<<
>>

Ельцин формирует правительство реформаторов

Когда Горбачев стал сдавать свои позиции, размежевание среди новой правящей группы, вышедшее на поверхность осенью 1991 г., усилилось. Мелочная борьба между соратниками Ельцина все больше отвлекала их от главного — от выбора приоритетов, от разработки стратегии развития.
Прошло не так много времени после возвышения Ельцина и его группы, а скептическое отношение к ней начало охватывать самого верного сторонника российского президента — интеллигенцию, а вскоре и более широкие слои общества. Особенно беспокоило отсутствие у Ельцина четкой политики и повальное увлечение его людей дележом советского добра. Сверхлояльная Ельцину газета «Известия» писала: «Все были уверены, что сразу же после прихода к власти демократов-республиканцев должны произойти резкие перемены в экономике. Но именно этого не случилось. Теперь об индифферентности демократов, занятых в основном интригами и дележом партийного имущества, с раздражением говорят все... Прежнего центра нет. Демократы лишились противника, что оказалось большим несчастьем. Вместе с противником исчезло оправдание реформаторского бессилия» 9. А события торопили — состояние российской экономики ухудшалось. Приближавшаяся зима грозила обвалом. Перетягивание каната между российским и все более слабевшим советским центрами, а также борьба внутри лагеря победителей вызывали все большее раздражение. У российской группировки оставалось не так уж много времени для того, чтобы определить курс и укрепиться у власти, ведь общественная поддержка не была бесконечной. Два обстоятельства ускорили выбор Ельциным ближайших целей. Первое — это углубление экономического кризиса. Но еще важнее было второе — стремление складывавшейся российской группировки окончательно освободиться от горбачевского Центра. Молодой российский политический класс твердо решил вести дело к обособлению России. Но и этот вариант оставлял несколько возможностей развития России.
Первая: политическая реформа и формирование новой демократической структуры власти, а затем и рыночная реформа либо одновременное их проведение. Вторая: экономический прорыв при сохранении старых институтов власти. Третья: экономическая реформа, а затем формирование нового режима. Ельцин избрал рыночный бросок при сохранении доставшихся в наследство институтов с явным намерением постепенно их вытеснить, что во многом определило дальнейший ход развития России. В экономике была поставлена цель создать рыночные структуры при посредстве «шоковой» терапии, делая акцент на макроэкономические рычаги. Это была линия на рынок при поддержке политического «кулака». Выбор этого варианта был, очевидно, продиктован несколькими обстоятельствами. Экономика распадалась на глазах, нужны были срочные меры. В президентском окружении считали, что на политическую реформу уйдет слишком много времени, и все затянется. Кроме того, фактически не было разработанного плана этой реформы. Это поразительно: ельцинские соратники так давно мечтали о самостоятельности, но вот власть оказалась в их руках, а четкой программы, что с этой властью делать, у них не оказалось. Кроме того, были серьезные опасения, что демократические игры приведут к размыванию, а то и к потере власти. Пожалуй, именно страх перед утратой власти явился решающим фактором, который определил отношение ельцинской команды к политической рефор ме. Окружение президента вовсе не было уверено, что в случае выборов ему удастся получить лояльный новый парламент. Опора на реформаторски настроенного и жесткого лидера даже демократам казалась оптимальным вариантом. Сыграл свою роль и экономический детерминизм в мышлении российских политиков. Этот детерминизм был навеян традиционным марксистским восприятием действительности, в котором именно экономические отношения («база») рассматривались как определяющие и как основа для последующего формирования политической системы. Кроме того, Ельцин, вероятно, надеялся постепенно вытеснить советы либо убедить их принять его курс.
До тех пор ему удавалось все. Он продолжал пользоваться массовой поддержкой; парламент соглашался с ним — и это не могло не вселять в него уверенность, что эту ситуацию благоприятствования можно будет закрепить. Известные аналитики Хуан Линц и Альфред Штепан, сравнивая общественные трансформации в различных обществах, пришли к выводу, что российский политический класс избрал худший вариант, если говорить о последовательности реформаторских шагов. «По нашему мнению, — писали они, — тот факт, что Ельцин решил проводить экономическую реформу до того, как было оформлено демократическое государство, ослабило само государство, ослабило демократию, ослабило экономику» 10. Впрочем, выбор стратегии первого этапа российского развития не был чем-то полностью осознанным. Это было скорее стихийное движение по наитию, подстегиваемое самим ходом событий, в частности, процессом вытеснения союзного Центра. Ельцинские соратники, занятые ежечасной борьбой и с Горбачевым, и друг с другом, не задумывались о будущем, а тем более о последствиях своих действий. Обоснования действий появились уже потом, но они скорее были попыткой оправдания спешки и непродуманности. Именно в этой ситуации и возникла идея «президентской вертикали». Это был первый концептуальный шаг ельцинской команды, который был оформлен в октябре — ноябре 1991 г. Любопытно, что эта идея первоначально была выдвинута одним из видных представителей партийной номенклатуры Борисом Гидасповым еще на XXVIII съезде КПСС в 1990 г. с целью усилить контроль центральных органов за провинцией. Тогда ее с резким негодованием отверг демократический блок. Сам Ельцин в те времена клеймил «вертикаль» как антидемократическую практику. Но некоторое время спустя он ее реанимировал, посчитав идеальной для себя формой власти. Скорее всего, идею ему подсказал Бурбулис, который был в то время одним из самых активных сторонников «вертикали». Расчет делался на переток власти из остатков советской системы к президенту и его назначенцам. Но идея «вертикали» явно вступала в противоречие с выборами глав местной администрации, которые планировались на конец 1991 г. Приближающиеся выборы вызвали много споров. Некоторые соратники Ельцина высказались в их поддержку. «Даже если бы это был прежний председатель исполкома или местного совета — после выборов это уже был бы другой человек, — доказывал Попов. — И другое дело, этот же аппаратчик, выдвинутый по протекции чиновников из центрального аппарата России...» п. Но Попов был в явном меньшинстве. Аргументом в пользу назначенчества были опасения ельцинских сторонников, что выборы приведут к власти бывших партократов. Против выборов выступили многие демократы, рассчитывавшие стать главами администраций или представителями президента в регионах, ибо шансов победить в провинции на свободных выборах у них было мало. Сам Ельцин в этом вопросе неоднократно менял точку зрения. До августовского путча он поддерживал идею выборов в декабре 1991 г. После путча издал указ, давший ему право назначать глав администраций при согласии советов. Вскоре, однако, он установил дату их выборов — 24 ноября 1991 г. Затем опять передумал и попросил V Съезд народных депутатов Российской Федерации одобрить мораторий на выборы глав администраций сроком на год. Это решение было частью пакета чрезвычайных мер, предложенных президентом, которые должны были регулировать осуществление экономической реформы. Депутаты удовлетворили просьбу Ельцина, и он отложил выборы местной власти. Впрочем, несмотря на внешне недемократический характер решения опираться на назначенных президентом глав местной власти, оно было в тех условиях оправданным. Нельзя было проводить экономическую реформу и при этом давать выборную легитимность губернаторам, что грозило лишь усилить местнические тенденции, а не исключено, что и сопротивление болезненным мерам на местах. Ошибка ельцинской команды заключалась в другом — в отрицании необходимости формировании институтов с четкими сферами ответственности. Вместо этого Ельцин и его соратники решили сделать ставку на просвещенное единовластие и вытеснение старых институтов. Это был выбор, который сделал конфронтацию ветвей власти неизбежной. Сделаем небольшое отступление и вернемся в горбачевский период. Именно тогда начал активно обсуждаться вопрос о возможной последовательности реформ: что должно идти вначале — демократизация или рыночная реформа и какова оптимальная политическая форма рыночного броска. В 1989 г. в «Литературной газете» была опубликована дискуссия между Андраником Миграняном и Игорем Клямкиным под заголовком «Нужна ли “железная рука”?», которая вызвала большой резонанс. Авторы обосновывали вывод, что сразу же перепрыгнуть из тоталитаризма в демократию невозможно, необходим переходный период в виде авторитаризма, и в ходе этого периода нужно будет решить проблемы экономической реформы. «Целью демонтажа (советской системы. — Л. Ш.) должно быть не развитие демократии, а усиление власти лидера-реформатора. Демократизация... вовсе не способствует реформам. Вот, допустим, реформатор выступает за введение рынка. Можно ли это сделать, опираясь на массы? Нет, конечно», — говорил Клямкин 12. Впрочем, он в дальнейшем изменил позицию по поводу неизбежности авторитаризма после краха коммунизма. Мигранян следующим образом описывал ту форму авторитарного режима, которая должна была облегчить реформы: «Авторитарный режим, хотя и концентрирует власть в одних руках, допускает размежевание и даже поляризацию сил и интересов. При этом не исключаются определенные элементы демократии — выборы, парламентская борьба. Правда, все это строго регламентируется» 13. При Горбачеве режим «жесткой руки» не получился. Но с приходом Ельцина на фланге интеллектуалов вновь возникли надежды на цивилизованный либеральный авторитаризм. Сторонники этого подхода постоянно обращались к истории, доказывая, что человечество именно так и шло к демократии — через рынок и «железную руку». Между тем в момент прихода Ельцина к власти уже формировался опыт стран Восточной Европы — в первую очередь Венгрии и Польши, где к рынку переходили без авторитарности, через общественное согласие и при одновременном развитии демократических институтов. Но Восточная Европа нас уже не интересовала. Магическое влияние Ельцина было завораживающим, и некоторые интеллектуалы двинулись за ним, предвкушая прелести просвещенного авторитаризма. Помнится, Леонид Радзиховский пытался доказать, что «нельзя протащить верблюда демократии через игольное ушко реформ» 14. А Попов выступил даже с программной статьей «Что дальше?», напоминающей ленинское «Что делать?», в которой известный демократ писал: «опыт... западных демократических стран к нашим условиям не подходит». Имелась в виду суета с парламентом, многопартийностью, свободой прессы. Попов призывал «искать какой-то особый тип политического устройства». Предлагавшийся им рецепт был довольно прост — «жесткий административный контроль сверху», как в «Греции, Чили, Южной Корее». Правда, Попов добавлял еще кое-что о «коалиции демократов и аппарата»15. Но для октября 1991 г., когда был опубликован план Попова, эта коалиция была уже неактуальной, ибо на властном поле остался только аппарат, а демократы шансов на включение во власть в качестве партнеров уже не имели. Что же касается самого понятия «авторитаризм», то в интерпретации некоторых лидеров российской правящей команды оно теряло прежний смысл. Так, выступая по телевидению, Бурбулис обрисовал авторитарный строй не как режим личной власти, а как режим, при котором все «авторы» (!). Следующим шагом Ельцина стало создание нового правительства. Кабинет Силаева выполнил свою роль переходного механизма и органа, который довольно быстро осуществил операцию по перехватыванию контроля над союзной собственностью. Но было ясно, что Силаев не вытянет экономическую реформу, проведение которой требовало лидерских качеств и иного типа профессионализма. Разговоры о новом кабинете возникли сразу после августа, но только в октябре было создано его ядро. Возникает вопрос: почему именно никому не известный Гайдар и его коллеги возглавили «рыночный бросок» России, а не какая-либо другая группа экономистов, которых в Москве было немало? Выбор Гайдара на роль ведущего реформатора в ответственнейший для России момент объясняется несколькими обстоятельствами. Важнейшим среди них было, конечно, знакомство Гайдара с Бурбулисом, который на том этапе не только был ближайшим соратником Ельцина, но и фактическим мозгом ельцинской команды. Еще одно обстоятельство — это занятая Гайдаром политическая позиция, которая полностью соответствовала основной цели Ельцина — добиться независимости России. Кроме того, Ельцину нужны были энергичные люди, способные рисковать, а не цепляться за стереотипы. При этом он нуждался в соратниках, которые не «засветились» своей работой на Горбачева. Вот почему ему не подошел, например, Явлинский, хотя его кандидатура не раз обсуждалась. Не нужны были Ельцину и люди типа министра экономики в бывшем силаевском правительстве Сабурова, у которого было существенное «но» — он выступал за идею «единого экономического пространства» и против ликвидации Союза. Очевидно, Ельцин рассматривал и другие кандидатуры, в частности Полто ранина, которому он также предлагал стать премьером и который даже набросал план своего кабинета. У Гайдара, кроме готовности осуществлять самостоятельный экономический курс России, были и другие преимущества: работающая команда, хорошие связи с Западом. Был еще один фактор: на Ельцина магическое действие оказала сама фамилия Гайдара, внука известного писателя. Он писал впоследствии: «Гайдар произвел на меня впечатление прежде всего своей уверенностью... Это был независимый человек с чувством собственной правоты... Гайдар имел дар говорить просто» 16. Правда, какое-то время спустя Ельцин написал уже другое: «Я никогда не верил, что Егор Гайдар был тем врачом, который вылечит нашу экономику, но я надеялся, что он по крайней мере не угробит ее» 17. Любопытное признание. Но оно было сделано много позже. Судя по всему, Ельцин колебался. Уже получив согласие Гайдара, он вновь сделал шаг в сторону Явлинского. В начале ноября распространилась информация, что Явлинский со своей группой возвращается в правительство, а Гайдар станет лишь экономическим советником президента. Но Явлинский, очевидно, понимал, что правительство Ельцина — это полный отказ от попыток сохранить экономическое пространство, а следовательно, и Союз. А так резко менять свою позицию Явлинский не хотел и отказался от роли первого российского реформатора. Только после этого 6 ноября Ельцин подписал указ, в котором назначил Бурбулиса первым вице-премьером, Гайдара — вице-премьером, министром экономии и финансов, Александра Шохина — министром труда и социальной защиты. Сам Ельцин стал формальным главой кабинета и прикрыл малоизвестных реформаторов своим авторитетом. Окончательное оформление команды реформаторов продолжалось еще полтора месяца. Ельцин остался доволен новым кабинетом. «В своем правительстве я уверен, — говорил он в ноябре. — Это единая команда, умные и достаточно молодые ребята. Главное, они готовили программу вместе и сейчас рвутся ее реализовывать. Не будет и разброда, как в правительстве Силаева» 18. В то же время президент не верил, что новое правительство продержится долго, о чем свидетельствует следующее его замечание: «В период реформ правительство меняется два-три раза за два года» 19. Возможно, президент просто хотел успокоить публику, которой новые лица в правительстве не внушали уверенности. В целом же решение Ельцина создать правительство радикальных либералов, причем из не имевших практического опыта людей («младших научных сотрудников», как их язвительно окрестили в Москве), более того, прикрыть новый кабинет своим авторитетом, говорило о многом. Этот шаг свидетельствовал об искренней в тот момент решимости совершить прорыв и во имя этого пожертвовать даже своим имиджем. Как известно, повышение цен популярности еще никому не прибавляло. Действия Ельцина говорили о безоглядности его решения и одновременно о доверчивости. Ведь президент не разбирался в сложностях макроэкономической стабилизации и поверил на слово своим молодым соратникам, надеясь на то, что они знали, что собираются делать. Положение в экономике между тем становилось все тяжелее. К концу ноября в распоряжении государства оставался примерно двухмесячный запас зерна. Резервы были на исходе. Продолжалось катастрофическое сокращение золотого запаса и валютных резервов. В большинстве городов продукты отпускали по талонам, но и их нельзя было обеспечить полностью. Отпуск хлеба был ограничен. Все основные товары потребления моментально исчезали с прилавков. В конце октября ликвидные валютные ресурсы оказались полностью исчерпаны. Перед реформаторами встал вопрос: говорить ли правду об истинном состоянии вещей? «Вообще, невозможность сказать всю правду людям о положении страны, о том, что делаешь, — это, к сожалению, приходит вместе с реальной властью, — писал Гайдар. — Именно здесь хорошо понимаешь точность кантовского принципа: “Все, что ты говоришь, должно быть правдой, но отсюда не следует, что надо говорить всю правду”» 20. Словом, ведущий реформатор решил не обнародовать реальную картину происходящего, видимо, опасаясь вызвать панику. Но скоро именно сокрытие реформаторами правды сослужило им плохую службу — они стали мишенью атак даже со стороны демократов. Реформаторы только начинали свою деятельность, а из среды экономистов уже стали поступать предупреждающие сигналы. Примером может служить статья Семена Кордонского «Планирование катастрофы: третья волна реформаторов добьет Россию» 21. Не без едкости он писал о команде Гайдара следующее: «Кандидаты наук представляют последний резерв марксистской мысли с характерным для нее представлением о беспредельной пластичности социальной революции и о доминировании экономики над политикой и культурой». Еще один комментарий к российским реформам сделал уже в марте 1992 г. Владимир Гельман. «Судя по многим признакам, в основу идеологии правительства реформ были положены представления о предстоящей реформе как о некоем относительно непродолжитель ном во времени периоде проведения чисто экономических мероприятий, — писал он. — Такой подход... являлся заведомо огрубленным, оставляющим вне поля зрения ряд важнейших социальных факторов, в первую очередь ситуативные и долгосрочные экономические интересы различных групп общества и их соотношение... Эти воззрения страдают определенным догматизмом... Иначе говоря, собственно экономические результаты (бездефицитный бюджет, разгосударствление) становятся для правительства не только самоценными, но и самодостаточными. Отсюда происходит как слепое заимствование формально монетаристских приемов... так и намеренное игнорирование изменений характера общественных отношений, происходящих в результате предпринимаемых правительством действий. Таким образом, провозгласив лозунг “Капитализм или смерть!”, власть приступила к созданию рыночных механизмов по совсем иному принципу — “Цель оправдывает средства”» 22. Недовольство Гайдаром и его политикой начали проявлять и лидеры формировавшейся московской группировки. «Гайдар был приглашен уже к готовому операционному столу, на который Россию положили без него, — писал Попов. — Гайдар с удовольствием взялся за скальпель. Его интересовала операция, а не то, страдает ли больной» 23. Вскоре вслед за Поповым эту же аргументацию стал использовать и Лужков, у которого создались сложные отношения с молодыми реформаторами. Попов обвинял Гайдара по следующим основным пунктам: продажа обанкротившихся предприятий номенклатурно-предпринимательскому слою, отбор «хозяев» новой собственности в своем кругу, отсутствие мер по социальной защите населения24. Почему Ельцин поддержал эту модель реформирования? Попов отвечал так: «Или надо было отстранять номенклатуру от власти — или идти на модель, отвечающую ее интересам. Первое требовало революции, чистки, крови и было неприемлемо. Оставалось второе. Модель Гайдара на первом этапе полностью отвечала интересам номенклатуры, а на втором — частично» 25. Однако критика команды Гайдара со стороны парламента скорее свидетельствует, что политика правительства даже вначале не устраивала немалую часть бывшей номенклатуры. Особую озабоченность на этом этапе, и не только среди экономистов, вызвал тот факт, что никто не видел концепции экономической реформы и ее расчетов. Гласности был предан только короткий проспект, составленный Гайдаром для Международного валютного фонда. Но это было уже позднее. План реформы не обсуждался даже в экспертных кругах, все держалось в строжайшей тайне. Не были рас смотрены альтернативные варианты реформы, что, кстати, делалось в горбачевские времена. Впрочем, многие подозревали, что «правительство реформ» вполне осознанно не разрабатывает программу — в этом случае гораздо легче маневрировать, менять цели и приоритеты, и нет нужды нести ответственность за провалы, коль скоро не было официально декларированной иерархии задач. Как с горечью вспоминали академики Станислав Шаталин, Олег Богомолов, Николай Петраков, Павел Бунич, гайдаровцы просто убегали от них, завидев на каком-нибудь приеме, лишь бы не слышать их возражений и критики. Вряд ли это способствовало улучшению плана реформы, который, как впоследствии выяснилось, существовал лишь в форме расплывчатого пакета идей. Понятно, что события торопили гайдаровцев и у них не было времени на длительные обсуждения. Скорее всего, у них не было и желания ввязываться в дискуссии. Самоизоляция вначале дала им возможность избежать чрезмерного давления групповых интересов и позволила действовать бескомпромиссно. Но она же помешала им своевременно ощутить размеры социальной цены их действий и явилась одной из причин возникновения массовой оппозиции правительству. Простые люди восприняли «шоковую терапию» с пониманием и терпением. Цены были подняты 2 января 1992 г. Западные журналисты уже ринулись на улицы снимать разъяренные толпы москвичей. Но взрыва не произошло. Правда, по мере того как цены продолжали взмывать ввысь, терпение уступало место недовольству. Цены подпрыгнули в январе — феврале выше, чем предсказывал Гайдар, обещавший двукратное повышение. На самом деле произошел скачок в 10—12 раз. Более резким стал спад производства, который тоже превзошел все ожидания. Самым серьезным было то, что спад коснулся жизненно необходимых товаров. Подводя итоги первым неделям либерализации, эксперты делали выводы: «Эффект пока незаметен. Меры, направленные на стабилизацию рубля, привели к тому, что рубль превратился в нечто совершенно анекдотическое... Определяющим обстоятельством становится кризис наличности, который в условиях раскручивания гиперинфляции грозит стать хроническим» 26. Положение осложнялось и тем, что Россия в этот момент так и не решила для себя вопрос: вводить собственную валюту (как задумывалось вначале) или все же добиваться единого экономического пространства. Борьба с бюджетным дефицитом становилась бессмысленной при дефицитности остальных бюджетов, при сохранении открытых границ и общем эмиссионном банке. В этой ситуации мне ния о возможности успешных реформ в России разделились. «Без единого экономического пространства ничего не выйдет», — продолжали твердить Явлинский, Шаталин и их сторонники. «Экономическая реформа в России возможна, если СНГ перестанет существовать», — утверждали «изоляционисты».
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Ельцин формирует правительство реформаторов:

  1. "МОЛОДЫЕ РЕФОРМАТОРЫ"
  2. ПОЛОЖЕНИЕ О ПРЕСС-ЦЕНТРЕ Правительства Российской Федерации (утв. постановлением Правительства РФ) от 30 августа 1992 г. № 654)
  3. ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА РФ от 30 августа 1992 г. № 654 «Вопросы Пресс-центра Правительства Российской Федерации»
  4. Постановление Правительства РФ от 12 февраля 2003 г. № 98 «Об обеспечении доступа к информации о деятельности Правительства Российской Федерации и федеральных органов исполнительной власти»
  5. ФОРМИРУЮЩИЙ ЭТАП
  6. ФОРМИРУЮЩИЙ ЭТАП (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
  7. О формирующей и коррекционной стратегиях
  8. Местный хозяин: в каких сообществах формируется малый бизнес?
  9. Высокоинтенсивиые типы сельского хозяйства, формирующиеся вблизи крупных городов
  10. Ельцин перекраивает режим