<<
>>

от АВТОРА

Позвольте начать эту книгу с одной курьезной истории из собственного опыта. В 1999 или 2000 г. я вылетал из Шанхая в Москву. В то время многие граждане России по-прежнему имели заграничные паспорта с советским гербом — серп и молот, земной шар, звезда.

После 1991 г. российские власти продолжали выдавать бланки паспортов с символикой не существовавшего уже государства по двум основным причинам. Первая была связана с простой экономией: в советское время было заготовлено столько бланков документов и стоили они так дорого, что просто пустить их под нож было жалко. Вторая касалась правовой коллизии: Государственная дума официально утвердила двуглавого орла в качестве герба Российской Федерации только в 2000 г. Впрочем, существовала и третья причина. В середине 1990-х годов один высокопоставленный парламентарий заметил в разговоре со мной: нет никаких гарантий, что распад Союза на независимые государства окончателен. И этой точки зрения придерживался далеко не он один.

Вернемся, однако, в шанхайский международный аэропорт Пу- дун. У стойки я вручил молодой служащей китайской авиакомпании свой советский паспорт, где, естественно, указывалось, что я — гражданин Российской Федерации. Она просмотрела документ раз, потом еще раз, с конца, а затем, не обращаясь ко мне, отправилась к своему начальнику. По-английски девушка не говорила и потому не могла объяснить, что именно не в порядке с моим паспортом. Через некоторое время появился служащий постарше и с улыбкой сказал: «Извините, наша сотрудница совсем молоденькая и не помнит Советский Союз». Да, для молодежи десять лет — большой срок.

Советской империи давно нет, но следы ее остались на огромном пространстве от Минска до Батуми и Бишкека. То же можно сказать и о следах, порой вполне зримых, оставленных ее предшественницей — Российской империей. На взлете из аэропорта Мариехамна на Аландских островах, маленьком лесистом архипелаге на входе

в Ботнический залив, расположенном намного ближе к Стокгольму, чем к Хельсинки и даже древней финской столице Турку, я заметил внизу большое белое здание.

Один из пассажиров рассказал, что это телеграфная станция, построенная в XIX в. для связи Российской империи с другими странами Европы. А накануне вечером, во время обеда в официальной резиденции губернатора островов, я обратил внимание на парадные портреты российских императора и императрицы — в их качестве соответственно великого князя и великой княгини Финляндских.

Во время одной из наших многочисленных поездок в Китай мы с женой остановились в Харбине в гостинице, построенной в конце XIX — начале ХХ в. в самом центре этого тогда русского города на территории Маньчжурии. Когда позже мы пошли погулять, меня заинтересовал дом недалеко от отеля, и я тут же его сфотографировал. Через неделю я показал снимок коллегам из Московского Центра Карнеги, что находится на Пушкинской площади, и большинство из них были крайне удивлены: зачем я показываю им фото того самого здания, где мы работаем? Действительно, по внешнему виду эти дома почти неотличимы. Именно поэтому в 1920—1930-х годах Харбин, где жило до 200 тыс. русских, получил прозвище «маленькая Москва».

Книга, которую вы держите в руках, — плод исследований и размышлений, но также и рассказ современника. Я родился в историческом центре Москвы, в тени громадного здания Министерства иностранных дел. Эта сталинская высотка была достроена всего за год до смерти диктатора — и за три года до моего рождения. В семь лет я впервые выбрался далеко за пределы советской столицы, которая для меня тогда была — и остается сегодня — просто родным городом. Мы с бабушкой провели лето на Рижском взморье. И спустя два десятка лет после присоединения Латвии к СССР Рига с ее вывесками на латинице и шпилями средневековых церквей показалась мне едва ли не заграницей. Ее центр выглядел «немецким». Немолодые рижане, с которыми я познакомился во время этой поездки, упоминая о том периоде, который мы, москвичи, называли довоенным (т. е. о 1920-х и 1930-х годах), говорили фразу, которая меня тогда поразила: «Это было еще при Латвии». Сейчас, когда меня спрашивают в Риге, ког- ла я впервые посетил столицу вновь независимой Латвии, я отвечаю: «Это было еще при СССР».

Через десять с лишним лет после той поездки в Ригу я, будучи курсантом Военного института иностранных языков, отправился в первую зарубежную командировку — в Ирак. На грифельной доске

«холодной войны» эта страна тогда была помечена галочкой как фактическая союзница Москвы. Мои однокурсники поехали в другие просоветские государства: Алжир, Кубу, Сирию, Уганду. В то время в двух десятках стран — из тех, что с ноткой презрения называли «третьим миром», — находились военные советники и технические специалисты из СССР. Некоторые из этих стран, например, Мозамбик, даже поместили на своем гербе автомат Калашникова. Когда в 1972 г. президент Египта Анвар Садат решил выдворить из страны наших военных советников (но не специалистов), паковать чемоданы пришлось 20 тыс. человек. В Ираке середины 1970-х по сравнению с Египтом советских военных было совсем немного: всего тысячи две.

Окончив институт в 1977 г., я, новоиспеченный офицер, получил первое назначение в ГДР, оплот восточноевропейской империи СССР. От моего дома на Рембрандтштрассе в Берлинском предместье Потсдама было всего двести метров до знаменитого моста Глинике, где происходили обмены разведчиков — в том числе Рудольфа Абеля — и диссидентов (среди последних оказался Натан Щаранский). Белая полоса поперек моста — разделительная линия времен «холодной войны» — была шириной лишь двадцать сантиметров. Через десять с небольшим лет, уже сотрудником советской делегации на переговорах между СССР и США по ядерным и космическим вооружениям в Женеве, я смотрел в прямом телеэфире, как пробивались ворота в Берлинской стене. Эту стену я видел бесчисленное множество раз с обеих сторон разделенного Берлина, но и представить себе не мог, что когда-нибудь ее не станет. Через несколько лет я сам прошагал через Бранденбургские ворота, и это по сей день остается одним из самых сильных воспоминаний моей жизни.

Поскольку в институте я изучал английский и немецкий, мне не пришлось служить в Афганистане. Однако через несколько лет мои курсанты в Военном институте, где я преподавал после возвращения из Германии, изучали пушту или дари. Эти молодые парни уже были опытными ветеранами, прошедшими войну, которую в Советском Союзе, как до того в Англии и позднее в Соединенных Штатах, называли Афганской. В 2010 г. один из моих бывших студентов, к тому времени уже вышедший в отставку, вернулся в Афганистан по линии ООН. Там он встретил однокурсника, тоже отставника, но еще и получившего американское гражданство, который работал в американском воинском контингенте. Чуть позже некоторым из моих друзей пришлось участвовать в войнах уже на территории бывшего СССР — сначала в Таджикистане, потом в Чечне.

Эта книга не об империи, будь то царской или советской, а о следующем этапе, когда империи не стало. Я воспринял крушение коммунистического строя как освобождение, а усилия Михаила Горбачева по переустройству СССР — как шанс создать подлинный союз, пусть и на конфедеративной основе. Этому, однако, не суждено было случиться. Советский Союз был не просто собранием национальных республик, не был он и материальным, а позднее закосневшим воплощением коммунистической идеологии. Скорее это была Российская империя под новым названием. В своем лихорадочном стремлении одновременно к самообновлению и самоотрицанию Россия в 1990— 1991 гг. попросту стряхнула с себя империю — этот случай почти не имеет параллелей в истории. Теперь, через двадцать лет, я убежден: человечеству очень повезло, что конец СССР — коммунистического государства и ядерной державы — произошел в форме мягкой, а не жесткой посадки. Это стало возможно по сути благодаря одному фактору: неприятию не только Горбачевым, но и даже его противниками- путчистами массированного применения силы.

Когда в декабре 1991 г. на смену Советскому Союзу пришло Содружество Независимых Государств, мне казалось, что речь идет о солидарной ответственности после политического землетрясения: каждая из республик, ставших независимыми государствами, будет заботиться о собственном населении и одновременно на равных сотрудничать с другими. Что же касается новой России, то ее будущее виделось мне в рамках Большой Европы. В целом я по-прежнему придерживаюсь этой точки зрения, но мои взгляды на то, как достичь этой благородной цели, естественно, претерпели за двадцать лет некоторую эволюцию.

Я знаю, что с окраин бывшего СССР все видится по-иному, чем мне с Пушкинской площади в Москве. Одно, впрочем, очевидно. Выход из империи и построение национальных государств — не разовое событие, а процесс для всех, кто в нем участвует. «Постимперскость», конечно, преходящее явление, как и все в истории человечества, но это тигель, в котором новые государства выплавляются, укрепляются и укореняются в более широкие структуры. Прожив внутри этого процесса последние двадцать лет, я попытался осмыслить то, чему мне выпало быть свидетелем.

Свою книгу я адресую прежде всего поколению, выросшему после «холодной войны», как та девушка в шанхайском аэропорту, студенты из Стэнфордского университета, приезжавшие в Москву слушать мои лекции, аудитории в Лондонской школе экономики и парижском

«Sciences Po», перед которыми мне доводилось выступать. Для них Советский Союз — это древняя история. Кто-то расскажет им, что он рухнул в результате противостояния с Западом во главе с президентом Рональдом Рейганом и папой Иоанном Павлом II при поддержке народов, живших за «железным занавесом» (символом последних сделался польский рабочий лидер Лех Валенса, ставший позднее президентом своей страны). Они могут услышать и о том, что Россия никогда не избавится от имперских амбиций, а потому ее малые соседи постоянно подвергаются опасности и нуждаются в защите. Просматривая номер «Economist», они, возможно, удивятся, как удивляюсь и я: почему там на карикатурах все страны изображаются в виде людей, и только Россия по традиции, если не по неписанному правилу, — в образе животного. В этой книге я постарался показать, что за карикатурой кроется человеческое лицо, а за заголовком — непростая история. Я посвящаю книгу моему сыну Петру Тренину-Страусову: сейчас ему тридцать, а когда СССР перестал существовать, было десять. К счастью, он, как и его младший брат Андрей, принадлежат к первому свободному поколению россиян.

<< | >>
Источник: Тренин Д.. Post-imperium: евразийская история. 2012

Еще по теме от АВТОРА:

  1. Об авторах
  2. Об авторах.
  3. От автора
  4. ОТ АВТОРА
  5. От авторов
  6. СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
  7. ОТ АВТОРА
  8. От автора
  9. От автора
  10. От автора
  11. От автора
  12. § 4. Права авторов
  13. ОТ АВТОРА