<<
>>

Ельцин ткет «паутину»

1994 г. начинался для Ельцина относительно спокойно. Сильных соперников, способных создать серьезные неприятности, у него уже не было, и Ельцин, привыкший к постоянному преодолению препятствий, которые порой он сам и создавал, очевидно, впервые ощутил странную пустоту.
Впрочем, спокойствие длилось недолго, и вскоре стало ясно, чем будет занимать себя президент — дворцовыми играми. Тонус Ельцина и круг его интересов во многом определялись теми людьми, которыми он себя окружал. В тот момент уже сформировалась новая группа фаворитов, вытеснившая прежних «серых кардиналов». Рядом с Ельциным прочно утвердился Александр Коржаков. Он стал для Ельцина и другом, и дворецким, и советчиком, и телохранителем. Довольно скоро Коржаков из скромного, молчаливого и незаметного человека, многими воспринимавшегося лишь как безгласная тень президента, превратился в весомую политическую фигуру. Он начал смело вмешиваться в решение самых разнообразных вопросов, в том числе и кадровых. Он уже не стеснялся давать рекомендации правительству и пре- мьеру. В своих воспоминаниях, претенциозно названных «Борис Ельцин: От рассвета до заката», Коржаков довольно подробно и не без удовольствия описывает свое восхождение и то, как ему приходилось быть дублером президента. Его свидетельства (конечно, при осторожном и критическом подходе) — ценный материал для изучения ельцинского режима и формирования фаворитизма. Учитывая постоянное стремление Ельцина опираться на узкий круг лоялистов, следовало ожидать, что президентская служба безопасности рано или поздно превратится в самостоятельную силу, а ее руководитель войдет в круг самых влиятельных правящих лиц России. 1994 г. был для Коржакова годом постоянного захвата все новых политических высот. Согласно рейтинговым опросам в октябре 1994 г. он был седьмым, в ноябре — четвертым, в декабре — третьим, а в январе 1995 г. стал уже вторым по влиятельности, идя сразу за Черномырдиным (речь идет о рейтинге всех политиков кроме Ельцина).
Вполне естественно, что Коржакова, имевшего неограниченный доступ к президенту и огромное влияние на него, постепенно стали опасаться и ненавидеть все — и либералы, и прагматики, и левая оппозиция. В «коржаковский период» Ельцина его телохранителя весьма часто обвиняли во всяческих грехах, и прежде всего в той эволюции, которая на глазах у всех происходила с президентом, становившимся все более недоступным, упрямым, а вскоре и неадекватным. Многим казалось, что если оттеснить от Ельцина его «тень», президент вновь станет прежним — демократичным, понимающим, способным тронуть некую струну в своем народе, который сможет все простить своему лидеру и опять поддержит его в сложный момент. Именно с коржаковщиной связывали известные вредные привычки президента, которые скрыть было уже невозможно и по поводу которых судачили все кому не лень. Что это — заблуждение или нежелание видеть правду? Ведь Коржаков и коржаковщина не были первопричиной ельцинской эволюции, а ее следствием и отражением. Уже когда Ельцин сделал Бурбулиса «хранителем трона», стал очевидным рисунок его власти, то, как он ее понимал и собирался осуществлять. С тех пор президент просто совершенствовал свою дворцовую политику, стремясь к возможно большей простоте и безопасности — для себя, конечно. Интеллектуалы в качестве «серых кардиналов» после Бурбулиса его явно не устраивали — он от них, видимо, быстро уставал, они его начинали раздражать, прежде всего тем, что претендовали на нечто большее, чем обслуживание президента. Отныне Ельцин нуждался в фаворитах иного типа — лояльных, уравновешенных, не честолюбивых, просто преданных и не имевших никакой политической ниши. Телохранители, служба безопасности — это было то, что нужно. Здесь Ельцин не вышел за рамки классический схемы, которой пользовались до него все самодержавные правители. Было бы, впрочем, упрощением рассматривать привычку Ельцина к опоре на фаворитов как наследие его номенклатурного прошлого. На последнем этапе советского периода все же доминировали несколько иные правила игры, в которых присутствовало немало ограничителей, сдерживавших непомерное возвышение теневых личностей и концентрацию процесса принятия решений в закулисных центрах.
Ельцин формировал иную, уже не номенклатурную практику патримониализма, возвращаясь к досоветским традициям. Культивирование Ельциным фаворитизма было, очевидно, во многом отражением свойств его характера — подозрительности и недоверчивости, особенно в отношении московской политической «тусовки». У Ельцина, несмотря на его внешнюю силу и самоуверенность, все же, судя по всему, имелось немало комплексов, которые заставляли его самоутверждаться среди лояльных и преданных ему людей. Гайдар как-то говорил, что Ельцин уважал независимых и самостоятельных личностей. Возможно, это и было на ранних этапах ельцинского президентства. Но кто начал окружать его начиная с 1993 г., много ли было среди этих людей независимых личностей? Постоянное подобострастие и восхищение стали привычным для Ельцина фоном, и он уже не мог, не хотел, не был готов слушать то, что могло стать для него неприятным. Осознанно или нет, не столь уж важно, он начал культивировать в своем окружении атмосферу холуйства, причем в весьма примитивной форме, а это сделало деградацию власти неизбежной. Впрочем, эпоха Коржакова в начале 1994 г. только начиналась. Его политический зенит был еще впереди. А пока связка Коржакова, Барсукова и Сосковца потихоньку начала расчистку политического поля вокруг Ельцина. Трудно сказать, в какой степени новые лоялисты думали об интересах босса, пусть и своеобразно понятых, а в какой — о своих собственных. Но вскоре все остальные группы интересов ощутили железную хватку коржаковцев. Одним из первым сужение политического пространства вокруг себя почувствовал Черномырдин. Пресса и московские политические гостиные начали активно обсуждать сроки его отставки и назначения новым премьером Сосковца. Последний не скрывал своей близости к семье президента. Камеры намеренно останавливались на Сосковце, сидящем рядом с Наиной Ельциной в привилегированных рядах партера. Можно было подумать, дни Черномырдина сочтены. Сосковец в 1994—1995 гг., судя по постоянно просачивавшейся информации, прочно обосновался в узком окружении Ельцина, который его нередко принимал в «неформальной обстановке», один на один. Черномырдин пытался уговорить президента убрать Сосковца — безрезультатно. Гарантией прочности позиций Сосковца была дружба с Коржаковым. Черномырдин в этот период неоднократно оказывался на грани отставки, казалось, его соперник вот-вот получит приз, но всякий раз Ельцин оставлял старого премьера, очевидно, полагая, что еще не пора. Кроме того, он любил ощущать подле себя постоянное «перетягивание каната» между соратниками. Так что Сосковец остался при своих надеждах, а Черномырдин имел постоянный повод для раздражения и ревности. Впоследствии Сосковец признавал, что в этот период было немало слухов о неизбежной отставке Черномырдина и его назначении, что, как он выразился, «привело к появлению настороженности в их отношениях». Как бы то ни было, Черномырдин постоянно находился под угрозой потери поста. Это заставляло его быть сверхосторожным. Очередной жертвой коржаковской группы тем временем стала московская группировка Лужкова. Сама линия Ельцин — Лужков заслуживает внимания. Длительная симпатия между этими людьми была несомненна, и несомненно то, что в сложные для президента моменты московский мэр всегда был на его стороне. За свою лояльность он получил немалую свободу рук в Москве. Лужков умел находить общий язык с президентом и не раз пользовался его покровительством. Только он мог огрызаться на Чубайса и только ему было позволено то, что президент не позволял никому. Но в то же время Ельцин не был бы Ельциным, если бы у него не было чувства ревности, а возможно, и подозрительности по отношению к политику, который уверенно укреплял свои позиции и становился все более независимым. Московский мэр давно и упорно консолидировал власть в мегаполисе. Он уже контролировал мощные финансовые структуры, проводил свою политику приватизации и наращивал политическое влияние. Неуклонное возвышение не могло понравиться и ельцинским лоя- листам. Вскоре был найден повод, чтобы сделать Лужкову предупреждение. Но не прямо, а через руководителя группы «Мост» Владимира Гусинского, с которым у Лужкова были общие дела. «Дружеские отношения Лужкова с Гусинским настораживали шефа», — писал Коржаков 1. Описывая то, как президентская служба безопасности ударила по «Мосту» и Гусинскому, Коржаков пояснял, что это было предупреждение только Гусинскому, а спровоцировано оно было его тогдашним недругом Березовским, который спал и видел, как бы «съесть» хозяина «Моста». На самом деле коржаковцы явно метили выше — в самого Лужкова, и, судя по всему, этот очевидный намек был понят. Лужков какое- то время старался не раздражать Ельцина своей активностью. Но скрытая вражда между ельцинским окружением и московской группой не прекратилась. Для Ельцина все эти мелкие конфликты были, очевидно, были полезны. Они стали важнейшим элементом функционирования его «паутины», т. е. системы поддержания равновесия на политической сцене, в рамках которой он и играл свою роль арбитра. На данном этапе президент довольно успешно обеспечивал баланс сил и собственную позицию через противоборство лояльных себе группировок. Пока что ему ничто не угрожало. В то же время и полной уверенности в дальнейшем спокойном существовании у президента и его команды быть не могло. Тревожным сигналом стали выборы в соседних Украине и Белоруссии, на которых с треском провалились соратники Ельцина по Беловежской Пуще Кравчук и Шушкевич. Это были сигналы, которые заставили Ельцина и его советчиков задуматься. «Сверхчувствительный», угадывавший каждое движение шефа Шумейко, ставший специалистом по пробным шарам, обнародовал идею пролонгации сроков полномочий и президента, и парламента «во имя большей стабилизации». Было ясно, о чем беспокоилась президентская команда. Пока «наверху» занимались аппаратными играми, в провинции происходило становление местных режимов. После некоторой дезориентации в рядах провинциальной номенклатуры, которая позволила в ряде регионов прийти на руководящие должности демократам или людям не аппаратного круга, старая рать без особого напряжения начала возвращаться к власти. Постепенно слабость федеральных структур, постоянная борьба за власть в Москве привели к появлению мощных региональных кланов, иногда сросшихся с местными преступными группировками, которые стали у себя полновластными хозяевами. Конечно, этот процесс даже внешне не напоминал демократизацию. Получив власть и собственность, местные бароны и их окружение стали править более бесцеремонно, чем прежде, когда существовала зависимость от Москвы. Консолидировавшая свои ряды старая элита во многих регионах стала полностью контролировать положение. Это особенно ярко проявилось после выборов в Госдуму в декабре 1993 г. «Известия», анализируя ситуацию на местах, писали, что в регионах «укрепились основы номенклатурного абсолютизма и наметились опасные трещины раскола России на удельно-региональные образования». Политическая элита в регионах состояла преимущественно из старых кадров, которые сумели прибрать к рукам собственность. Она оказалась достаточно прагматичной, чтобы выжить при любой смене режима. Когда было нужно, эти люди могли предстать в виде либералов, затем перекраситься в патриотов, а потом вновь превратиться в левых. Успокоение в политической и социальной жизни России в 1994 г. позволило не только российским лидерам, но и многочисленным наблюдателям сделать вывод о вступлении страны в период стабилизации. Однако каковы были основные составляющие этой стабилизации? При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что внешнее успокоение в России было следствием отсутствия сильных альтернатив Ельцину. Разочарование со стороны широких масс во всех политических силах и институтах росло и порождало апатию, нежелание реагировать на что бы то ни было. Даже интеллектуалы, хотя еще и брюзжали, но уже как-то обреченно. Летом 1994 г. в страну вернулся Александр Солженицын. Можно было представить реакцию интеллигенции на его приезд, скажем, лет пять назад — это было бы событие российского масштаба. Но теперь возвращение писателя вызвало лишь холодный интерес и ничего больше. Солженицын вернулся слишком поздно и в другую страну: ни власти, ни обществу он уже не был нужен со своим морализаторством. А призывы «обустроить Россию» откровенно раздражали новую элиту. Пожалуй, больше всего неудобств Солженицын мог доставить именно Ельцину, который вряд ли был способен спокойно терпеть любого, кто претендовал на роль морального судии. Писатель, ужаснувшийся тому, что он увидел в посткоммунистиче- ской России, еще какое-то время пытался взывать к совести политиков, но от него с раздражением отмахивались. Сохранявшаяся фрагментация социальной ткани делала невозможными коллективные действия протеста. Еще больше усилилось отчуждение между властью и народом. Но, как ни странно, этот разрыв способствовал независимому развитию и власти, и общества и до поры до времени ослаблял возможность конфронтации между ними. Каждый выживал, как мог. Существенно было и то, что в условиях незавершенности процесса строительства нового государства ельцинский режим оставался единственной хотя бы внешне объединяющей силой. Это заставляло даже критиков опасаться его паде ния и возникновения вместо него вакуума или начала борьбы за ельцинское наследство. Немаловажную роль в успокоении на политической сцене начало играть чувство страха, возникшее у различных властных группировок после сентября 1993 г.: страха перед повторением кровопролития, страха перед обществом, поведение которого было трудно предсказать и контролировать, страха перед возможным включением в события армии и невозможностью предвидеть, чью сторону она займет. Это чувство многомерного страха заставило оппонентов искать формы компромисса во имя самовыживания. Часть оппозиции также стала склоняться к осознанию необходимости не только цивилизованной борьбы за власть, но и возможности диалога с умеренной, «аппаратной» частью режима, тоже опасаясь повторения событий сентября 1993 г. Наконец, сам факт существования множества элитных групп как в Центре, так и в провинции являлся не только конфликтообразующим, но одновременно и уравновешивающим фактором, препятствовавшим возвышению любой из этих групп, что могло привести к недовольству остальных. Все перечисленные обстоятельства способствовали стабилизации ситуации в России. Однако нельзя было обманываться внешним успокоением. Кардинальные проблемы создания нового государства и новой федерации, дальнейших реформ, определения места и роли России в постсоветском пространстве все еще не были решены. Впрочем, вскоре стало очевидно, насколько обманчивым было внешнее спокойствие. Многочисленные убийства политиков, журналистов, предпринимателей в этот период говорили о жестокости борьбы, которая велась за обладание государственной собственностью и за новые политические высоты. А 11 октября, в день, который прозвали «черным вторником», рухнула экономическая стабильность, которой гордилось правительство: произошел обвал рубля, который потерял четверть стоимости. Парламент призвал к отставке кабинета, но для вотума недоверия не хватило голосов. В течение всего последующего года правительство было вынуждено бороться с последствиями «черного вторника».
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Ельцин ткет «паутину»:

  1. Жизнь в информационной паутине Введение
  2. 3.4. В ВИРТУАЛЬНОЙ ПАУТИНЕ СЕТЕВЫХ СТРУКТУР
  3. РАЗДЕЛ 0. У БАРБОСА ЕСТЬ ВОПРОСЫ. Как цена плетет паутину рынка?
  4. Ельцин перекраивает режим
  5. Победа Ельцина и ее цена
  6. Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина, 1999
  7. Ельцин отвоевывает власть
  8. Элита делает ставку на Ельцина
  9. Ельцин решается на операцию
  10. Ельцин выходит на старт
  11. Почему Ельцин победил?
  12. Ельцин теряет Гайдара