<<
>>

Кадры опять решают все

Ельцин, как типичный аппаратчик, в первую очередь занялся укреплением кадровой базы, расставляя своих людей на ключевые посты. Он вознесся наверх в первую очередь благодаря стихийному сотрудничеству представителей союзной номенклатуры (которые в равной мере хотели отмежеваться и от коммунистических фундаменталистов, и от команды Горбачева) с еще находившейся в эмбриональном состоянии и не имевшей рычагов власти российской бюрократией, а также демократическим движением.
Демократы, особенно движение «Демократическая Россия», сыграли немалую роль в выдвижении Ельцина в лидеры российского Верховного совета в мае 1990 г. и позднее в ходе выборов в июне 1991 г. российского президента. Исключительной была роль демороссов и других демократов в мобилизации москвичей в дни августовских событий на помощь «Белому дому». Однако после августовского путча влияние демократов на политические процессы стало стремительно падать. Отныне будущее и Горбачева, и самого Ельцина решалось не на площадях и митингах, где демократы все еще были сильны, а в кулуарах, в ходе переговоров между людьми российского президента и прагматиками из союзных структур, в первую очередь представителями армии и других «силовых» структур. Многое говорит о том, что победа Ельцина в августе была обеспечена прежде всего союзными прагматиками, которые уже сделали выбор в пользу Ельцина. Дальнейшие назначения, скажем, маршала Евгения Шапошникова, генерала Павла Грачева, подтверждали этот факт. Заместитель главы российского правительства Юрий Скоков рассказывал о переговорах Ельцина в дни путча с командующим воздушно-десантными войсками Грачевым, который отказался штурмовать «Белый дом», а затем получил пост министра обороны в новом российском правительстве. В те дни было много подобного рода переговоров. Но не следует впадать в заблуждение и рассматривать эти закулисные беседы в качестве российского «пакта Монклоа».
Здесь речь шла не о создании новых институтов и расширении легитимности власти, а о способах монополизации власти одной группой через включение в нее представителей других сил. Так что после августовских событий произошло нечто неожиданное для многих демократических соратников Ельцина, которые организовывали его победы на улицах, — президент-победитель начал забывать о них. Плодами победы над путчистами, а вскоре и над союзным Центром воспользовались совсем другие люди, порой случайно возникшие возле Ельцина. То, что рядом с президентом еще остались некоторые представители демократического движения, ничего не значило, ибо они не получили ответственных постов и не были допущены в узкий правящий круг. Ельцин вовсе не собирался благодарить бывших соратников по «межрегиональной группе» и «ДемРоссии». Вскоре стало ясно, что он вообще не намерен придерживаться лишь одной политической ориентации. Вокруг президента постепенно сформировались нескольких центров притяжения из враждующих между собой сил. Люди из кругов интеллигенции, смотревшие на Ельцина лишь как на таран для уничтожения коммунизма и считавшие его далеко не самым проницательным и ловким политиком, которым можно будет впоследствии управлять, просчитались. Между тем надежды на то, что Ельциным можно будет управлять, у демократов были, и немалые. Приведем выдержки из беседы бывшего помощника Горбачева Шахназарова с одним из тогдашних демократических лидеров Поповым. Отвечая на вопрос Шахназарова, что демократы нашли в Ельцине, Попов отвечал: «Народу нравится... Смел, круче всех рубит систему». Шахназаров: «Но ведь интеллектуальный потенциал не больно велик». Попов: «А ему и не нужно особенно утруждать себя, это уже наша забота». Шахназаров: «Гавриил Харитонович, ну а если он, что называется, решит пойти своим путем?». Попов: «Э, голубчик, мы его в таком случае просто сбросим, и все тут» 2. Судя по вы сказываниям других ведущих демократов, никогда не преувеличивавших возможности бывшего свердловского секретаря обкома, подобным образом о Ельцине думали многие.
Ельцин молчал в период бдений «межрегиональной группы», не вступая в дискуссии, в которых он не был особенно силен. Он терпеливо выжидал, если не с пренебрежением, то свысока наблюдая за интеллигентской говорильней. Но когда пришла пора действовать, он показал, кто подлинный политик и кто обладает волей и способностью к настоящему лидерству. Почувствовав приближение момента, когда уже можно было диктовать свои правила, он сразу забыл о советчиках-интеллектуалах. Он в них больше не нуждался. Собственно, это и должно было произойти. Ведь Ельцин сделался лидером демократического движения и символом реформ, не связав себя при этом с демократами никакими обязательствами. Совершенно естественно, что он чувствовал себя свободным в выборе и своей базы, и своего курса. В этом контексте напрашивается аналогия между Ельциным и первым польским посткоммунистическим президентом Лехом Валенсой. Он тоже был ярким политиком-самородком. Но без своего интеллигентского обрамления, без своих советников — Бронислава Геремека, Адама Михника, Тадеуша Мазовецкого — он вряд ли стал бы президентом новой Польши. Получив власть, он попытался было указать своим соратникам их место. Но советники Валенсы из кругов польской интеллигенции оказались людьми с характером и, главное, с принципами. Они не собирались переходить к жалкой роли «окружения» нового босса. Они дали Валенсе бой, сформировав оппозицию в парламенте и выставив своего кандидата в президенты — бывшего советника того же Валенсы Мазовецкого. Правда, Мазовецкий проиграл. Но и Валенса не сумел получить то, что получил Ельцин, — суперпрезидентство и возможность полумонархического правления. Валенса после нескольких конфликтов со вчерашними союзниками и товарищами, превратившими Сейм в свой бастион, был вынужден смириться с урезанными правами и формированием президентско- парламентской системы. Польша медленно, не без столкновений, стала на путь конституционного либерализма, хотя вся ее история отнюдь не облегчала этот выбор. Но то, что не стали терпеть поляки, вытерпели российские интеллигенты-демократы, многие из которых до конца сохранят верность лидеру, который будет вспоминать о них лишь в критические для себя моменты.
Большинство российских демократов вместо того, чтобы расширять опору в обществе, без особого стеснения встали в очередь за постами. «Они чем-то напоминали мне хоккеистов, которые уже свесили ноги с бортика и ждут сигнала вступить в игру, — писал Попов о своих коллегах. — Одни уже заняли посты, другие ожидали, третьи просили» 3. Впрочем, как вспоминали другие ельцинские соратники, не последнее место в этой очереди занимал и сам Попов. Вообще это особая тема: отчего в большинстве восточно-европейских стран интеллигенции удалось сыграть роль не только нравственного начала, но и гаранта и инструмента демократических реформ? Почему это не получилось в России? Почему вчерашние собратья по коммунистическому лагерю — венгры, поляки, чехи, болгары — с самого начала думали о создании принципов и, памятуя о недавнем прошлом, ограничителей деятельности даже популярных в тот момент лидеров? В России интеллектуалы заботились скорее не о правилах игры, а о том, как бы поскорее самим вспрыгнуть на подножку нового поезда власти. Редко кто, поняв, в каком направлении разворачиваются события, поспешил отойти. Таких были единицы. За счет остальных формировался новый обслуживающий власть слой. Нередко яркие и небесталанные личности тратили время и усилия лишь на то, чтобы удержаться близ сцены, иногда в жалкой роли, переходя от одного хозяина к другому, теряя достоинство, растрачивая способности, превращаясь в приживалок, в скучных завсегдатаев дипломатических приемов и бесчисленных «тусовок». Они создали целое сообщество таких же износившихся и зависимых личностей, не имея ни сил, ни воли порвать с унизительной ролью обслуживающего персонала, вызываемого по звонку. Это грустно, хотя, с другой стороны, куда было им деваться, где найти себе применение? Возникающий режим не нуждался в научных центрах, в альтернативных программах. Ему было нужно лишь удовлетворение весьма нехитрых потребностей, да и то время от времени. Уходить же в оппозицию режиму, который претендовал на либерально-демократическую роль, для многих было неловко, да и слишком поздно.
Через год после неудавшегося путча Попов, размышляя, почему демократы не сумели взять власть, перечислял следующие причины: разнородность и противоречивость социальной базы демократов; раскол в демократическом движении, происшедший, как только началось распределение постов в исполнительных и представительных органах; переход ведущих демократов (среди них был и сам Попов) на руководящие посты; отсутствие у демократов программы действий. «В итоге получилось, — писал Попов, — что собственно в демдвижении остаются чуть ли не неудачники: не попали в депутаты, не попали в руководство депутатских комиссий и т. д.» 4. Что же, жест че не скажешь — демократы в новой России действительно оказались в своей массе не готовы к победе и участию в управлении. Осенью 1991 г. Ельцин стал формировать смешанную элиту из союзных прагматиков, провинциальных бюрократов и очень узкого числа радикалов либерально-демократической ориентации. Это была своеобразная коалиция. Допуском в нее была не способность артикулировать определенные интересы, а наоборот, умение порвать с прежними партийно-политическими привязанностями. Отныне основным критерием принадлежности к правящей команде становилась лояльность лидеру. Россия возвращалась назад, к нравам досоветского патримониализма. Профессионализм, разумеется, никак не вписывался в правила нового политического стиля. Если у кого-то и было это качество, приходилось его скрывать, чтобы не выделяться из общей массы. Даже поверхностные наблюдения свидетельствовали, что новая правящая группировка не отличается чрезмерными управленческими способностями. В российской политике возобладал принцип, который в свое время сформулировал Джордж Бернард Шоу: «Если ты ничего не знаешь, но думаешь, что знаешь все, ты явно готов для политической карьеры». Впоследствии пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков писал: «Люди, которые пришли вместе с Ельциным в Кремль, особенно из Свердловска, понимали, что они не могут выиграть в профессиональном и интеллектуальном соревновании с командой Горбачева. Это была одна из причин их резкого, даже патологического отрицания горбачевских соратников» 5.
В состав ельцинского окружения вскоре вошли и технократы. Они не принадлежали к поколению демократов, которое поддержало Ельцина в борьбе с Горбачевым, выходя на демонстрации и часами стоя на митингах. Это были в основном кабинетные люди, имевшие вкус к аналитике и научной работе. Включение их в российскую элиту, однако, вовсе не меняло характера складывающегося нового визан- тийства. Напротив, возврат к административному правлению не состоялся бы без помощи технократов, которые вскоре превратились в важнейший элемент президентского окружения, придававший ему внешне цивилизованный, даже реформаторский облик и при этом являвшийся стабилизирующим режим фактором. Для особенно близких соратников, для тех, кто был рядом с ним в трудные моменты отлучения от власти и реально помог ему в ходе предвыборной борьбы и в августе, Ельцин нашел достойное место около себя. Он иногда умел быть благодарным за преданность, но только если соратники не проявляли особых амбиций, не пытались оттеснить его на второй план и, конечно, сохраняли ему верность. Еще в июне 1991 г. вокруг Ельцина оформилась команда из людей, которые верно шли с ним еще со Свердловска, где он был областным партийным секретарем, из тех, кто был с ним в период его московского секретарства, и тех, кто вел его кампанию на выборах в российские президенты. В этот период на политическом небосводе Москвы закрепилась «свердловская группа». Ельцин окружил себя кольцом новоприбывших, не вросших в московские структуры, а потому обязанных только ему людей, формируя для себя не партийную, а клановую опору. В числе первых решений Ельцина на посту президента было назначение на высшие аппаратные должности именно свердловчан: Геннадия Бурбулиса, Виктора Илюшина, Олега Лобова, Людмилы Пихоя и др. Из них был сформирован самый близкий к президенту круг, куда были включены лишь некоторые его московские сторонники. В дальнейшем ельцинское окружение перетряхивалось не раз, одни из него выпадали, включались другие. Но свердловское ядро оставалось вокруг Ельцина еще долго, оно распалось лишь тогда, когда президент сформировал для себя другие подстраховочные структуры. К концу 1991 г. ельцинское окружение представляло собой неформальный пакт, состоявший не только из членов двух региональных группировок (московской и свердловской), но и из представителей разных политических течений — демократов, либералов, неоконсерваторов, а также типичных бюрократов, которые могли приспособиться к любой идейной установке. Так, наряду с демократами Геннадием Бурбулисом, Галиной Старовойтовой, Сергеем Станкевичем в окружении Ельцина можно было увидеть управленца — российского премьера Ивана Силаева, не связанного прямо с политическими партиями министра иностранных дел Андрея Козырева, представителей советского генералитета Павла Грачева, Константина Кобеца и Евгения Шапошникова, известного своим антилиберализмом соратника Ельцина со свердловских времен Олега Лобова. Они вошли в разные окружавшие Ельцина группы. Близкие к «ДемРоссии» лица стали всего лишь госсоветниками, так и не получив формальных постов в исполнительной власти и реального влияния. Самый близкий круг сформировали в большинстве своем, кроме Бурбулиса, люди скорее консервативные. В целом правы оказались те, кто говорил, что аппарат своей власти в ходе российской трансформации не потерял. Действительно, по некоторым данным, 50,7% среди экономической элиты, 48,2% среди политической элиты и 40,8% среди культурной элиты в новой России составляли представители старого истеблишмента. Гавриил Попов, одним из первых сделавший вывод о победе аппарата в посткоммунистической России, так определял его действия в первый год реформ: «Аппарат поддержал всеобщую иллюзию о взятии власти демократами»; аппарат разумно выделил тот минимум, который нельзя выпускать из рук, — управление делами, кадры; «самое мудрое решение было о том, кого посадить в первый ряд президиума». На первые роли, по мнению Попова, были предложены формально не связанные с аппаратом, но его же кадры, те, кто был известен в аппарате как «радикалы» 6. Не отрицая общего вывода, что победителем антикоммунистической революции в России в конечном счете оказался аппарат, отметим, однако, что Попов преувеличивал организованность и осознанность действий бюрократов — зачастую все происходило стихийно и спонтанно. Внутри самого аппарата не было теневого штаба, который мог бы вести тонкую игру и управлять процессами. Аппарат победил не в ходе интриги, а просто потому, что, в отличие от других посткоммунистических государств (Венгрии, Польши, Чехии), в России не успела сформироваться альтернативная элита, способная взять на себя управленческие функции, что опять-таки было следствием незавершенной демократизации в период перестройки. В ходе бурных событий 1991 г. внутри прежней партийной номенклатуры усилилось расслоение. Одни номенклатурные группировки, в основном первого эшелона, потерпели поражение и утратили контроль за административными и военными ресурсами. Их место заняли более прагматичные люди, давно уже стоявшие в очереди на власть и не желавшие проделывать долгий путь наверх, следуя старым советским правилам, ступенька за ступенькой. Они хотели получить приз сразу. Итак, на первые роли выдвинулись энергичные представители второго поколения старой номенклатуры, охваченные стремлением взять реванш у сибаритствующей части союзной бюрократии и изнеженной московской элиты. Доминировать стали люди, способные менять идеологию, как перчатки. Так что новый российский политический класс формировался не за счет соединения старых и новых элитных групп, а в основном за счет фрагментации старого класса. Любопытно, однако, что отношения между его отдельными частями оказались более антагонистическими, чем отношения между старыми и новыми элитами в других странах. Но ни одна из возникших группировок так и не смогла монополизировать власть. Впервые за долгую историю основой российского режима стал плюрализм групп интересов. Уже с самого начала ощущалось напряженность во взаимоотношениях между первым российским премьером Силаевым и Государственным советом во главе с Бурбулисом (о борьбе между ними писал один из старых соратников Ельцина по межрегиональной депутатской группе Виктор Ярошенко 7). Затем вокруг Ельцина сформировалось два новых аппаратных центра притяжения — Государственный совет во главе с Бурбулисом и администрация президента под руководством Юрия Петрова, старого соратника Ельцина по свердловским временам, а затем советского посла на Кубе. Само появление этих двух людей наверху означало и стремление президента сконцентрировать управление в неформальных структурах, и попытку опираться на разные политические силы. В этом нашла отражение ельцинская «политика сдержек», которую он сделал основой своего правления. Однако концентрация сторонников различных ориентаций в отдельных политических структурах неизбежно влекла за собой их борьбу между собой и за влияние на президента8. Первыми дуэлянтами, открыто вступившими в борьбу, стали Бурбулис и Петров. Но вскоре появились и другие пары соперников: Шахрай и Хасбулатов, незадолго до этого вышедший из тени президента; близкий в тот период к Ельцину журналист Полторанин и Хасбулатов и т. д. Противоборство вначале возникало между отдельными людьми, вскоре перерастая в борьбу органов и институтов. Разумеется, поляризация внутри такой разношерстной компании, которую представляла собой неоформленная коалиция, приведшая Ельцина к власти и одновременно с ним пришедшая наверх, была неизбежна. Она была вызвана несколькими обстоятельствами. Прежде всего упомянем различные интересы группировок, вошедших в послеавгустовский правящий блок. Ведь породившая их советская бюрократия уже не была монолитом. Добавим к этому разные подходы отдельных ельцинских соратников к судьбе Союза. Одни выступали за его реформирование, другие — за ликвидацию. Вначале это была первая линия размежевания. Вскоре сторонники интеграции были вытеснены с узкого властного пятачка. Вслед за этим возникли новые конфликты среди тех, кто остался наверху и кому удалось получить контроль за властными рычагами. Причинами очередного противоборства были вопросы о путях дальнейшего развития России, в частности о судьбе экономической реформы, о характере власти, о развитии отношений с другими республиками и т. д. Впрочем, более важным фактором размежевания в ельцинской команде было, конечно, стремление его соратников захватить место поближе к тро ну. Наконец, возведенная Ельциным в ранг основного принципа лояльность вовсе не предполагала единства взглядов. Вскоре президент сам начал провоцировать соперничество между своими соратниками, поощряя их взаимный антагонизм, а затем с явным удовольствием играя роль примиряющей стороны. Прежние номенклатурные нравы — идеологический ригоризм, внешнее единообразие и единомыслие — были отброшены навсегда. В российских верхах возникла новая и поначалу непривычная атмосфера открытых столкновений. Конфликты, непрекращающаяся потасовка нередко раздражали. Но в этой открытости противостояний, по крайней мере вначале, было и нечто позитивное: все увидели, что происходило за кулисами власти. Сами эти кулисы стали почти прозрачны. Отныне секреты в российской политике перестали существовать. Многое тайное становилось явным уже к концу дня. На первых порах кухня власти со всеми ее дрязгами казалась откровением после десятилетий полной непроницаемости. Впрочем, пока еще было нечто связывавшее всех членов молодого российского правящего класса — стремление покончить с союзным Центром. Так что Горбачев играл цементирующую роль, препятствуя превращению конфликтов внутри новой команды в непримиримые антагонизмы. Но постепенно кое-что в самих столкновениях начинало тревожить: слишком уж несовместимыми казались люди, волей случая попавшие наверх, слишком ожесточенной становилась их борьба, в которой все явственнее начинали превалировать их личные интересы.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Кадры опять решают все:

  1. 3. Опыт пассивного и активного прогнозирования и анализ прогнозных параметров социально-экономического развития Грузинской ССР
  2. КОСМОС ИСЛАМА
  3. КОММЕНТАРИИ 1.
  4. МОДЕРНИЗАЦИЯ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ В КОНТЕКСТЕ БОЛОНСКОГО ПРОЦЕССА: ОПЫТ ЕВРОПЕЙСКИХ СТРАН Т.Е. Титовец
  5. 5.2. Структура органов исполнительной власти
  6. ГЛАВА 1 ГОЛ 1786-й. Соседство лвух империй. Курилы. Сахалин. Пекин. Корея
  7. ГЛАВА 3 ГОЛ 1905-Й. Муклен. Цусима. Портсмутский финал Японской войны
  8. ГЛАВА I ГОЛ 1917-й. Интервенция. Приморье. Приамурье. Забайкалье
  9. «Вы скажете, что я лишил вас сна»
  10. ГЛАВА 7 СССР Сталина
  11. Кадры опять решают все
  12. Глава 4. ИНФОРМАЦИОННЫЕ СИСТЕМЫ В УПРАВЛЕНИИ КАДРАМИ
  13. В Правительстве: первые шаги