССР было невозможно. Новая российская эпоха начиналась с имитации, а победители имели немало причин желать, чтобы реальная картина тех дней была забыта, и как можно скорее. Между тем именно август вызвал последний виток распада Союза.
Президент Армении Левон Тер-Петросян, до того сторонник новой интеграции, писал: «Пришло время покончить с призывами остаться в Союзе, в котором возможно все, даже национал-фашистский путч. Мы больше не можем быть уверенными в своем будущем в такой стране» 16. Горбачев собрал последние силы и попытался остановить процесс распада через возрождение новоогаревского процесса, все еще надеясь на пакт республиканских элит. В начале сентября ему удалось добиться согласия руководителей десяти республик, включая и Ельцина, на организацию переходных структур власти, которая включала «клуб президентов» — Государственный совет, новый Верховный совет, Межреспубликанский экономический комитет. Одновременно началась подготовка договора о Союзе Суверенных Государств, в котором каждая республика сама бы определила форму участия. Эта договоренность была одобрена на пятом внеочередном и последнем Съезде народных депутатов СССР 2—5 сентября. Но после съезда Ельцин предложил свой вариант союзного договора, в котором по существу шла речь о формировании аморфного союза по типу ЕЭС с ослабленными функциями координирующих структур. К Горбачеву в те дни попал и еще один документ с пометкой «секретно» под названием «Стратегия России в переходный период», подготовленный ельцинской командой, в котором обосновывался путь экономической независимости России плюс ее временное политическое соглашение с другими республиками. Любые союзы, говорилось в записке, окажутся непосильным бременем для экономики России. «Ознакомившись с этой запиской, — вспоминает Горбачев, — я был встревожен и при очередной встрече с Ельциным завел с ним “концептуальный разговор” на эти темы. Он соглашался с моими аргументами и, как мне показалось, был тогда искренен» 17. Впрочем, в сентябре Ельцин еще продолжал колебаться. В какой- то момент, казалось, он решил все-таки взять на себя функцию нового интегратора. Косвенным подтверждением этого было наделавшее много шума выступление его тогдашнего пресс-секретаря Павла Во- щанова, который заявил, что республики, не вступившие в союзные отношения с Россией, могут тем самым заставить ее поднять вопрос о пересмотре совместных границ.
Это заявление было несомненным подтверждением попытки российского руководства преодолеть сепаратистские тенденции. Но немедленная отрицательная реакция почти всех советских республик показала, что их лидеры не собираются мириться с претензиями России на роль интегрирующего центра. Украинский «Рух» объявил, что Москва вновь приобрела «синдром “большого брата”», а обычно невозмутимый Назарбаев заявил: «Я не знаю, кто нашептал ему (Ельцину. — Л. Ш.) это на ухо, но российское руководство упустило шанс установить мир. Все смотрели на него с доверием. Но оно испортило бочку меда ложкой дегтя». Но особое недовольство остальных советских лидеров вызвали не заявления, а активная деятельность российской власти по заполнению ключевых союзных должностей своими людьми и перехвату союзной собственности. В сентябре даже московский вице-мэр Юрий Лужков выступил с обвинениями в том, что Россия «узурпирует союзную собственность». Горбачев не мог не ощущать, что сила его убеждения иссякает. В октябре ему становилось все труднее продолжать новоогаревскую тему. Республиканские президенты уже вкусили независимости. Последний пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев писал в этой связи: «Этот Союз был им больше не нужен, ибо уже не было врага, так напугавшего многих из них в первые дни путча. А значит, не нужен был им и союзник в лице Президента СССР. Ему предстояло либо принять условия республиканских “бояр” и согласиться играть представительную роль в фиктивном Союзе, либо уйти» 18. На Горбачева уже не обращали внимания. Союзные структуры разваливались на глазах, их сотрудники проводили время в поисках новой работы. Видные союзные бюрократы гурьбой ринулись осаждать еще недавно пустовавшие приемные российских властей. Только что созданные переходные структуры управления, в частности, временный Межреспубликанский экономический комитет под руководством российского премьера Ивана Силаева (заместителями которого стали Григорий Явлинский и Юрий Лужков), уже не могли эффективно контролировать ситуацию. А президент СССР все продолжал витийствовать и играть в обладание властью. Он еще проводил заседания Госсовета; Явлинский пытался доказывать необходимость сохранения единого экономического пространства и продолжал работу над межреспубликанским экономическим договором. Отдельные винтики союзной машины по инерции продолжали вертеться. Но все, что осталось от прежнего правящего класса, находилось в прострации, и конструкция рассыпалась на глазах. Газеты постоянно язвили по поводу Горбачева, но как-то устало, уже ни в чем его не обвиняя и ничего от него не ожидая. Это было самое главное в атмосфере осени 1991 г. — советского президента списали. Лужков впоследствии писал о посещении Горбачева в те дни: «Пространство, окружающее президента, оказалось вдруг гулким, бесхозным и пустым, как покинутый дом... Как изменилось лицо хозяина! Исчезла самоуверенность, артистичность. Ушло обаяние — та скрытая демоническая веселость, что пряталась раньше за каждой фразой... Все через силу. “Он больше не президент”, — подумал я» 19. Власть не терпит пустоты. Все ждали, что скажет и сделает Ельцин. А он молчал. Пауза межвластия становилась невыносимой. Долго это продолжаться не могло. В конце сентября — в октябре предчувствие скорого разрешения неопределенности усилилось. Но варианты развития событий могли быть самыми разными. В тот момент в Москве больше обсуждались сценарии, суть которых заключалась в персональных заменах наверху и формировании тех или иных координирующих структур, другими словами, в замене одного союзного центра на другой. Вот один из обсуждавшихся вариантов: Ельцин берет на себя интегративную функцию и продолжает дело Горбачева — оформляет Союз Суверенных Государств, оставляя для Горбачева некую роль в новом сообществе, что обеспечивало преемственность и легитимность дальнейшего развития. Выдвигалась идея предложить Горбачеву пост председателя межреспубликанского Верховного совета или создать специально для него пост председателя Высшего межреспубликанского арбитража, одновременно созвать Съезд народных депутатов СССР, который бы избрал Ельцина президентом Союза. Правительство формировалось бы на межреспубликанской основе во главе с одним из республиканских президентов, скорее всего с Назарбаевым. Варианты этого плана, в которых предлагались различные комбинации Горбачева с Ельциным и Назарбаевым в качестве руководства нового Союза, были весьма популярны. Собственно, речь шла об осуществлении идеи, которая проговаривалась этой тройкой до горбачевского отпуска и Фороса, — о своеобразном пакте между российской группировкой, частью горбачевской администрации и другими советскими республиками. Но этот сценарий мог быть осуществлен при гибкости ведущих игроков, в первую очередь Горбачева и Ельцина, и при их стремлении к сохранению хотя бы единого экономического пространства. И, разумеется, российская команда, у которой теперь были все козыри, должна была проявить максимум тактичности и предотвратить появление у республиканских лидеров любых подозрений от носительно того, что Ельцин пытается воссоздать Российскую империю вместо СССР. О тандеме Горбачев — Ельцин и его возможности говорили немало. Олег Румянцев, ответственный секретарь Конституционной комиссии при российском парламенте, писал в те дни, отражая господствующие настроения: «Во имя настоящего и будущего страны надо обеспечить прочную связку Горбачев — Ельцин... Мы были против СССР, видя в нем коммунистического, репрессивного монстра. Но теперь перед нами простор для создания нового Союза»20. Такой альянс действительно был возможен, пусть теоретически, в начале 1991 г. Так, вероятности союза с Горбачевым тогда не исключал сам Ельцин21. Некоторые политики, близкие к Ельцину, например, Дмитрий Волкогонов, активно пытались способствовать укреплению их союза 22. Но после путча пути Горбачева и Ельцина начали явно расходиться. Кое-кто предлагал и следующее: Горбачев отказывается от власти и передает ее Ельцину как лидеру самой крупной республики. Однако в вероятность именно такого сценария не верилось. Но одновременно мало кто осмеливается говорить о ликвидации Союза. Вот что думал о будущем сверхдержавы Эдуард Шеварднадзе: «Я считаю, что в том или ином виде Советский Союз должен сохраниться. ...Я не делаю трагедии из того, что некоторые республики не подпишут Союзного договора — с ними можно строить отношения на двусторонней основе. Связи все равно необходимо сохранять» 23. Любопытны результаты опросов, проведенных в конце августа среди жителей РСФСР, Украины и Белоруссии. Они демонстрировали не только резкое падение рейтинга Горбачева, но и восприятие немалой частью опрошенных Ельцина как нового «общесоюзного лидера». Так, на вопрос «Удастся ли Горбачеву сохранить свои позиции в результате происшедших событий?» 27% ответили утвердительно, 61% — «скорее нет», 12% затруднились ответить. По мнению 49% опрошенных, Ельцин мог бы претендовать на пост Горбачева 24. Многие воспринимали провал августовского путча как доказательство необходимости смены наверху. Мысль о ликвидации СССР даже у противников союзного Центра в сентябре — ноябре еще вызывала если не отторжение, то опасения. Ельцин, однако, вместо того чтобы покончить с затянувшейся паузой, вскоре после путча исчез с политической сцены, оставив всех в недоумении, — почти две недели он отсутствовал в Москве. Его соратники объясняли, что российский президент отдыхал после «временных сердечных трудностей». Появилась информация, что Ель цин в Кисловодске. Потом оказалось, что Ельцин все же в Сочи. До него пытались дозвониться и Руслан Хасбулатов, и Александр Руцкой, но якобы безуспешно. Политическая публика застыла в недоумении. Лишь потом стало известно, чем Ельцин занимался в Сочи: по свидетельству Анатолия Собчака и некоторых других его соратников, он учился играть в теннис. Тем временем кризис углублялся. Люди запасались всем необходимым — усиливался страх перед грядущей зимой. Впервые в массовом сознании столь остро возникло ощущение приближающейся катастрофы. Его усиливала картина паралича союзных структур и беспомощности российской власти, пассивно созерцавшей происходящее. В московской среде с каждым днем начинали все больше склоняться к мысли, что краха союзного Центра не избежать. Горбачев между тем продолжал терять влияние. Республиканские лидеры все больше ощущали вкус самостоятельности. Причем нередко рефлекс отталкивания у них провоцировала именно российская команда, которая энергично захватывала союзные структуры и собственность, и эти хватательные инстинкты ничего кроме раздражения в других республиканских столицах не вызывали. События быстро сменяли друг друга, и по мере того как углублялись кризис власти и распад экономики, идея неизбежности создания независимого российского государства все больше начинала занимать умы российского политического и интеллектуального сообщества. Александр Ципко тогда так обрисовал основную проблему послеавгустовского развития: «Консервация московского двоевластия ничего хорошего не даст». Он считал, что если не удастся привлечь к новому содружеству Украину и Казахстан, нужно будет строить российскую государственность самостоятельно. «Но я бы призвал Ельцина, — писал Ципко, — не принимать никаких решений, связанных с будущим России, без всенародного референдума» 25.
| >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Агония:

  1. І. АГОНИЯ ГУМАНИЗМА
  2. Подавление разнузданного воображения: полное осознание дыхания
  3. ПЕРЕД ГРОЗОЙ (РАЗГОВОР НА ПАЛУБЕ) 1
  4. Корни жестокости и богоборчества
  5. Глава 2. Соприкосновение со смертью
  6. 216. НАЧАЛО НОВОГО ВРЕМЕНИ
  7. Сексуальные обряды очищения
  8. РУССКИЙ ПОХОД И АГОНИЯ ИМПЕРИИ
  9. ОТ АВТОРА Несколько слов о втором издании ОЧЕРКОВ ИСТОРИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА. 1825-1921
  10. АГОНИЯ "БЕШЕНОГО" НАЦИОНАЛИЗМА
  11. ЧЕРНОСОТЕННЫЙ СОБЛАЗН
  12. РЕАКЦИЯ "БЕШЕНЫХ"
  13. ЧТО МЫ ЗНАЕМ И ЧЕГО МЫ НЕ ЗНАЕМ
  14. Фальшивомонетчики и двойники
  15. Агония
  16. Общие положения