<<
>>

Ельцин еще колеблется

Впрочем, было немало признаков, что в ельцинской команде все еще не было единства по поводу того, что делать дальше. Ельцин продолжал участвовать в переговорах о новом Союзе и подписывать интегративные соглашения.
Но одновременно активизировались попытки найти схему, которая позволила бы России избавиться от союзного Центра. В начале сентября Бурбулис в своем выступлении поставил под сомнение возможность реализовать решения Съезда народных депутатов СССР о временных переходных структурах и сохранении Госсовета во главе с Горбачевым. Это можно было расценивать как предупреждающий звонок. Сам российский президент в этот период начал высказываться о том, что другие республики, в первую очередь Прибалтика, «выкачивают» из России продукты и сырье. Это недовольство стало очередным импульсом в деятельности российской команды по захвату союзной собственности. Между тем Явлинский, не обращая внимания на раскольнические настроения, продолжал подготовку межреспубликанского экономического соглашения. 1 октября 1991 г., собравшись в Алма-Ате, 12 из 13 республик парафировали договор об экономическом сообществе. Казалось, процесс разложения союзного пространства будет приостановлен. Ельцин все еще подтверждал свою поддержку нового Союза — он не хотел выглядеть основным сепаратистом. Кстати, в ходе подготовки алма-атинской встречи Ельцин прямо спросил Явлинского, согласен ли он возглавить правительство России. Ельцин уже понимал, что Силаев не справляется с новыми проблемами. Явлинский ответил, не колеблясь: «Да». Но Ельцин дальше этого зондирования не пошел. Тем временем в его окружении начинала усиливаться иная ориентация, которая делала премьерство Явлинского невозможным. Наконец, 16 октября Ельцин однозначно заявил, что Россия прекращает финансирование союзных структур. Этот шаг не был неожиданностью. Но помимо этого Ельцин заявил, что Россия собирается вводить свою национальную валюту и проводить экономическую реформу, которая начнется с повышения цен.
А вот это было для многих, в том числе для других советских республик, сюрпризом. До тех пор Ельцин не предпринимал резких шагов по вычленению России из союзного пространства. Более того, на встрече глав республик 1 октября в Алма-Ате он одобрил план сохранения единого экономического пространства. Ельцинские зигзаги в этот период во многом были следствием борьбы, которая велась в российских верхах по кардинальным вопросам развития, в первую очередь о будущем Союза и дальнейшей судьбе России. В ельцинском окружении обозначились два подхода. Группа ближайших советников президента, включавшая, в частности, Геннадия Бурбулиса, Михаила Полторанина, Сергея Шахрая, примерно с начала 1991 г., но особенно активно после Августа, стала ориентироваться на самостоятельный путь России. Собственно, сразу после провала путча соратники Ельцина сели разрабатывать варианты ликвидации союзного Центра. Вот признание одного из посвященных, ставшего вскоре руководителем секретариата правитель ства Гайдара, Алексея Головкова: «В сентябре на даче команда начала прорабатывать варианты действий на случай, если содружество не состоится. Бурбулису было очевидно, что курс на межреспубликанское соглашение — курс обреченный». Ближайшее окружение Ельцина окончательно сделало ставку на выход России из СССР. Вторая группа в российской команде (преимущественно экономисты и управленцы, не связанные тесно с Ельциным и не ощущавшие столь остро его политических устремлений и амбиций) заняла иную позицию, выступив за сохранение союзных связей и формирование нового сообщества. Рупором этой группы в кабинете Силаева стал министр экономики Евгений Сабуров. Он вполне однозначно заявил: «Россия может прожить одна, но чего ей это будет стоить? Изоляционистская политика приведет к краху уже этой зимой» 26. Сабуров активно поддержал идею сохранения единого координирующего центра нового содружества. Его подход совпадал с мнением многих экономистов, опасавшихся последствий распада Союза, в частности, Олега Богомолова, Николая Петракова, Станислава Шаталина.
Но, конечно, основным идеологом новой интеграции был Явлинский — именно он разрабатывал экономическую основу союзного договора. На какое-то время этот подход, казалось, возобладал, и в начале октября собравшиеся в Алма-Ате лидеры подтвердили верность «общему экономическому пространству». Но уже через несколько дней Бурбулис жестко заявил в Москве, что «экономическое содружество неэффективно». А еще буквально спустя пару дней он впервые откровенно и уже не для узкого круга высказал то, что вынашивал долгое время: «Россия должна стать правопреемницей центра, и выбираться из кризиса ей лучше в одиночку». Более того, госсекретарь начал открытую игру против идеи объединения. Он предложил подписание «политического договора» до введения в силу экономического договора о новом содружестве, что было совершенно нереально и «убивало» более вероятный экономический договор. «Изоляционистам» в ельцинском окружении не стоило большого труда привлечь на свою сторону и президента, тем более что они обосновывали именно то, чего он, видимо, желал сам, — ликвидацию парализованного горбачевского Центра. Отставка «союзника» Сабурова была лишь подтверждением того, что эта ориентация начала брать верх. Впрочем, было бы неверно преувеличивать осознанность и продуманность тогдашней политики российской команды. Она определялась сложной совокупностью факторов: эмоциями, неверием в союз с Горбачевым, собственными политическими амбициями отдельных игроков. Действия всех политических сил в тот момент были скорее спонтанными — одно цеплялось за другое совершенно стихийно, большинство решений было явной импровизацией. Хотя эта спонтанность уже начала укладываться в определенную логику, порожденную Августом: политический пакт республиканских элит в рамках прежних структур становился все более сомнительным, поэтому нужно было искать другие пути предотвращения стремительного обвала. Но какие конкретно, было неясно. Многие российские аналитики и публицисты, не связанные непосредственно с Ельциным, реагировали на происходящее более чем встревожено.
«Ангел государственной независимости накрыл министров своими крылами... Россия в экстазе», — писали «Московские новости», предупреждая об опасностях разрыва советского пространства. И дальше, уже не только о России: «Многие республики охвачены экономическим безумием. И если просветление в умах возможно (имеется в виду экономический союз. — Л. Ш.), то почему Россия должна это отвергнуть?» 27. Но это была лишь одна из политических позиций, причем уже не господствовавшая. В ситуации, когда Горбачев терял последние рычаги контроля и усиливалась анархия, все громче звучали голоса сторонников независимости России — и от союзного Центра, и от других республик. Объявление Ельциным российской программы экономической реформы 28 октября на V Съезде народных депутатов России было уже очевидным поворотом в сторону суверенизации России. Выдвинутая им программа подрывала основную идею союзного договора. Оставшихся «союзников» повергло в шок заявление российского президента о намерении объявить Госбанк СССР российским, сократить на 90% численность МИД СССР, распустить 80 союзных министерств и т. д. Правда, вскоре Ельцин отказался от «приватизации» Госбанка, но линия российской команды оставалась прежней — на самостоятельность России. Главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев, сопровождавший в тот момент Горбачева в Мадрид, так ему и заявил. Ближайшие помощники Горбачева были того же мнения, считая, что он проиграл, не оценив реальных устремлений российской элиты. После российского съезда Горбачев, встретившись с Ельциным, заявил, что раз Россия выбирает самостоятельный путь, это будет означать конец всем договоренностям о новом содружестве и он в таком случае уходит со сцены. Ельцин, по словам самого Горбачева, пошел на попятную и обещал, что будет следовать обязательствам и согласовывать свои реформы с другими республиками. Ельцин также обещал Горбачеву, что откажется от планов сокращения МИДа и роспуска союзных министерств. Горбачев был доволен результата ми разговора28.
Но все уже знали, как легко Ельцин давал и брал назад свои обещания. Тем более что процесс дезинтеграции продолжался уже помимо желаний российского руководства. Горбачев, словно ничего не замечая или не желая замечать, продолжал отчаянно проталкивать идею нового договора о создании союзного государства. Но его уже мало кто слушал. Впрочем, ему все же удалось 4 ноября собрать очередное заседание Госсовета в Ново- Огареве, где еще весной он чувствовал себя хозяином. Теперь ситуация совершенно переменилось. Ельцин, казалось, намеренно опоздал на совещание, а войдя в знакомый зал, начал вести себя как хозяин, и остальные участники заседания приняли это как данность, признавая в нем ведущего игрока. Украинский руководитель Леонид Кравчук не приехал — объяснением был референдум о независимости Украины, намеченный на 1 декабря. Но было уже ясно, что Киев начал быстро дистанцироваться от союзного Центра. Это не было неожиданностью — именно в отталкивании от Москвы формировавшийся украинский правящий класс черпал свою легитимность. Правда, Горбачеву удалось добиться от собравшихся обещания собраться на следующий Госсовет. Вот что вспоминал об этой встрече помощник Горбачева Анатолий Черняев: «Более или менее “скрытое стало явным” на Госсовете 4 ноября. Я ушел оттуда убежденный, что для членов Госсовета — руководителей республик “вопрос о Горбачеве” решен: в любом варианте — а они были, видимо, разные у каждого — ему уже не находилось места в реальной политике, с которой они должны были бы считаться» 29. На повестке дня очередной новоогаревской встречи 14 ноября был один вопрос: что создавать на месте СССР — союзное государство или Союз суверенных государств? Горбачев отчаянно пытался уговорить всех поддержать идею союзного государства. Ельцин настаивал на Союзе государств, обосновывая свою позицию тем, что в государство Украина не пойдет, а на конфедерацию может согласиться. После четырех часов обсуждения сошлись на том, что новое образование будет «конфедеративным демократическим государством».
Хотя как государство могло быть конфедерацией, было непонятно. Впрочем, содержание новой формулы уже мало кого волновало. Знаменательным на том заседании прежде всего было равнодушное поведение Ельцина, который казался всем удовлетворенным, ни с кем и ни с чем не спорил. По существу, что бы ни одобрили на встрече, это ничего не меняло в позиции России. Ельцин, соглашаясь с Горбачевым на словах, на деле уже шел своей дорогой, активно перенимая контроль над союзной собственностью. Пока в Ново-Огареве спорили о новой формуле союза, российские структуры становились правопреемниками СССР. Самым главным для Ельцина в тот момент было не стать самому инициатором окончательного развала Советского Союза. Ельцин даже начал энергично помогать Горбачеву в достижении согласия. При обсуждении каждого спорного вопроса он предлагал перенести его на более позднее время. Особые возражения республиканских лидеров, быстро учившихся у более независимых коллег, вызвал механизм выбора главы «конфедеративного государства». Никто из них уже не хотел иметь над собой главу. Все, включая Ельцина, решили и это отложить «на потом», понимая, что никакого «потом» не будет. Догадывался ли Горбачев, что происходит, или играл в эту игру неосознанно? Самым главным для республиканских лидеров было скорее покончить с обсуждением и ничего конкретного и обязывающего не подписывать. Возможно, только казахстанский лидер Назарбаев еще хотел четких взаимных обязательств. Результатом встречи было рождение некоей совершенно невозможной конструкции, в которой сочетались элементы единого государства и конфедерации. Провозглашалось создание Союза Суверенных Государств. Ельцин в ответ на замечание журналистов, что-де не звучит новая аббревиатура «ССГ», даже пошутил: «Ничего, привыкнем». В рамках конфедерации оставались «союзные» Верховный суд, Прокуратура, Верховный совет. Из небытия вновь возникала фигура вице-президента. В довершение к этому закреплялся институт союзного правительства с премьером! После долгих споров лидеры решили создавать республиканские армии, но их численность и функции оставались предметом регулирования ССГ. Сохранялся и центральный контроль за войсками стратегического назначения. На пресс-конференции после заседания улыбающийся Ельцин уверенно произнес: «У меня твердое убеждение, что Союз будет». А вот у большинства аналитиков сложилось мнение, что странной, невиданной в истории идее мутанта — «государства-конфедерации» — вряд ли суждено воплотиться в жизнь, что и доказали последующие события. И все же, несмотря на внешнюю бессмысленность этих последний сидений по поводу нового Союза, в них было свое значение, которое прояснилось намного позже: они несколько смягчали и замедляли последствия распада, отдельных республиканских лидеров заставляли вступать в переговоры. Не будь этих встреч, возможно, все пошло бы быстрее и еще более болезненно. Единственный оставшийся на разрушающейся советской политической сцене Дон Кихот — я имею в виду Горбачева — все еще пред принимал поистине героические усилия, чтобы показать, что все идет хорошо. Что он при этом думал, мы никогда не узнаем. По свидетельству близких к нему людей он все «видел», но «не хотел с этим мириться», не мог «поверить, что люди в здравом уме будут поступать вопреки, казалось бы, очевидным преимуществам совместной жизни» 30. Вот отрывки из интервью Горбачева немецкому журналу «Stern» сразу после заседания в Ново-Огарево, которые отражают внутренний драматизм тогдашнего действа. Горбачев: «Я подам в отставку, если увижу, что разваливается государство». «Stern»: «Какова роль России в консолидации нового Союза?» Горбачев: «Ведущая, главная. [Ельцин] сказал, что политический союз будет». Когда же «Stern» упомянул об интервью, данном Ельциным газете «Die Zeit», в котором тот говорил: «Я почти все проблемы могу решить без Горбачева», Горбачев смешался. Единственное, что он мог сказать: «Я уверен, что президент России занял позицию в пользу создания нового Союза...» 31. Из этого интервью можно сделать вывод и о беспомощности Горбачева, и о приближающемся новом повороте событий. Однако не все в этот момент были уверены, что Горбачев должен уйти. Даже после ноябрьского Ново-Огарева высказывались мнения, что он нужен и политической элите, и обществу. Так, Виталий Третьяков писал в «Независимой газете», что Горбачев знает «ходы» и «выходы» партийной системы и потому может противостоять ее реваншу. В области внешней политики он по-прежнему лидер, с которым считается Запад. Кроме того, республиканские лидеры видят в нем противовес непомерным амбициям Ельцина и его группы 32. Последний аргумент действительно был серьезным. Многие республиканские вожди (особенно в Средней Азии) предпочитали иметь в Москве Горбачева в качестве ограничителя для ставшего чересчур мощным российского лидера. «Сегодня Горбачев нужен многим», — заключала рассуждения на эту тему «Независимая газета». Аргументация Третьякова была такова: Горбачев нужен, «во-первых, республикам, пока они не договорились. Во-вторых, тем же республикам, если они составят подобие старого Центра: лучше, если его будет возглавлять человек, не представляющий интересы ни одной из них, а Горбачев — такая фигура... В-третьих, Горбачев нужен Ельцину (который не хочет “возглавлять” процесс окончательного развала Союза). В-четвертых, Горбачев нужен “союзной демократической номенклатуре, которая до путча боролась за власть с реакционной частью своего слоя”» 33. Последнее утверждение, однако, оказалось ошибочным, ибо эта часть номенклатуры уже перешла на сторону Ельцина. Именно взаимоотношения Горбачева и Ельцина стали определять будущее Союза. Они были отягощены багажом взаимных подозрений, недоверия, даже враждебности, накопившихся за годы их знакомства и сотрудничества. Вот как описывал эти отношения помощник Горбачева Георгий Шахназаров: «По содержанию своему — это соперничество, по формам, приемам, стилю — драка. Не дуэль благородных вельмож, изящно кланяющихся друг другу после обмена ударами шпаги; не поединок на пистолетах в пехотном полку в согласии с требованиями офицерской чести; даже не схватка боксеров на ринге, где все- таки соблюдаются спортивные правила, — а именно драка, отчаянная драка на уничтожение, после которой свет не гори и трава не расти» 34. Разумеется, эта личная непримиримость не могла не подействовать на взаимоотношения двух центров власти — союзного и российского, лишь дополнив их структурную несовместимость. Личные отношения двух ведущих лидеров сделали весь процесс завершения истории Советского Союза более хаотичным. Впоследствии на одном из своих семинаров в «Горбачев-фонде» бывший президент СССР, вспоминая об этом периоде, говорил: «С Ельциным всегда можно было договориться, его можно было в чем-то убедить. Но все дело в том, что уйдя, он вскоре менял решения на противоположные». Об этом же писал и помощник Горбачева Черняев, который так воспроизводил слова Горбачева: «...поговоришь с Борисом Николаевичем, все вроде нормально, все уладили, условились, определились. А уйдет он к себе, и на другой день, оказывается, все наоборот, и ни о чем, получается, не договорились» 35. Этот момент придавал добавочную судорожность действиям и российской верхушки, и союзного Центра. Сам Ельцин, видимо, колебался. Не в своем отношении к Горбачеву — он явно не хотел его первенства. Но, очевидно, он не решался открыто стать ликвидатором Союза. Что-то — скорее всего, его государственнические инстинкты — все еще удерживало его. Возможно, он был искренен, когда уже в 1996 г. сказал, что не желал ликвидации Союза, а в ходе горбачевского референдума о судьбе СССР даже голосовал за его сохранение. Возможно, Ельцин интуитивно понимал, что СССР является формой существования России, и опасался разрушения советского государства. В таком случае события, которые вскоре произошли, свидетельствуют о том, что логика борьбы в конечном счете увлекла его. Кроме того, в условиях падения влияния союзных институтов следовало заполнить образовавшийся вакуум власти, в противном слу чае анархия могла закончиться обвалом пострашнее югославского. Если Ельцин хотел сохранить свое влияние, он должен был идти на разрыв с Горбачевым. Этого требовала его социальная и политическая база, которая не поддержала бы никаких компромиссов с союзным Центром. Легитимация российской власти, сама ее субъектность во многом опиралась тогда не только на антикоммунизм, но и на антисоветизм, на дистанцирование от Союза. В этих условиях устойчивый тандем Ельцин — Горбачев исключался окончательно. Кроме того, в Москве действительно не могло быть двух центров власти. Один должен был исчезнуть. Ельцин, в ходе общенародных выборов приобретший демократическую легитимность, имел гораздо больше шансов на консолидацию власти, пусть в рамках только Российской Федерации. А пока не дремали и другие республиканские лидеры. Особенную активность в разрыве с Москвой после Прибалтики стала проявлять Украина. Впрочем, еще в горбачевский период, весной 1991 г., во время новоогаревских бдений Кравчук постоянно твердил, что пора прекращать бессмысленные попытки оживить Союз. Правда, в открытую и прямо против Горбачева он тогда не отваживался выступать. Но, возвратившись в Киев, давал волю критицизму. Его можно понять: он вынужден был умиротворять сепаратистски настроенный «Рух» и искать нишу для себя. Однако вплоть до конца ноября Кравчук воздерживался от резкого «нет» стремлению Горбачева возвратиться к новоогаревскому процессу. Во время последнего, ноябрьского заседания в Ново-Огареве присутствовавший там вместо Кравчука украинский премьер Витольд Фокин клятвенно заверял Горбачева, что Украина подпишет по крайней мере договор о «едином экономическом пространстве», а в этот момент украинский парламент голосовал за установление таможен на границах республики. В конце ноября Кравчук уже не скрывал, что Киев не собирается спешить со вступлением в новый горбачевский союз. «Я больше верю в союз с Россией, чем в Союз», — заявил он 21 ноября. Но, будучи ловким тактиком, Кравчук пошел на резкое отдаление от Москвы только после того, как стали очевидны намерения России пойти самостоятельным путем, в частности, после октябрьских заявлений Ельцина о начале экономической реформы. «Вот Россия сразу объявила о том, что собирается отпускать цены, — заметил тогда недовольно Кравчук, — а ведь в документе (подписанном в Алма-Ате. — Л. Ш.) записано, такие вещи надо решать совместно» 36. Одностороннее решение Ельцина отпускать цены было болезненно воспринято и другими лидерами. Не преминул высказаться по этому поводу и Назарбаев. «Известие об отпуске российских цен для меня было полной неожиданностью», — с горечью заметил он 37. В действиях ельцинской команды другие республиканские лидеры начали усматривать пренебрежение к себе, рецидив гегемонизма. Поведение Ельцина в это время было обусловлено не только стремлением вытеснить союзные структуры, но и попытками быстрее начать экономическую реформу, ибо хозяйство разрушалось на глазах. Согласование совместных действий с остальными республиками заняло бы слишком много времени. Впрочем, это согласование могло выхолостить и все содержание российской реформы. Как бы то ни было, правы были наблюдатели, которые еще в октябре отмечали, что освобождение цен в России «способно сыграть роковую роль в судьбе наметившегося было сообщества» 38. Осенью 1991 г. в распадающемся советском пространстве возник своеобразный заколдованный круг. Республики, которые намеревались идти «на развод», кивали на Россию, на ее чрезмерные аппетиты и нелояльность. А российские лидеры в своем стремлении избавиться от надоевшего Центра, оправдывали свои действия не только беспомощностью Горбачева, но и все более раскольнической политикой бывших младших собратьев. Обе стороны готовили предлог, чтобы вообще освободиться от всех обязательств по новому сообществу. Особенно наглядно и энергично подчеркивали свою «взаимосвязь» Россия и Украина. Украинские представители неоднократно давали понять, что беспардонность российской элиты была одним из факторов, побудивших их идти к независимости. По-видимому, в этом была доля правды, но не вся правда. Что же касается российских руководителей, то они утверждали, что без Украины новое содружество не состоится. Ельцин об этом достаточно твердо заявил в ноябре: «Пока Украина не подпишет политический договор, свою подпись не поставит и Россия. Мы расценили это (поведение Украины. — Л. Ш.) как желание выйти из состава Союза. В этом случае она (Украина. — Л. Ш.) будет делать все, что захочет. Вводить свою валюту, иметь армию... Ситуация для России тоже резко поменяется. Нам в качестве ответной меры тоже придется вводить валюту, как-то быть с армией». И дальше: «Выход Украины из состава Союза может стать серьезным ударом и для Союза, и для России» 39. Сказано достаточно ясно. Хотя Ельцин лукавил, преувеличивая важность «украинского фактора» для будущего нового содружества. Но Киев предоставил России прекрасную возможность отказаться от всех обязательств и пуститься в самостоятельное плавание. Объясняя свой выбор линии на независимость России, Ельцин впослед ствии говорил: «Центр в лице Горбачева был полностью деморализован. Он потерял кредит доверия у возрождающихся национальных государств» 40. Это действительно было так. Но объективности ради замечу, что сам Ельцин и его соратники помогли окончательно добить этот самый «Центр». Вот как эти поиски оправдания для того, чтобы покончить с горбачевскими планами, описывал А. Грачев: «Российское руководство искало в позициях других республик “алиби” для отказа от Союза и тем самым как бы приглашало, подталкивало их к тому, чтобы они заняли в этом вопросе более решительную позицию. Очевидно, что сигнал в первую очередь направлялся Украине, где и был немедленно принят» 41. Горбачев так объяснял поведение республиканских элит: «Я знаю политиков, которые мне говорили, что им надо выиграть выборы и они должны маневрировать, но я теперь вижу, что некоторые из них так маневрировали, что теперь уже не могут вырваться. ...Во-вторых, я думаю, что то, что имело место не только в дни путча, но и после путча в деятельности руководства России, вызвало опасения. И это подстегнуло процессы размежевания... И еще — у этих политиков есть надежда... что провозглашение независимости даст возможность им в этом трудном переходе к рынку оградить себя, защитить» 42. В этом интервью, пожалуй, самое любопытное — намек на провоцирующую раскол роль российского руководства. Действительно, некоторые пассажи в высказываниях и действиях Ельцина и его команды, в первую очередь открытые претензии на правопреемство России по отношению к Союзу и радикализм некоторых экономических высказываний, не могли не встревожить других республиканских лидеров и подтолкнуть их начать удаляться от Центра. Был еще один «фактор влияния». Речь идет о позиции западных держав и в первую очередь США. Вплоть до августовского путча американская администрация поддерживала, хотя и все более нехотя, Горбачева и пыталась не стимулировать сепаратизм советских республик, опасаясь распада ядерной сверхдержавы и его последствий. После Августа Вашингтон оказался застигнут врасплох стремительной лавиной событий. 11 сентября госсекретарь Джеймс Бейкер прибыл в Союз, чтобы выяснить, с кем теперь здесь можно иметь дело, кто конкретно сохранил власть: Центр или республики. Это был его десятый визит за три года, но первый — в совершенно новую для него страну. Одной из важнейших задач Бейкера была наладить контакт с Ельциным, с которым до этого у президента Джорджа Буша были недоверчиво-подозрительные отношения. Собственно, ни Буш, ни представители Белого дома и не скрывали, что опасались непредсказуемости Ельцина, он их даже шокировал своим поведением и своими инициативами. Но октябрь для американской администрации был еще временем раздумий. В ноябре Вашингтон, осознав, что Союз распадается, сделал выбор в пользу республик. Буш не мог не прислушаться к советникам, которые твердили: нужно говорить с Ельциным и другими республиканскими лидерами. Этот поворот в политике Вашингтона означал очень многое и для российских, и для других республиканских лидеров, которые стали действовать гораздо смелее. По существу, отход американской администрации от поддержки Горбачева стал для некоторых республик, в первую очередь для Украины, дополнительным толчком к выделению из Союза. Никто уже не оглядывался на Горбачева, лишившегося последней опоры в лице западного сообщества. Как заявил в тот период один из западных деятелей, Горбачев уже «человек вчерашнего дня, и пришло время сказать ему “прощай” и “спасибо”». Поворот США особенно наглядно продемонстрировала смена американской позиции в отношении Украины. Все помнили визит Буша в Киев в августе 1991 г., когда он предупредил украинцев, что порывать с Москвой было бы «самоубийством», чем очень разозлил украинских националистов и заставил Кравчука быть осмотрительнее. Однако в ноябре, поддержав стремление Киева к независимости, Белый дом только укрепил его готовность порвать с Союзом. Звонок Буша Кравчуку после референдума о независимости 1 декабря был расценен украинской элитой как «добро» на окончательный отрыв от Москвы. В этой ситуации почти забыли о назначенном на 25 ноября парафировании нового договора о создании ССГ, о котором будто бы уже договорились. Горбачеву с великим трудом удалось собрать республиканских лидеров. Прибыли только семеро — руководители России, Белоруссии, Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркмении и Узбекистана. В случае подписания договора о новом союзе он был бы явно «с азиатским уклоном». Украина, готовившаяся к референдуму, встречу бойкотировала. Армения и Азербайджан, втянувшиеся в кровопролитную войну друг с другом, были слишком заняты собственными проблемами. Грузия и Молдавия даже не откликнулись. Такое начало стало тяжелым ударом для Горбачева. Следующий удар нанес Ельцин. Он взял слово и сказал, что в договоре речь должна идти не о конфедеративном государстве, а о конфедерации демократических государств, иначе Россия ратифицировать договор не будет. Все вернулось на круги своя. Ельцин также заявил, что «без Украины Союза не будет». Его позиция сразу стала ясна — он хотел, чтобы все мирно разошлись, не подписывая никаких бумаг. Горбачев вновь прибег к испытанному приему: заявил, что видит «свою роль исчерпанной», и покинул зал заседаний. Это, казалось бы, сработало — Ельцин со Станиславом Шушкевичем пошли просить его вернуться. Российский президент недовольно бросил: вот, мол, пришли «на поклон к царю, к хану», на что Горбачев ответил в той же манере: «Ладно, царь Борис». Была выработана компромиссная формулировка: согласованный текст договора будет направлен на рассмотрение парламентов и подписан в конце года. Но было уже ясно, что позиции Горбачева и Ельцина (а вокруг него начали группироваться другие «независимые» лидеры) примирить невозможно — Россия продолжала настаивать на формуле мягкого содружества, в котором у нее была бы самостоятельная роль. Более того, Россия уже начала осуществлять эту формулу. А Горбачев пытался ничего не замечать и продолжал на чем-то настаивать и убеждать. Его советники стали сокрушенно замечать, что шеф утрачивает чувство реальности. Никто не верил, что к вопросу о новом союзе придется когда-либо вернуться. Будущее Союза стало более чем неопределенным. Для Горбачева такой финал, видимо, был все же неожиданным. После провалившейся встречи 25 ноября он предстал перед журналистами в одиночестве — никто из лидеров не пожелал составить ему кампанию. Горбачев был бледен, унижен и беспомощен... Все вдруг отчетливо поняли, что это конец — и союзного президента, и его страны. А он, как вскоре выяснилось, все еще надеялся на конец декабря. А. Черняев вспоминал, что Горбачев в этой ситуации не потерял чувства юмора. Так, в те дни он в присутствии журналистов задал себе риторический вопрос: «Меня все время спрашивают, президентом какого государства я являюсь?». Но, конечно, на самом деле ему было не до шуток. После того, как 1 декабря Украина проголосовала за независимость, дальнейшие события было уже не остановить. К этому моменту центробежные тенденции настолько усилились, что перейти от этой стадии распада к новому сообществу было очень сложно, не исключено, что и невозможно. В начале декабря, собрав остатки сил, Горбачев последний раз попытался предотвратить окончательный развал СССР, предупреждая о неизбежности гражданской войны в случае, если республики не подпишут договор о создании ССГ. «Только союз может предотвратить самую ужасную угрозу разрыва связей, которые строились веками», — заклинал советский президент. Но его никто не слышал. Все республики, кроме двух опоздавших, успели провозгласить независимость. Возникла гнетущая ситуация: необходимо было что-то предпринимать с остатками союзного государства, которое уже походило на разлившуюся ртуть, каждый шарик которой начинал жить самостоятельной жизнью. Нужно было как-то легитимировать новую ситуацию и для себя, и для окружающего мира, решить, что делать с ядерным оружием, с долгами СССР, с его членством в международных организациях. Нельзя сказать, что все без исключения республики искренне приветствовали практически произошедший распад, что все знали, что делать с вдруг свалившейся на них свободой. Многие — во всяком случае, в Средней Азии — пошли по этому пути, чтобы не отставать от других, и свою жизнь вне Союза их лидеры пока представляли слабо.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Ельцин еще колеблется:

  1. Психологические составляющие политического поведения
  2. Навыки как форма политического поведения
  3. Свойства и формы власти А)              Относительность власти
  4. Ельцин еще колеблется
  5. Борьба продолжается