<<
>>

Глава III Битва казаков с черкесами

Представьте себе самую обыкновенную степную речку при тихой погоде, с неподвижно стоящей водой, благодаря длинной гати, задерживавшей воду на уровне двух спусков у мостов для стока лишней воды.

По северному, слегка повышенному от реки склону расположены правильно в три улицы, уютные белые хаты с огромными дворами и незатейливыми на них постройками. Всюду, куда только может проникнуть глаз, по улицам виднеются около хат палисадники и цветущие в них растения, а в большинстве садов и вишневые садочки. Посредине же станицы резко выделяется обширная площадь, с небольшой церковью, тщательно окрашенной белой краской и еще тщательнее размалеванной ярко-зеленым цветом по карнизам и куполам. Вокруг церкви ограда в решетку, вся из зеленых столбиков вперемешку с белыми, опоясанными зеленою лентою, а внутри ограды молодой вишняк и сливы, окаймляющие с трех сторон здание церкви. Это церковный сад, который мы, дети, называли садочком.

Настоящие сады с густым вишняком, рослыми сливами, раскидистыми яблонями, большими грушами, могучими тополями и кудрявыми вербами теснятся у реки по дворам, расположенным ниже Береговой улицы и примыкающим к самой реке. Заманчивые это для детей места как по своим соблазнительным плодам, так и по густой и высокой растительности из конопли, болиголова, лопухов, куги и камыша. Хорошо играть здесь в прятки или в «овець і вовка». Юркнешь в сокровенную поросль - и след твой простыл. Куда там найти волку даже глупую овцу!

А там, на верхушках верб и тополей, целые полчища грачей, галок и ворон. И так они всегда громко кричат и живо напоминают о себе, столько там гнезд, что, бывало, сердце бьется при одной мысли о возможности взобраться на самую верхушку тополя и наложить «повний картуз» грачиных яиц из чернеющих в ветвях гнезд или забрать из гнезда маленьких пищащих галчат. Сильно было у меня это желание, но, признаюсь откровенно, что ни разу не коснулась моя рука ни яиц, ни птенчиков, и не потому, что рискованно было взбираться на верхушки больших деревьев, а как-то брала охота, а рука не налягала.

Сады в свою очередь оттеняются широкой степной речкой, с тихою-тихою и блещущей от солнца, как огромное зеркало, или слегка дрожащей, как расплавленный металл, водной поверхностью, когда бывает светло и безветренно, в особенности утрами и перед вечером. Когда же бушует ветер и зеркальная поверхность превращается в мутную, сероватую жидкость, тогда на поверхности ходят волны большие, серые и шумящие, точно они гонятся одна за другой с оскаленными зубами в виде белеющих на них гребней и стараются съесть, поглотить одна другую. Мои сверстники, де- ревянковские казачата, были того мнения, что «то річка сердиться на вітер, та скале зуби».

К противоположному берегу реки прилегает в одном месте высокий и тонкий камыш, перемежающийся сначала с зеленым лозняком, а дальше совершенно исчезающий в старом саду при хуторе вдовы есаула Притулы. О! Это был заветный для меня уголок, попасть в который я всегда мечтал, сидя на противоположном берегу реки. Если бы только, думалось мне, старый Шень, рыболов, взял меня в каюк, на котором он ездил на ту сторону реки «трусить рыбу в вентерях і котах», то я нарезал бы целый пук наилучшего камыша для себя и приятелей и мы наделали бы из него чудесных верховых лошадей, ружьев и шашек.

Но сегодня поразительная тишина в станице. И галки с грачами молчат, и вороны не каркают, и старого Шеня не видно на реке, и на улице никто не показывается. Всё и все точно спят. В станичном правлении ямщики и десятники, в лавках - лавочники, в кабаке - кабатчик, - все смирно сидят по своим местам вялые и безжизненные. Жарко, невыносимо жарко и душно. Станичное население почти все в степи.

И вот, среди этой дремотной обстановки, я с гурьбою казачат несусь по пыльной улице. Это, изволите ли видеть, войско, составленное из вольных казаков, из которых одни бросили порученных им для присмотра телят, другие - гусей, третьи - свиней, а четвертые, как истые запорожцы, бежали с мест оседлости - препротивных в летнюю пору хат, в которых только потому нужно торчать, чтобы не забрались в них цыгане.

Я впереди войска, потому что состою его командиром. Подо мною превосходная лошадь, самая толстая и длинная камышина, которую привез мне с того берега старый Шень; в руках плетка из хорошо скрученной веревки, за спиною на перевязи ружье, великолепная вишневая палка, которую, к моему горю, Юмин Корж, драчун и забияка, нанявшийся к нам на срок, предательски превратил потом в чубук к трубке; слева сбоку на нитке болталась шашка из камыша, спереди у ременного пояса торчал камышовый кинжал, а сзади к тому же поясу прикреплен был целый пук мочалы. Это - хвост. Когда бежишь верхом на камышине, то мочало болтается, как настоящий лошадиный хвост.

И все войско также на конях и так же основательно вооружено, как и командир; у каждого казака, кроме того, торчало вверх ратище из длинной камышины, прикрепленной к поясу и к левой руке. Только у меня - офицера, да у трубача Панасенка нет ратища; нам, по нашим военным правилам, не полагается этого оружия. Зато у меня и трубача красовались на плечах бумажные эполеты и мне казалось, что они настоящие серебряные, а у знаменосца Савки Вихря к пике была привязана красная тряпка. Это - знамя.

- Отряд, стой! - командую я, в совершенстве подражая маленькому ростом, но шустрому уряднику нашей станицы, обучавшему «малолітків», очередных молодых казаков, пешему и конному строю на церковной площади.

И у казаков сразу остановились лошади как вкопанные в землю.

Я внимательно смотрю вдоль по улице и на церковную площадь. Кажется, кто-то скрывается в проулке, Это, наверное, черкесы.

Надо принять меры, послать лазутчиков. Но тут, как на грех, мой конь взбеленился. Из всей мочи дергаю я за нитяную уздечку и стегаю его плетью, но конь не унимается. Он вертится взад и вперед возле отряда, брыкается, приподнимая несколько раз вверх заднюю часть камышинки, топочет ногами и храпит. Я в совершенстве проделывал эти «выкрутасы» и буквально задыхался, пот пробрал меня всего, с головы до пяток, и крупными каплями катится по лицу, а лошадь все сильнее и сильнее бесилась...

Отряд, покорный команде, стоял без движения. По всему было заметно, что казаки живо интересовались, как командир разделывал своего скакуна. На лицах суровых воинов так и светилось одобрительное выражение «От так! так! Гарненько лупцюйте чортяку! Нехай слухається пана командира!» И многим хотелось проучить и своих коней, но дисциплина не позволяла этого. Вдруг во всеуслышание раздался чей-то голосок: «Смотли, смотли, як у пана коман- дила лозмулдовалася плоклята коняка! Иш, иш, як бликається!»

Мой конь мгновенно присмирел. -

Хто сміе у фронті балакать? - грозно кричу я, обратившись к отряду, и сам чувствую, как у меня закипел начальнический гнев.

В отряде мертвое молчание, а я дико, как рассвирепевший полковник на генеральном смотре, вращаю глазами. -

Під арешт! - раздается мое грозное приказание.

И самый крошечный в моем отряде казак Ивась Омельченко, восседающий верхом на самой тоненькой камышинке, без шапки, с белесоватой всклокоченной головенкой, плохо вооруженный и еще плоше одетый, босой, без штанов, в одной полуизодранной рубашонке медленно выезжает из строя, насупившись и всхлипывая.

Вдруг вдали показались черкесы. -

Ивась Омельченко, во фронт марш! - командую я.

Обрадованный Ивась живо преобразился, сделал поворот назад, топоча во всю мочь от удовольствия маленькими ножками, и даже его тощая лошадь при этом случае зафыркала и лягнула. Что поделаешь? Ни одной смирной лошади во всем отряде не было. -

Отр-ряд стрр-ройся! Жив-во! - снова раздается моя команда.

Все лошади затопали ногами и стали ржать, точно им удержу

не было. -

Мар-рш! - кричу я, что называется, не своим голосом, стегаю своего присмиревшего коня нагайкой и сломя голову скачу вперед.

За мной вихрем несется весь отряд. Пыль столбом взвилась под топотом босых ног скачущих казаков и ерзающих камышинок. Слышно было, как сопели и задыхались всадники. У кого-то треснула от неосторожной езды камышинка, у трубача Панасенка оборвалась одна эполета и болталась по воздуху, у малорослого Ивася Омельченка показался под носом длинный белый червяк, но бравому казаку некогда было с ним справиться.

Все были воодушевлены и скакали с явным намерением сокрушить врага. Ой, плохо, очень плохо придется черкесам.

Вдали по улице поднялся столб пыли и показались какие-то фигуры. Это действительно были черкесы. Они галдели и выкрикивали что-то на непонятном языке. Известно, нехристи и бусурманы! Так же как и мы, они были на конях и в вооружении из камышовых материалов.

Оба войска - казачье и черкесское - мчались одно против другого. Расстояние между ними с каждой минутой уменьшалось. Со стороны любо было посмотреть на беззаветную удаль казаков и черкесов. По всему видно было, что быть ужасной битве. Еще минута и неприятели будут лицом к лицу.

В это время со стороны казаков послышались учащенные выстрелы: «Бух! бух! бух! бац! бац! бабац! Джи! Джи!» Каждый по своему стрелял из ружья, хотя самые ружья и висели у казаков за плечами, но каждый непременно пустил из открытого рта несколько пуль в неприятеля.

Черкесы не стреляли, но одни из них неистово вопили: «Алла! Алла!», а другие почему-то по-собачьи лаяли: «Гам! гам! гав! гав! гавав!» и даже рычали. Трудно было предположить, чтобы это был черкесский язык, но на ином языке те черкесы, которые летели на казаков, не умели изъясняться.

В то время, как дюжий казак Цыбуля выводил сиплым, но громким голосом: «Гу, ггу, гу-гу!», изображая и голосом и своей особой с толстыми губами нечто вроде пушки, а трубач Панасенко во все горло наигрывал наступательный марш: «Тру, тру, тру-ту- ту!» казаки и черкесы сблизились и сцепились.

Пальба прекратилась, но зато шум, неистовые крики, точно бурный поток стремительной горной речки, гудели и клокотали, оглашая воздух.

Я сразу почувствовал, как мой ретивый конь лишился превосходного мочального хвоста и - увы! - виновником этого несчастья был не озверевший черкес, а свой же неуклюжий пушкарь Цыбуля, который, бывало, если уж наступит своими клещами на что-нибудь, то не выпустит из-под них ни мочального хвоста, ни болтающейся веревочки. Лишившись лучшего из всей амуниции украшения, я очутился позади отряда.

Лично мне не с кем было драться. По нашим военным правилам требовалось, чтобы начальник дрался непременно с начальником, а подначальные с подначальными. Черкесский же начальник как в воду канул. Тут можно было подозревать военную хитрость.

Только заняв у своего отряда удобную позицию, я получил возможность взглянуть, как следует, на ряды неприятеля и, взглянув внимательно на черкесов, я пришел в изумление. Все черкесы оказались с черными-пречерными рожами, точь-в-точь, как негры или эфиопы, нарисованные на картинках, чего раньше вгорячах я не заметил. Черкесы, видимо. не пожалели сажи для раскрашивания своих физиономий. Но рассчитанная на устрашение противников раскраска физиономий нимало не устрашила казаков.

Начался бой. Казаки и черкесы вплотную приблизились друг к другу, гремели камышевым оружием, усиленно топотали ногами на одном месте и еще усиленнее старались перекричать один другого. «Яман! Яман!» - горланили казаки. «Твоя чушка! Твоя собак!» - ревели в ответ им черкесы. Роли как бы переменились, и казаки ругались на черкесском, а черкесы на русском языке. Один лишь черкес Пимоненко старался изобразить своей особой настоящего азиата и, наступая на урядника Сырыцю, настойчиво вопил: «Якши з місця! Якши з місця!», и хотя «якши» означало «хорошо», а никак не «прочь с места», но Сырыця по-своему понял врага и задорно выкрикивал: «А дули, яман, не хочешь?» и тыкал ему дулю. В общем получалось такое впечатление, как будто бы казаки и черкесы исполняли на своих ретивых конях какой-то военный танец.

Но вот из задних рядов черкесского отряда выскочил их коновод Яцько Страженко. Он показал мне свой язык и скорчил препротивную рожу. Я плюнул от негодования в его сторону, но ловко попал плевком в затылок своему же уряднику Васылю Сырыце. Яцько между тем начал гарцевать на лошади позади черкесского отряда. Я последовал его примеру. Кони наши храпели и ржали, но подпрыгивали, насколько только было можно, вверх, крутили головами, заставляли камышинки брыкать и проделывали всевозможные военные артикулы в таком роде. Вдруг Яцько стремительно бросился на нашего знаменосца Вихря и, с ловкостью истого черкеса, сломал у него пику и оборвал знамя.

Тут уже я не выдержал и прямо ринулся на Яцька. Помилуйте! Он, нехристь этакий, коснулся нашего знамени. Ведь это оскорбление нашей военной чести. Я решил жестоко наказать дерзкого горца, но горец, ловкий и юркий наездник, пустился вокруг обоих отрядов, своего и казачьего, делая прекомичные прыжки и все время дразня меня высунутым языком, а я, олицетворенное мщение за поруганную казачью честь, из сил выбивался, чтобы догнать и проучить дерзкого наездника, но, очевидно, наездник был на настоящем «кабардине», за которым трудно было угнаться на простой казачьей лошади.

Наша скачка вперегонки послужила общим сигналом для более энергичных действий и казаки сцепились с черкесами врукопашную. Затрещали под всадниками кони, начали ломаться пики, сабли и ружья, и на первых порах круто пришлось одному камышу: пострадали кони и поломалось оружие. Но чем больше слышалось камышевого треска, тем сильнее разгорались страсти. Шустрый черкес Максим Пьявка ухитрился схватить сзади за туловище длинноногого знаменосца казаков Савку Вихря, да так и повис на нем. Напрасно Вихорь пытался сбросить противника, таская его за собою. Последний вцепился как клещ в своего противника и не выпускал его из своих цепких рук. Урядник Сырыця поверг на землю черкеса Пимоненка и усердно отсчитывал ладонью шлепки по тому месту неприятельской фигуры, которое предназначалось у храбрых воинов для прикрепления лошадиного хвоста, приговаривая при каждом шлепке: «Ось тобі якши з місця! Ось тобі якши з місця!», чем конечно придал совершенно иное значение слову «якши». Пушкарь Цыбуля возился разом с двумя черкесами, причем один черкес кричал уже на чистом украинском языке: «Пусты, Цы- буля! Пусты, чортяка!», а другой плакал и в этом случае, кажется, по настоящему, как плачут и черкесы.

Наконец и мне удалось настичь своего противника. Моя лошадь хотя и не могла соперничать в быстроте бега с черкесским скакуном, но оказалась выносливее и, что называется, загоняла черкесского скакуна. Догнав черкесского вожака, я вгорячах пырнул его камышовой шашкой прямо в щеку. Удар вышел удачный - от правого глаза до подбородка во всю щеку образовался порез, и показалась кровь. Но разгоряченный Яцько ничего не замечал и, вцепившись в меня как кошка, щипал, царапал и толкал меня, куда попало. Тогда и я пустил в ход излюбленный в нашей фехтовальной практике прием: цапнул Яцька зубами за нос и в азарте укусил его так больно, что свирепый черкес заорал благим матом. Я невольно выпустил из рук своего более слабого противника, а противник, заметив, что у него сочится со щеки кровь, окончательно растерялся и, пошатываясь, направился в сторону от побоища, громко выкрикивая: «Ой! Ой-ой! Кров тече!». Выходило несколько не по- черкесски, я это чувствовал, ибо и сам начал всхлипывать, до того мне было жаль несчастного Яцька.

Сражение между тем пришло к концу, кто кого побил - трудно было сказать - но с обоих сторон были убитые и раненые, как полагалось в военных делах. Убитые лежали в пыли по улице врастяжку с раскинутыми руками и посмеивались себе под нос, избрав с начала боя благую часть - лежать, не принимая участия в бою, а раненые и даже вышедшие из борьбы без ран, в гневе грозили своим противникам кулаками и ругались да перекорялись.

Под забором сидел наш храбрый Ивась Омельченко и заливался горючими слезами. «Ой, мамочко буде бить! Ой, мамочко буде бить!» - повторял он беспрестанно, держа в руках единственный свой костюм - разорванную в бою рубаху.

Три черкеса и три казака, отбежав на приличное расстояние в разные стороны, пускали друг в друга комки земли, причем и черкесы и казаки не успели еще хорошенько стереть с лица одни сажи, а другие - слез. -

А у вас з голоду свині цілий день кувікають і кури пізно несуться, бо ви їх не годуєте, - укорял черкес казака. -

А ваша свиня поросятко своє з’їла, - отвечал казак. -

А у твоєї мамки припічок покулупався і долівка не мазана! - продолжал черкес посылать казаку укоры, слышанные им во время ссоры взрослых женщин и грозил издали кулаками. -

А наш Рябко покусав вашу кудлату собаку! - парировал в ответ противник и, по-видимому, твердо был убежден в том, что чувственно уязвил черкесское самолюбие.

Знаменосец Савка Вихорь, стоявший рядом со мной и бессознательно толкавший меня спиной, забыв правила военной дисциплины, ругал черкеса Пьявку довольно неприличными словами и грозил побить его.

В ответ на это Пьявка, благоразумно удрав от противника на приличное расстояние, кривлясь и прыгая на одной ноге, нараспев тянул: «Савка-булавка, на собак гавка! Савка-булавка, на собак гав- ка!»

Сам я печально провожал глазами медленно удалявшегося по улице Яцька и не чаял, что и надо мною собиралась гроза. На мою беду битва казаков с черкесами происходила вблизи нашего двора. Моя мать только что заснула в кладовой, закрыв ставни и выгнав предварительно мух из этого прохладного помещения, но наши неистовые крики разбудили ее. Она вышла из кладовой во двор, чтобы узнать, что они означают. Как раз в тот момент мимо нашего двора плелся голосивший коновод черкесов. Мать, увидев окровавленного Яцька, немедленно потащила его во двор к колодцу, обмыла кровь холодною водою из ведра, смыла с лица сажу, достала кусок полотна и перевязала им поцарапанную щеку переставшего плакать Яцька. -

Хто це тебе так шморгонув? - спрашивала моя мать Яць-

ка.

Яцько молчал. Увидев, что моя мать возится с Яцьком и он перестал уже плакать, я подошел ближе к нашему двору. -

Кажи ж, хто тобі щоку порізав, мабуть, комишиною? - настаивала моя мать.

Яцько буркнул: -

Еге-ж, комишиною. -

Та ти не егекай, а скажи, хто тебе покров’янив? - продолжала допытываться мать. -

Та то я сам себе... - врал Яцько.

Моя мать с изумлением глядела то на Яцька, то на улицу, где продолжались еще перекоры между казаками и черкесами. Я чуть не рассмеялся, услышав ответ Яцька и зная его плутовские замашки. Но мать, по-видимому, скоро сообразила, как произошло поранение камышиной и где следовало искать виновника порезанной щеки. -

Брешеш! - сердито оборвала она Яцька. - Признавайся, з ким ти бився и хто тобі пустив кров? А як не скажеш, то я зараз призву сюди твого батю.

При имени бати, прижатый к стенке черкес выпалил: -

Та воно не болить. -

Ну, - настаивала мать. - Кажи, хто?

Увы! Головорез черкес не выдержал дальнейшего напора, чувствуя, что моей матери нельзя «заговорить зубов», на что он был большой мастер. Кинув взгляд в мою сторону, он уклончиво прошептал, потупя глаза в землю: -

Та то. Федька ненарошне. -

Який Федька? - с недоумением спрашивала мать, хорошо зная, что я и Яцько были закадычными друзьями и никогда не дрались друг с другом.

Я не знал, что делать и не без волнения заметил, что черкесы и казаки, увидев, что на нашем дворе Яцько попал в руки моей матери, стали кучками подходить к нашему двору, любопытствуя узнать, что там происходит.

Яцько не выдержал и прошептал: -

Федька. Федька в.ваш!

И вот тут на глазах чуть ли не всех воинов из обоих отрядов, произошел неожиданный для меня скандал. Моя мать быстро подбежала ко мне и, схвативши командира казаков за руку, потащила меня во двор, награждая за мои военные доблести шлепками и приговаривая во всеуслышание казаков и черкесов:

-Ах ти, розбійник! Ах ти, розбійник!

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава III Битва казаков с черкесами:

  1. КОММЕНТАРИИ 1.
  2. Глава III Битва казаков с черкесами
  3. Глава IV Горе командира
  4. Глава XII Охтиан
  5. Глава XVII ІКрайчаньї и гребельцы