<<
>>

Благородное сословие и есаул Слабизьон

Благородное сословие появилось в казачьем черноморском войске под влиянием внешних условий казачьей жизни и формировалось по знакомым, но не собственным казачьим образцам. Я не помню, было ли у черноморцев в обращении слово «сословіе» в разговорном языке или в официальных документах в то время, когда в моем детском понимании появилось разграничение рядовых казаков от возглавлявших их представителей.

Но ходячий казачий термин для последних я усвоил с раннего детства. «Ваше благородіе» и «Ваше вьісокоблагородіе» называли их все казаки. Когда казак говорил «пан-офицер» или «паны офицеры», то я понимал, что речь шла о благородном сословии. Панами и благородными называли себя сами представители этого сословия, стремясь быть теми идеальными панами, о которых они мечтали и образцом которых был не какой-нибудь пан, а непременно пан-дворянин, имевший собственную землю и прикрепленных к ней крестьян. Эпитет же «офицер» сам собою прилип, как ранговое понятие, привитое

центральным правительством к казачьим военным организациям путем установления армейского чинопроизводства.

Таким образом, под благородным сословием в моем детстве разумелись в Черномории не дворяне. Настоящих дворян, внесенных на Украине в дворянские книги, было очень мало. Сам знаменитый войсковой судья Антон Головатый, как мы знаем, потратил немало труда, энергии и времени на то, чтобы документально доказать, что его отец был на Украине дворянином и вписан там в дворянские книги. Было несколько фамилий из сословия украинских дворян, как, например, Курганские, Миргородские и другие, которые перешли дворянами в черноморские казаки, получили здесь чины, как люди грамотные, но по этой причине, вероятно, они стояли ближе к казачьей рядовой массе, примкнув к казакам по собственному желанию. Подавляющее же большинство представителей благородного сословия состояло в Чер- номории не из родовых дворян, записанных в дворянские книги, а из выслужившихся офицеров. «Який-небудь мугирь, невмівший носа утерти, - говорили казаки, - одержавши чина, почитав вже себе благородним». Родовитые дворяне в Черномории не имели даже своей обособленной организации, а просто приписаны были к дворянству Ставропольской губернии.

Так как в Черномории совсем не было дворянских книг для вписывания в них дворян и черноморское благородное сословие не имело никаких прав на закрепощение населения, а рядовое казачество относилось в высшей степени отрицательно к закрепощению и даже беглых крепостных крестьян скрывало у себя и при малейшей возможности переводило их в ряды казачества, то благородное сословие крепко вцепилось собственно в казачьи земли. Хотя казачьих земель, как собственности всего войска, оно не могло обращать в свои владения, но пользоваться всякими преимуществами на них в силу занимаемого в войске положения, пан-офицер мог без всякого стеснения. Мне хорошо памятны яркие даже для ребенка случаи произвола панов-офицеров в этом отношении. Особенно памятным остался для меня один из таких случаев потому, что произвел его самый типичный представитель благородного сословия по своему характеру и приемам благородной деятельности и к тому же мой крестный отец - есаул Харлампий Антонович Слабизьон.

Было воскресенье или какой-то праздник.

Я, сестра и младший брат Андрей, с несколькими сверстниками, мальчиками и девочками, отправились в степь «за полоницею ягодою», то есть за степной клубникой. Мы шли с кувшинами в руках к ближайшей от станицы степи, прилегавшей к Слабизьоновой балке и находились в самом радужном настроении, будучи заранее уверены, что наполним кувшины ягодой, а самую крупную и красивую ягоду принесем в букетах. День был чудесный, погода прекрасная, степь зеленела во всем блеске и одеянии из цветущих растений. К довершению нашего бодрого настроения мы попали в такое место, где оказалось очень много клубники и, притом крупной и красной. Кувшины были уже совершенно наполнены ягодой, и мы начали «вязать полоницю в пучки», срывая ее со стебельками и связывая в букетики. Вдруг в степи показался какой-то всадник, который быстро мчался по направлению к нам, стегая по лошади. «Дивіться! дивіться, - крикнул кто-то из компании, - як табунщик жуче коня!» Многие подняли головы, но в это время послышался чей-то испуганный крик: «Слабизьон!» Все мы, точно ошалелые, бросились по направлению к станице. Это был действительно Слабизьон. Он изменил направление и поскакал наперерез нам. Через несколько минут он появился рядом с самыми передними беглецами. Началась дикая расправа. Слабизьон стегал длинным кнутом детей, разбивал вдребезги кувшины с клубникой и во все горло орал: «Ось вам, чортинята! Ось вам, чортинята! Не толочьте моєї трави!» Слышались отчаянные вопли и громкий плач всех детей. Сестра схватила меня и брата Андрюшу за руки и остановилась на одном месте еще в то время, когда мы бросились все бежать. Расправившись с голосившими на всю степь детьми, Сла- бизьон направился к нам, но приблизившись к нам, он остановил лошадь и встал с нее. Он узнал нас. Подходя к нам, он держал в одной руке повод от лошади, а в другой плетеную из лозы кубышку, наполненную ягодами. «Оце, - сказал он, передавая плетенку сестре, - гостинец вашій матері, та скажить їй, щоб вона не пускала вас толочить трави, а то буде й вам. Он, бачите, - указал он на плачущих вдали детей, - що вони наробили собі». С этими словами он сел на лошадь и направился к хутору, который был так далеко отсюда, что его даже не видно было. Мы догнали плакавшую компанию. Девочки подбирали рассыпанные ягоды в передники, а мальчики в подолы своих рубашек. Кувшины были перебиты, а единственная плетенка, которую Слабизьон не мог разбить, попала в наши руки. Мы передали конечно ее хозяйке, рыдавшей от боли девочке, так как панский кнут попал ей в физиономию и раскровянил красивое детское личико во всю щеку от лба до подбородка.

По этой расправе пана-офицера с преступными детьми, топтавшими своими маленькими ножками траву, можно уже с достаточной степенью точности судить о том, насколько было крепко положение панов-офицеров и до чего могли доходить произвол и самодурство представителей благородного сословия. По своему положению они не подлежали станичному суду, и случаев в форме более серьезного произвола в области землепользования панов-офицеров мне придется еще касаться в воспоминаниях за последующие периоды своей жизни; в детстве я плохо разбирался в них и многого не понимал. Но те общепринятые и, казалось бы, неоспоримые привилегии благородного сословия, какими они фактически уже пользовались тогда, и характерные черты для наиболее типичных для того времени представителей благородного сословия живы и свежи в памяти еще и теперь, потому вероятно, что часто они граничили то с неподражаемым юмором наивных действий и поступков у зазнававшихся панов-офицеров, то проявлялись в диких и грубых контрастах без самых примитивных форм благородства.

К неоспоримым привилегиям пана-офицера, какими он фактически пользовался и по собственному сознанию и по общепринятым взглядам со стороны, относился почет, какой ему оказывался пришедшим к нему казаком на дом или где бы то ни было, а также при встречах на улице, в церкви, на сходе громады и даже при езде на дороге в поле, на дому, как и всюду. Казак должен был стоять «навытяжку» и сняв шапку; проходя по улице, он обязан был отдавать честь - остановиться и снять шапку; на сходах громады потесниться, чтобы пан-офицер стоял свободно на видном месте возле станичного атамана; а когда пан-офицер ехал по дороге в экипаже, то встречный казак обязан был сворачивать с дороги в сторону, чтобы пан-офицер свободно ехал по дороге, хотя бы казак тащил на волах огромный воз сена или большую тяжесть, а пан-офицер ехал на тройке налегке порожняком. И все, в том числе и я, думали, что так все это и должно быть и пренебрегать этим считалось явным непочтением к представителям благородного сословия и чуть ли даже не нарушением закона.

Но так полагалось думать благоразумному рядовому казаку. Пану-офицеру в случаях непочтительного отношения к его привилегированному положению не возбранялось иметь собственное свое мнение и придерживаться собственного образа действий - в одних случаях сделать словесный выговор нарушителю его привилегированных прав, в других выругать его самыми неблагородными словами, а в важнейших, наиболее возмутительных, случаях и поучить уму-разуму рукоприкладством. Если же конфликт доходил до высшего начальства, то там никогда не давали потачки тем, кто нарушал установленное властью чинопочитание. Выходило, что хотя пан-офицер в Черномо- рии был без прав на владение казачьей землей и закрепощение людей, но зато со всех сторон он был огражден от нарушений его благородного положения. Получались довольно сложные, запутанные и неуравновешенные отношения между казаками и панами-офицерами. С одной стороны казак почти ничем не был огражден от того, чтобы пан-офицер не издевался над его человеческим достоинством, а с другой - паны-офицеры не только своевольничали в этом отношении, но даже внешними знаками напоминаний ограждены были, чтобы каждый знал, кто такой пан-офицер и с каким почетом следовало к нему относиться. Его защищали в важных его положениях эполеты и погоны, поругание которых каралось каторгой и смертной казнью, а в повседневных случаях офицерская шапка с верхом, украшенным широкими позументами и особенно кокардой на фуражке. И в первое время формирования благородного сословия в Черноморском войске паны-офицеры, особенно слабейшие из них по уму и сильнейшие по дутому гонору, хватались за широкие погоны на шапке и за кокарду на фуражке, как за верный якорь спасения в их благородном положении. Черноморцы, в которых были еще свежи традиционные воззрения на выборную старшину, крайне недружелюбно и враждебно относились к вновь испеченным панам-офицерам, особенно к выскочкам и к особам с детскими замашками на панское достоинство.

В числе представителей благородного сословия в Деревянковке был хорунжий в отставке Даценко, имевший право носить офицерскую шапку с позументами и фуражку с кокардой. Это был очень маленького роста человечек, вертлявый, как мартышка, и надутый спесью, как индюк, слывший притчею во языцех как у панов-офицеров, так и у всего вообще населения за свое пристрастие к офицерской фуражке с кокардой. По рассказам, он нарочно ездил не то в Екатеринодар, не то в Новочеркасск и заказал там форменную офицерскую фуражку с очень широким ободком для кокарды, с чрезвычайно высоко приподнятым верхом и крошечным козырьком. И сам он своею фигурой и движениями, и формой своей не по его росту и голове фуражки невольно бросался всем в глаза. На фуражке ярко блестела кокарда, над которой, как приподнятый балдахин, возвышался круглый верх, а маленький козырек открывал надутую без всякого выражения физиономию с приподнятым, как у пичуги, тоненьким носиком. Во всякое время года: летом, зимою, при нужде и без нужды Даценко носил только свою фуражку с кокардой и не признавал ни шапки, ни каких-либо головных уборов. О нем ходили разного рода анекдоты по станице, а его фуражка обратилась в своего рода каламбур и при всякой смешной человеческой фигуре или даже вещи, обыкновенно говорили: «це, як Даценко в картузі».

Другой представитель благородного сословия в Деревянковке есаул Люлька появился в сильную зимнюю стужу в шапке с надетой поверх ее фуражкой с кокардою, что также придавало довольно смешной вид почтенному есаулу. Когда моя мать, дружившая с его женой, увидела ее мужа в таком смешном уборе и с укоризной сказала ему: «ну, на що ви, Онисим Онисомович, наділи разом шапку з картузом?» - то Люлька совершенно спокойно ответил: «на те, щоб усякий бачив, що я офицер; бо у мене шапка без бузументів, а без шапки в картузі холодно». -

Так будуть же сміяться люде, - без церемонии заметила

мать. -

Нехай сміються, - с тем же невозмутимым спокойствием сказал Люлька, - а все ж усі будуть бачить, що я пан.

Так целую зиму и проходил есаул в шапке с фуражкой, потешая публику, несмотря на протесты его умной жены.

Есаул Никита Якимович Ткаченко, добрейший и обходительный старик, чрезвычайно славился своим старинным мундиром, с наставными красными откидными назад рукавами, берег его, как зеницу ока, и надевал на себя только в чрезвычайных торжественных случаях, при посещении церкви или знакомых в праздники. Надев мундир, он совершенно терял свою обычную спокойную и любезную манеру обращения, пыжился, не смотрел по сторонам, гордо поднимал голову вверх и сильно выпячивал грудь и живот вперед. Это придавало его фигуре неестественный вид и смешную осанку, и хотя многие сквозь пальцы смотрели на это безобидное самоуслаждение старика, но были и несдержанные люди, потешавшиеся над дутым самообольщением его, что огорчало и сердило задетого за живое есаула.

Само собою разумеется, что известного рода спесь и преклонение перед мундиром и кокардой, не ставили казаков к благородному сословию в те враждебные отношения, какие вызывались произволом панов-офицеров и их нарушениями желательных порядков землепользования, устанавливать и регулировать которые имела право одна лишь станичная громада со входившими в ее состав панами-офицерами. В этом отношении существенное значение имели двоякие условия: расположение офицерских хуторов на станичном юрте и личные качества панов-офицеров.

Собственно офицерские хутора разбросаны были по юрту в шести различных местностях. С восточной стороны станицы, в трех верстах от нее, жил в хуторе есаул Н. Я. Ткаченко; на таком же расстоянии от станицы расположены были хутора есаула Слабизьона и хорунжего Даценка; к югу, в 12 верстах от станицы, у пересыпи между Сладким и Горьким лиманами, сидел в унаследованном им хуторе есаул Белый, в десяти верстах на запад от станицы, у Круглого лимана с одной стороны был хутор войскового старшины Курганского, а с другой, противоположной - полковника Кокунько; наконец, в 18 верстах на запад от станицы, в урочище Копани находились хутора есаулов Люльки и Заводовского. Был еще хутор у самой станицы на противоположном берегу ее реки другого есаула, однофамильца Белого, но он находился в самой станице, не нарушая ее порядков землепользования.

Можно сказать, что ни один офицерский хутор не был свободен от нарушения порядков станичного землепользования, но в различной, разумеется, степени, что обусловливалось не столько расположением хуторов в той или другой местности, сколько характером и личными качествами их владельцев. Собственник мундира с красными откидными рукавами есаул Ткаченко жил ближе всех других офицеров к Деревянковке, но у него не было никаких недоразумений со станицей, благодаря его смирному нраву и безобидным отношениям к станичному населению; а живший на таком же расстоянии от станицы с другой ее стороны есаул Слабизьон был человеком крайне неуживчивого, вздорного и необузданного нрава, и острые отношения между ним и деревянковцами всецело зависели от личных его качеств - фальшивого гонора, грубости и произвола.

Сколько мне помнится и сколько мне приходилось потом проверять мои детские личные воспоминания в области земельных порядков родной станицы, при изучении земельной общины на Кубани, у нас не было серьезных земельных недоразумений между станичной громадой и панами-офицерами. Серьезный конфликт станицы с хуторянами, когда на Копанях снесены были хутора, происходил между рядовыми казаками в их среде. Переселены были в станицу одни казачьи хутора и нетронуты хутора панов-офицеров. Войсковая администрация оградила свое благородное сословие в этом отношении, несмотря на то, что паны-офицеры причиняли станичникам во много раз больше вреда, чем рядовые казаки хуторяне. Но мелкие стычки и недоразумения между деревянковцами и панами-офицерами были часты, хотя только с некоторыми из них. Чаще всего, если не исключительно, виновником этих мелких конфликтов был мой крестный отец. Случаи, вроде описанного, угон скота, близко подходившего к его владениям, кулачная расправа с пастухами и тому подобное были обычными явлениями его хозяйственной деятельности и охраны прав и привилегий благородного сословия.

Есаул Харлампий Антонович Слабизьон представлял собой настолько резко очерченную и яркую фигуру и сам по себе, и в рядах разных представителей черноморского благородного сословия, что одинаково отражал в своей особе и характерные особенности людей своего времени, крупных, энергичных и умевших пользоваться обстоятельствами для обеспечения своих личных интересов, и типические черты рьяного и необузданного представителя панов-офицеров, стремившихся к тем же целям личного обогащения и благоденствия в своем собственном гнезде. Никаким ни государственным, ни общественным интересам он не придавал особенной цены, раз они не служили его целям и тем более, если они шли в разрез с его личными интересами. Никаких общественных обязанностей добровольно, по собственному желанию и инициативе, он не нес ни в станице, ни в рядах представителей благородного сословия, жил дома и все делал только для себя и для своей семьи. Таким он остался в моей памяти и тогда, когда сам я стал вдумываться в странные поступки и необычайное поведение моего крестного отца.

Но и дома, и вне его, Слабизьон был неподражаемо оригинальным человеком во всех поступках своего поведения и деятельности, независимо от той этической окраски, какую придавали им внешние условия и обстоятельства. Это был человек живого ума и сильной воли с добавкою к ним достаточной доли находчивости и юмора, которыми в некоторой степени скрашивались его грубые, но обычные в то время приемы деятельности и достижения известных целей. Он всегда прямо шел к намеченной задаче, без всяких изворотов и хитросплетений, и брал силою воли и энергией то, что ему требовалось. Будучи небогатым человеком, не имевшим, как другие паны-офицеры ни многочисленного табуна лошадей или стада рогатого скота, ни внушительной по размерам отары овец, он устроил вблизи станицы хутор в небольшом овраге, а из маленьких в вершине оврага родников, пользуясь более сильным притоком воды от тающего снега и дождей, оборудовал довольно приличный «ставок», то есть пруд пресной воды, и развел в нем довольно большое количество рыбы и раков. С двух сторон по скату к пруду он развел большой сад, поставил в нем пчельник и отвел низину от пруда под огород; на возвышенности же невдалеке от двора соорудил ветряную мельницу. Развел небольшой «косяк» лошадей и другие виды домашнего скота и птицы и, занимаясь земледелием, Слабизьон имел, таким образом, в хозяйстве все необходимое для безбедного существования и жил совершенно независимо и с большими удобствами и комфортом, чем другие более богатые представители благородного сословия, крепко держа в своих руках бразды управления хутором и хозяйством.

Казалось бы, что столь образцовый хозяин должен был пользоваться всеобщим почетом и уважением, а есаул Слабизьон служил между тем «притчею во языцех» и в Деревянковке и далеко за ее пределами. Причина такого отношения к нему крылась в манере его обращения с людьми. Одних эта манера смешила до слез, а у других вызывала настоящие горючие слезы. Слабизьон был не столько жестоким по натуре человеком, сколько широко пользовался жестокими приемами, как в преследовании своих личных целей, так и в обращении вообще с людьми.

Уже одна внешность есаула Слабизьона невольно привлекала к нему внимание. Это был человек значительно выше среднего роста, с хорошо сложенной фигурой и, казалось, с несколько длинными не по ее корпусу ногами, благодаря, быть может, тому, что всегда был опрятно одет и носил узкие казачьи брюки навыпуск и опойковые сапоги на высоких подборах. Все в этой фигуре было соразмерно и на месте: средней величины голова с прямым лбом, с низко остриженными русыми волосами и с такими же средней величины усами, крепко сидела на прямой и крепкой шее; открытый, слегка прищуренный взгляд серых глаз, негустые русые брови, умеренные рот и подбородок, с лоснящимися всегда щеками - все, одним словом, находилось на своем месте и в правильном соотношении. Физиономия есаула отличалась не столько красотой, сколько правильностью и соразмерностью частей, но над отдельными частями физиономии командовали чистые лоснящиеся щеки и энергичные подвижные губы, и в такой сильной степени, что они, или собственно их выражение, наиболее оттеняли всю фигуру пана. Щеки так лоснились, как будто они были чуть заметно для глаза смазаны каким-то придававшим им своего рода блеск, маслом или елеем. Елейные щеки, так сказать, распространяли улыбку по всему лицу в связи с тем, как меняли свое выражение подвижные насмешливые губы и заметно морщился нос. Благодаря этому, от есаула всегда веяло уверенностью и сознанием собственного не достоинства, - его у него не было, - а превосходства, и опять таки в такой мере, что это соответственно отражало его буйный нрав и несдержанный язык.

Таким, или приблизительно таким, был Х. А. Слабизьон всегда, находился ли он в кругу лиц своего положения, или же вращался среди подчиненных ему и враждебно настроенных людей. Он почти не менял своей насмешливой манеры с периодически появлявшейся насмешечкой на лице, ни своего явно боевого настроения. На этой чисто психической подкладке он выработал свой особый выразительный язык, часто колючий и неприятный, но он так привык к нему, что исправить его от этой привычки могла лишь одна могила. Таковы были и те условия и среда, при которой зарождалось на Черномо- рии благородное сословие, когда представители его «брали верх» в социальной жизни внушительными жестами и крепкими словами в офицерских мундирах. Слабизьон не брезговал ни теми, ни другими приемами, но крепкими словами в такой степени выделялся из набиравшей благородства толпы, что не имел равных себе конкурентов. Он редко говорил, как говорят обыкновенно люди, а большею частью ругался или пересыпал речь обидными ругательными словами, и ругался так, как никто, ругался, так сказать, стильно, не в смысле неприличных выражений, а в смысле своеобразности, которая у Сла- бизьона лишена была неприличной сальной окраски, а изобиловала жупелами попрания человеческого достоинства.

Слабизьон был виртуозом руготни и менял ее характер и содержание, сообразно с теми условиями, какими она вызывалась, и с лицами, каких она касалась. Ругался он и в смысле ласки или шутки, и в значении издевательства или кары; в одном стиле он ругал взрослых и в другом - детей. Когда явный недоброжелатель или особенно несимпатичный Слабизьону человек был налицо перед ним и ругаться можно было с руки и безнаказанно, он обрушивался на него со словами: «Ах ти, гаспідів син! Бісового рода, плода, завода душа! Сатанаил! Бузувір! Жид! Католик! Ирод! Ідол! Люципер!» и так далее в этом роде. Когда же виновника не было налицо, то он заочно слал ему всевозможные пожелания: «Щоб тебе задавила халера, скривив в три погибелі корчій, вкусила гадюка, пожерла бендеря і скочив на губах чиряк!» Провинившихся в его хозяйстве женщин и девушек он донимал словами: «У, злюча гадюка! Барабанна шкура, чортова роззява, невтелепна кгава, смердяча жаба, бісів хвіст!» На захваченного на вишне в саду дворового мальчика он кричал: «Злізай до долу, вонючий жук, паршивий червяк, паскудна гусениця, кручена вівця, дохла гнида, козина смерть!» Трудно даже представить себе все разнообразие тех бранных слов и изречений, которыми часто, непрерывно и длительно донимал кого-нибудь Слабизьон. Можно было бы составить целый лексикон этих слов, и некоторые из его слов и выражений циркулировали в станице, как произведения Слабизьона.

Но сам Слабизьон, как представитель благородного сословия терял свою оригинальность и характерные черты, когда выступал в роли светского джентельмена, а не ругателя. Я был свидетелем, как он навеселе и в компании молодежи расточал любезности молодой и не уступавшей уму в остром слове и энергии барышне, не пожелавшей разговаривать с ним. -

Капиталина Васильевна! - распинался он. - Світ моїх очей! Ангел мой! Рай земной! Відкрийте ж сахарні уста і випустіть хоч одно словесне амбре!

Но Капитолина Васильевна упорно молчала, не желая разговаривать с пьяным человеком. -

Та одчепіться од мене, Соловей Соловеевич! - говорила она, выведенная из терпения. - Я водки не пью.

Компания весело хохотала, Слабизьон чесал затылок и восклицал: «От бісова душа!», - вызывая новый хохот и разражался новыми комплиментами: «Копочка! Душечка! Метелок мій золотой! Відкрий же ротик свій святой!» - и, истощив все свое красноречие, с гневом переходил в другой тон и разделывал Копочку под корешок, не стесняясь в выражениях, не столько, впрочем, неприличных, сколько для барышни обидных.

Компания неистово хохотала. Копочка не оставалась в долгу и резко отчеканивала: «Караул, сбився с пантелику есаул!». А есаул, чувствуя неудачу, благоразумно говорил себе под нос: «Ну, й чорт з ними!» - и уходил из комнаты с громким пожеланием: «Щоб блохи усіх покусали, й мухи в носи позалазили!»

Такие вульгарные сцены, с грубыми колкостями и дешевым уличным юмором, были во время моего раннего детства в моде у молодежи благородного сословия. Сама по себе та среда, в которой формировалось благородное сословие, не давала молодежи здоровой духовной пищи и возвышенных социальных побуждений. Выступление Слабизьона при таких условиях в среде молодежи сводилось к роли просто шута горохового, который смешил других и над которым можно было посмеяться и задорной молодежи. Популярен был есаул Слабизьон среди благородного сословия и ценился им еще и в другом отношении: как стойкий борец за свои преимущества, связанные званием офицера и с принадлежностью к благородному сословию.

Несколько лет спустя, когда я учился уже в Екатеринодаре и на Кубани были введены мировые судьи по назначению, есаул Слабизьон проявил свою благородную стойкость в оригинальной форме именно в этом направлении. Он убил из ружья трехлетнюю телку соседа хуторянина и по иску последнего дело разбиралось у мирового судьи Мовы в г. Ейске. Судья был родом черноморец с университетским образованием, знал причуды Слабизьона и разбирал дело со всеми предосторожностями строго судейской объективной процедуры, не давая воли Слабизьону вести себя задающимся паном-офицером и беспрепятственно пользоваться своим невоздержанным языком. Когда Слабизьон признал факт возведенного на него обвинения, судья попросил его рассказать, как произошло происшествие. -

В законному порядку, господин судья, - начал давать свои показания Слабизьон. - Я все зробив, що требується: не раз, не два, а сотні раз я попережав оцього мугиря і шибеника, щоб він не пускав телиці до мого млина.

Но судья остановил ответчика словами: «Господин есаул! Прошу Вас не допускать в показаниях оскорбительных слов и выражений, иначе, по закону, я обязан оштрафовать Вас. На первый раз прощаю. Прошу Вас продолжать. -

Слушаю, - сказал по-военному Слабизьон. - Так оцей. того. не мугирь і не шибеник, - тепер по прежньому я не назову його, щоб не понести штрафу, - так оцей лацапура. -

Вы опять оскорбляете, - перебил его судья -

Ні трішечки, - возразил Слабизьон. - Він же лацапура, настоящий лацапура. Ось подивіться на его, хиба він не похожий на лацапуру? -

Вы все-таки говорите оскорбительным тоном, - заметил судья, - и несколько раз обозвали истца оскорбительными прозвищами. Штрафую Вас тремя рублями. -

Зараз і гроші? - спросил Слабизьон. -

Зараз, - ответил судья.

Слабизьон достал из кошелька трехрублевую бумажку и положил ее на судейский стол. -

Прошу продолжать, - обратился судья к Слабизьону, - записывая штраф. -

Так оцей не шибеник, не мугирь, і не лацапура, не зробив того, про що чесно я просив его і не припинав телиці. Ну, вістимо, мені було жаль мого добра; бо телиця кожний день приходила до млина, та чухалась об привод і до того дочухалась, що і млин уже почав скрипіть. Сказав я ему в останній раз при свидітелях: «Не пускай телиці до мого млина, а то застрелю». А він все-таки пускав. От тоді тільки я і убив телицю. -

Вы допустили произвол, поступили противозаконно. - начал было говорить судья.

Но Слабизьон гневно перебил его: «Як противозаконно? Який такий произвол, коли я при свидітелях попережав его? -

Вы ж убили телицу, причинили ущерб ее хозяину, а потому я предлагаю Вам или помириться или заплатить ему за телицу во сколько она будет оценена. -

Заплатить? - с раздражением заговорил Слабизьон. - За якусь падлючу телицю та ще падлючому. чи то бач, помилився. не му- гирю, не шибенику і не лацапурі гроші платить? Де ж той суд справедливий? Телиця млин мені руйнує, хазяїн телиці підтримує її, а я за це ще й гроші повинен платить? Це ж не суд, а шкандал! -

Господин есаул, - заговорил строгим голосом судья, - прошу Вас прекратить Вашу речь. Вы непозволительно ведете себя в суде, допускаете такие площадные выражения, как «падлюча телиця» и неуважительно относитесь даже к суду. Штрафую Вас в высшем размере десятью рублями. Прошу заявить мне, намерены ли Вы помириться с истцом, или же пусть суд разрешит дело в судебном порядке.

Слабизьон исподлобья посмотрел на судью, достал из кошелька десятирублевку. Положил на стол, тщательно осмотрел кошелек и спросил судью, какой высший штраф «за несудебные выражения» полагается. -

Десять рублей, - ответил судья с улыбкой.

Слабизьон в свою очередь улыбнулся и, достав из кошелька еще десятирублевку, заговорил: «Хай суд без мене рішає. Бо я бачу, що в суді не має місця благородному офицеру вкупі с телицею. З непри- вички до такого суда я з пантелику збився і зараз не візьму в толк, як шкідливу телицю назвать, чи так, як я назвав, чи може «мамзель телиця». От же я і рішив до дому їхать. Нате вам мої останні десять карбованців за мої останні слова, які не до вас, господин судья, від- носятца: не до панів офіцерів, а на мугирів, шибеників та лацапур мені начхать!» Слабизьон положил десять рублей на стол, поклонился мировому судье и вышел из его камеры.

По приговору судьи, Слабизьон уплатил десять рублей за убитую телицу ее владельцу и всем говорил: «Ну й суд! За шкідливу телицю десять карбованців присудив, а мене за мое правдиве словословіе аж двадцатю трьома карбованцями покарав, і виходе: хай телиці пану млини розчухують, а язык кріпко держи за зубами, а то в суді усі гроші із кишені і гаманця повитягають та, пожалуй, і без штанів зостанешся за несудебні словеса».

Слабизьон твердо стоял на своей привилегированной позиции и ярче, чем кто-либо другой отражал ее отрицательные особенности: не имея ни собственной владельческой земли, ни прав на закрепощение населения, быть все-таки господином рядовых казаков, пользуясь своим привилегированным положением, дававшим широкий простор для произвола и захватов земли. Само по себе благородное сословие не имело никакой силы: у него не было ни своей идеологии, ни тени организации или какой-либо планомерности в действиях. Каждый действовал по-своему, в своих интересах и в этом отношении резко выделялись такие оригинальные личности как есаул Слабизьон, они были порождением грубых нравов того времени и сходного с этими нравами крутого николаевского режима. Единственное, чего добились паны-офицеры, это было предоставленное им право найма у самих помещиков в России крепостных на сроки, как рабочую силу. Так нанята была Слабизьоном его «бандуриста Явдоха», охарактеризованная этим эпитетом вследствие обилия жировых отношений в теле, но и это право было слабо использовано, так как вскоре после того пало крепостное право. К тому же было много панов-офицеров, которым были дороги демократические позиции и которые находились в близких отношениях с рядовой казачьей массой. А вслед за тем, с восшествием на престол Александра II, в России начался период реформ. Но явления этого рода в моей памяти связаны с следующим периодом моего детства, когда я учился в школе, вне дома, в г. Екатеринодаре.

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Благородное сословие и есаул Слабизьон:

  1. Благородная нация
  2. УЧЕНИЕ О ПУТИ БЛАГОРОДНОЙ ЛИЧНОСТИ (ПЕРЕВОД С САНСКРИТА)
  3. Внедрение «благородного» среднего класса в кадаровскую систему
  4. РАЗДЕЛ ШЕСТОЙ УЧЕНИЕ О ПУТИ БЛАГОРОДНОЙ ЛИЧНОСТИ СОЗНАНИЕ В ПЕРСПЕКТИВЕ НИРВАНЫ И ПОЛНОГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ
  5. . Глава 2 ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ СОСЛОВИЙ
  6. 2. Сословие всеобщности
  7. Раса и сословие
  8. ВЛАСТЬ СОСЛОВИЙ
  9. 1. Низшие сословия и умонастроения
  10. НЕЗАВИСИМОСТЬ СОСЛОВИЙ
  11. 19. Правовое положение сословий в период абсолютной монархии
  12. § XXXII. О судейском сословии
  13. Города. Городские сословия
  14. Глава 1 ВОЗНИКНОВЕНИЕ, РАЗВИТИЕ И ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ФОРМИРОВАНИЕ СОСЛОВИЯ ВОИНОВ