<<
>>

Конец двоевластия

21 сентября 1993 г. Ельцин нанес удар, которого многие ждали. Издав указ № 1400 («О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации»), он распустил парламент и фактически ввел в стране президентское правление.
Выступая в тот же день по телевидению, Ельцин мотивировал свое решение параличом власти и сообщил, что новые выборы в представительные органы состоятся 11— 12 декабря. Далее события разворачивались стремительно. В тот же день в «Белом доме» были отключены все линии правительственной связи. В свою очередь, и парламентская оппозиция решила действовать. Руцкой принял присягу в качестве президента РФ. На следующий день в парламенте началась раздача оружия гражданским лицам. 23 сентября в «Белом доме» собрался внеочередной Х Съезд народных депутатов, хотя в силу недостаточного кворума это был все же неполноценный Съезд — присутствовало 638 депутатов, хотя Хасбулатов почему-то насчитал 941. Но как бы то ни было, сам факт его созыва означал, что лидеры оппозиции решили сопротивляться. Со своей стороны, Ельцин подписал указ о социальных гарантиях для депутатов созыва 1990—1995 гг. Это была попытка «убедить» депутатов, засевших в здании парламента, мирно разойтись. Но большинство проявило упрямство. А уже 25 сентября по приказу президента началась блокада «Белого дома». В этот день представители умеренных сил, в частности Зорькин, Явлинский, Глазьев, Липицкий, Е. Яковлев, Владиславлев, предложили нулевой вариант выхода из кризиса, т. е. возврат к положению до обнародования ельцинского указа № 1400, а затем организацию одновременных президентских и парламентских выборов, которые должны были состояться 12 декабря 1993 г. Это был единственно возможный цивилизованный вариант разрубить узел. Но ни парламент, ни президент эту идею не поддержали. В период противостояния между исполнительной властью и парламентом несколько раз начинались переговоры.
Так, на переговорах при посредничестве патриарха Алексия II, в которых участвовали со стороны «Белого дома» заместители Хасбулатова Соколов и Абдулатипов, 2 октября был подписан протокол, согласно которому одновременно должны были произойти отвод от «Белого дома» войск и разоружение ополченцев, поддерживавших парламент. Дальше просматривалась возможность либо нулевого варианта — возвращения к ситуации до ельцинского указа, либо отстранение Хасбулатова. Однако по настоянию последнего съезд отверг соглашение. Все переговоры, в том числе и с участием посредников, так и не привели к позитивным результатам. Обе стороны оказались неспособны к компромиссу 12. Президентская команда делала ставку на окончательную победу, и никакой компромисс с парламентом ее не устраивал. В свою очередь, лидеры противоположного лагеря Руцкой и Хасбулатов то ли в силу непонимания ситуации, то ли в результате дезинформации со стороны ельцинской команды вообразили, что страна и армия их поддерживают и реально осуществление мечты — низвержение Ельцина. Они решили идти до победного конца, который казался им таким близким. 2 октября начались столкновения между сторонниками парламента и внутренними войсками на Смоленской площади 13. По призыву Руцкого и Хасбулатова тысячи приверженцев Верховного совета начали штурм московской мэрии, и пролилась первая кровь. Вечером оппозиция попыталась захватить телецентр «Останкино». Правительственные войска овладели здесь ситуацией только после полуночи 3 октября. На сей раз имели место многочисленные жертвы. В тот же день Ельцин ввел в Москве чрезвычайное положение. 4 октября в 6.45 утра начался танковый обстрел «Белого дома», который был захвачен пропрезидентскими войсками к 17.00 14. Лидеры парламентского «сидения» и «президент» Руцкой были помещены в Лефортовскую тюрьму, и им предъявили обвинение в организации и участии в массовых беспорядках. Итак, Ельцин одержал полную победу. Он немедленно назначил выборы в новый парламент и референдум о принятии своей Конституции.
Не будем вдаваться в драматические детали сентябрьско- октябрьских событий. Многие из них неясны, иные засекречены. Результаты расследования положены под сукно и вряд ли станут известны в ближайшее время. Согласно официальной статистике 3—4 октября 1993 г. погибли 147 человек, получили ранения и увечья 372. В какой степени эти цифры реальны, неясно. Рано или поздно к этой кровавой истории придется возвратиться. Но уже сейчас понятно, насколько вымученной и сомнительной является официальная версия событий. Парламентская оппозиция и ее лидеры не вызывают никакой симпатии — они прямые виновники происшедшего. Но совершенно очевидна и ответственность самого Ельцина за то, что был избран самый жестокий вариант ликвидации оппозиции, приведший к гибели десятков ни в чем не повинных людей. Существует несколько трактовок этих событий. Если оценивать только их внешние проявления, можно прийти к выводу, что, несмотря на длительную подготовку, в решающий момент — 3 и 4 октября — Ельцин и его команда оказалась на грани утери контроля над положением, а страна подошла к грани гражданской войны. Президенту пришлось уламывать армию и ее руководство, чтобы те начали действовать. Военные же не только не желали вовлекаться в конфликт политиков — среди них, в том числе и в высшем командном составе, обнаружилось немало сочувствовавших именно парламенту. Как писала в тот момент пресса, некоторые руководители Министерства обороны, в частности генерал Борис Громов, постоянно были в контакте с «президентом» Руцким и его людьми. «Я видел, что армия, несмотря на все заверения министра обороны, по каким-то причинам не в состоянии немедленно включиться в защиту Москвы», — писал впоследствии Ельцин в своих «Записках президента». Известные подразделения «Альфа» и «Вымпел» вначале отказались участвовать в атаке на парламент. «Вы готовы выполнить приказ президента?» — спросил Ельцин в ответственный момент. В ответ — молчание, жуткое, необъяснимое молчание элитного президентского воинского формирования 15.
Ельцин, как он вспоминал позднее, постоянно звонил Грачеву, тот сообщал, что дополнительные войска уже идут в Москву, но их не было. Ельцин был вынужден унижаться, сам поехал просить генералов о помощи. На коллегии Министерства обороны генералы угрюмо молчали и избегали смотреть Ельцину в глаза, а Грачев просил письменного приказа использовать против парламента танки. «Да, стрелять, Павел Сергеевич», — бросил ему тогда Ельцин 16. Переломил ситуацию в тот день и спас президента верный Александр Коржаков, фактически на какое-то время взявший на себя все организационные вопросы вооруженной ликвидации сопротивления. В целом картина, которую нарисовал сам Ельцин в «Записках президента», описывая свои переговоры в Министерстве обороны, была безрадостной: «Должен сказать, что вид у генералов был сумрачный. И они, видимо, чувствовали несуразность ситуации: законная власть висит на волоске, а армия не может ее защищать — кто “на картошке”, кто воевать не хочет...» 17. Причем никто не мог предложить президенту, как именно взять «Белый дом». Пришлось Коржакову вызывать никому не известного капитана первого ранга Захарова, который и предложил план, за который ухватились генералы. Это был в четвертом часу ночи 4 октября. «Да, я давил на них, не давая возможности засомневаться, не позволяя расслабиться, закрасться слабости, неуверенности», — вспоминал Ельцин 18. Почему армия колебалась и президенту пришлось использовать жесткий прессинг? Тому было много причин. Армию столько раз подставляли и заставляли расхлебывать ошибки политиков в Вильнюсе, в Тбилиси и других местах, что теперь военные не спешили ввязываться в очередное рискованное мероприятие. Кроме того, армия не хотела участвовать в политических играх, не хотела вставать на чью-то сторону. Военные опасались внутреннего раскола и большого кровопролития. Были и страх перед насилием в Москве, нежелание стрелять по гражданскому населению. Не исключено, что генералы просто опасались участвовать в расстреле парламента, пусть фрондирующего, но все же избранного народом.
В тот момент было очевидно, насколько Россия отличается от Латинской Америки, и это стремление армии сохранить нейтралитет подтверждало, что оформилась вполне положительная практика невмешательства военных в политическую борьбу. Приведу рассказ одного из участников событий, майора ФСБ, который в интервью корреспонденту «Общей газеты» Льву Сигалу так описывал происходившее: «Несомненно, первой около мэрии огонь открыла милиция, стреляя поверх голов напиравшей толпы, но не в провокационных целях, а просто потому, что сдали нервы... Не все знают, что 4 октября большинство “ашников” (бойцов “Альфы”) отказались идти на штурм Дома Советов даже после президентской “накачки”... Кое-как набрали три экипажа БМП за счет добровольцев... Прочие остановились у метро “Краснопресненская” и выжидали. Разговоры среди них шли такие: “Ведь если развернем сейчас стволы на сто восемьдесят градусов, так все переменится”. Словом, Ельцину просто улыбнулась Фортуна» 19. А что делал Ельцин в момент штурма парламента? Вот что рассказывал об этом Полторанин: «С ним находился и им управлял один человек — Коржаков. Ельцин действительно был поддатый... Потом, когда штурм начался, я звоню Ельцину. Трубку берет Коржаков. “Где Борис Николаевич?” — “Как всегда”, — отвечает. Я спрашиваю: “Спит? Поддатый?” — “Да, спит. Поддатый”». Когда Полторанин решил в тот же день ехать к Ельцину, он увидел на Красной площади два вертолета. Ельцин был не уверен — вдруг придется бежать? Полторанин: «Поднялся к Ельцину, спит как ни в чем не бывало». И это в решающий момент! Полторанин: «Пошли на конфронтацию, дальше никто не просчитывал ни один шаг. Как можно так работать? Какой же ты президент? Он не знал, как выпутаться из создавшейся ситуации. Повезло в очередной раз» 20. Никто не вспоминает о роли Черномырдина в тот момент. А между тем он вел себя, согласно тому же Полторанину, весьма активно. «Вот уж чья роль в те дни совершенно не отражена, — рассказывал Полторанин о премьере. — Уж он-то прекрасно знал, что намеченный на ноябрь съезд отправит его в отставку.
И это он давил на Ельцина: никаких нулевых вариантов... Виктор Степанович был влюблен в свое кресло и отчаянно за него цеплялся. Он вел себя не как преданный сторонник президента, а как самый настоящий провокатор» 21. Насколько адекватно оценивал Полторанин поведение основ ных действующих лиц в те дни, оставим на его совести. Во всяком случае, опровержений этого рассказа со стороны его героев не последовало. Провинция встретила происходившее в Москве равнодушно. Республиканская и региональная элита в своей массе заняла выжидательную позицию, так же как и лидеры советских республик в памятные дни августа 1991 г. Местные боссы выжидали, куда повернут события, готовые встать на сторону победителя. Так что однозначной поддержки президента не было. Но возможна и иная версия событий сентября — октября 1993 г. Ее сторонники считают, что внешняя неподготовленность и хаос, возобладавшие в рядах сторонников Ельцина, явились не более чем продуманной игрой президентской команды, целью которой было дезориентировать оппозицию, дать ей почувствовать близость и легкость победы и таким образом спровоцировать ее на вооруженное насилие. Только насилие и сопротивление парламента были достаточным поводом для окончательной расправы над оппозицией и установления желаемых правил игры. Во всяком случае, жидкие милицейские заслоны, оставленные на улицах грузовики со вставленными ключами зажигания явно толкали сторонников оппозиции на победный марш по улицам Москвы. А ведь даже непрофессионалу ясно, что тех оперативных и технических средств, которые были под контролем правительства, было вполне достаточно, чтобы овладеть ситуацией. Почему же за считанные часы сторонники оппозиции фактически овладели центром Москвы? Как отнестись к беспомощности милиции, внутренних войск и армии — как к проявлению полнейшего непрофессионализма или как к намеренной провокации? Если это был непрофессионализм, граничащий с предательством, то почему Ельцин после своей победы не наказал виновных, а поступил наоборот, наградив руководителей правоохранительных органов? Создается впечатление, даже уверенность, что в развитии «сентябрьской революции» действительно было немало умышленного подстрекательства именно со стороны президентской команды. Она объективно не была заинтересована в мирном урегулировании конфликта с парламентом (иначе зачем было начинать всю историю с его разгоном?), ей были выгодны действия группировки Руцкого — Хасбулатова. Но такого рода события имеют тенденцию выходить из-под контроля, и абсолютно невозможно предвидеть их ход и все последствия. К тому же, по своему обыкновению, ельцинское окружение многого не предусмотрело и, будучи ориентировано только на один сце нарий развития событий, было, очевидно, застигнуто врасплох, как только они начали выходить из-под контроля, вовлекая гражданское население. Так, совершенно очевидно, что ельцинские советники недооценили степень нерешительности военных, в том числе и министра обороны Грачева. Наконец, свою роль сыграли отсутствие спаянности самой президентской команды, колебания отдельных ее членов и охвативший кое-кого страх. Некоторые близкие к президенту люди и члены правительства, как только стало известно о беспорядках, бросились вывозить в безопасные места семьи, что свидетельствует о том, что полной уверенности в победе у них не было. Впрочем, ее не было и у Ельцина — иначе зачем были нужны вертолеты на Красной площади? Бесспорно, Ельцин был внутренне готов к насилию и кровопролитию, он созрел для него и вряд ли что-либо могло его остановить. Только через насилие, а не путем переговоров он мог осуществить свою цель и избавиться от институтов, ограничивавших его власть. Мирное разрешение конфликта с парламентом грозило провалом плана формирования нового порядка. Безответственное поведение лидеров оппозиции, в первую очередь Руцкого, возомнившего себя победителем и подстрекавшего толпу на штурм правительственных зданий, только играло на руку Ельцину. Он стремился не просто ударить по своим противникам, но ударить так, чтобы им это запомнилось надолго. Иначе зачем столь жестокий и одновременно «демонстрационный» вариант нейтрализации оппозиции — стрелять по «Белому дому» из танков? Ведь были иные сценарии захвата здания парламента, если уж Ельцин не хотел переговоров. Но чтобы додуматься до танковой атаки, требовались особые мстительность и агрессивность. Хотя, возможно, в этом был, как считали тогда многие, и расчет: танки — это кровь, это гарантия того, что возврата к прошлому не будет. Кровь позволила Ельцину начать писать историю России с нового листа22. И за эту кровь, очевидно, руководитель МВД Ерин получил звезду Героя России. Впрочем, и оппозиция сделала все, чтобы приблизить драматическую развязку. Когда бравый генерал Руцкой начал формировать боевые подразделения и раздавать стрелковое оружие, он тем самым подтолкнул насилие. Выступая перед захватом московской мэрии, Руцкой призывал: «Вот здесь в левой части строиться, формировать отряды, и надо сегодня штурмом взять мэрию и Останкино!» 23. Причем призывая к сопротивлению, организуя вооруженные отряды, отправляя людей на штурм мэрии, он сам тем временем оставался под защитой крепких ребят и мало чем рисковал. Хасбулатов не уступал новоявленному «президенту» в решительности. Так, 25 сентября на пресс-конференции в «Белом доме» он заявил, что парламент не собирается ни расходиться, ни «делать никаких уступок, ни вести переговоры с Борисом Ельциным» 24. 3 октября перед штурмом мэрии Хасбулатов, стоя вместе с Руцким у «козырька» «Белого дома», тоже призывал к насилию: «Я призываю наших доблестных воинов привести сюда танки для того, чтобы штурмом взять Кремль... Ельцин должен быть заключен в “Матросскую тишину”» 25. Именно эти призывы и начавшееся кровопролитие оттолкнули от оппозиции многих. Впрочем, в этом лагере были и другие «герои», несущие прямую ответственность за трагическую развязку, среди них Макашов, Терехов и, наконец, внешне незаметный Юрий Воронин, заместитель Хасбулатова, который сыграл роковую роль в дезавуировании результатов мирных переговоров под патронатом патриарха 26. В решающий момент, когда оппозиционно настроенные толпы катились по центральным московским улицам, по телевидению показали Гайдара, призывавшего народ на защиту власти. Между тем президентская команда имела в распоряжении все необходимые вооруженные силы, которые вполне могли справиться с очагом противоборства. Зачем тогда Гайдар призвал народ выйти на улицу? «Общая газета» Егора Яковлева пять лет спустя предполагала, что Гайдар рассчитывал на пропагандистский эффект: «Одно дело — когда власть защищается военно-полицейскими средствами, и совсем другое — когда на ее защиту встают “обычные граждане”. Гибель “народного дружинника”, оборонявшего президента, от пули “боевика”, воюющего за Верховный совет, — это действует на общественное сознание сильнее, чем смерть милиционера, ибо у милиционера “служба такая”, — так объясняли журналисты возможную логику Гайдара27. Как бы то ни было, гайдаровский призыв в тогдашней ситуации мог спровоцировать открытую гражданскую войну. Как обычно, вопрос «Что делать?» расколол столичную общественность. Часть интеллигенции, не растеряв еще окончательно иллюзий относительно Ельцина, встала на его сторону, — действительно, Руцкой выглядел устрашающей альтернативой. Но немалая часть интеллигенции и просто москвичи, которые в 1991 г. вышли поддержать Ельцина, на сей раз остались дома, считая происходящее дракой между двумя противостоящими друг другу кликами. Некоторые журналисты в ответ на призыв Гайдара выйти на улицу немедленно выступили по радио, заявив, что защищать власть должны не безоружные граждане, а предназначенные для этого вооруженные подразделения. Руцкой так впоследствии объяснял причины поражения оппозиции: «Не оправдались надежды на то, что народ поддержит нас всероссийским протестом»; «отсутствие единой, сплоченной оппозиции»; «были полностью потеряны рычаги управления и взаимодействия со СМИ»; «сказалось неравное соотношение сил» (имеется в виду тот факт, что «силовые» структуры в итоге встали на сторону Ельцина)28. Эти причины, однако, связаны скорее с недостаточно эффективным тактическим осуществлением сопротивления. Более серьезной причиной поражения оппозиции был тот факт, что, несмотря на все недовольство Ельциным даже среди его сторонников, он представлял более стабильный курс, который не отождествлялся с очередной революцией и перераспределением власти и собственности. Отметим еще одно обстоятельство — назначение новых «силовых» министров (Баранникова и Дунаева) вызывало резкий перелом в настроениях среди высшего состава «силовых» структур, которые отбросили колебания и встали на сторону Ельцина29. И это решающим образом предопределило победу президента. Итак, Ельцин получил полную и никем не оспариваемую власть. На что он эту власть употребил, вскоре все увидели. Впрочем, логика поведения первого российского президента ясна. Действия его команды, которая готовила ельцинскую «революцию», пожалуй, тоже в комментариях не нуждаются. Возникают вопросы к тем ельцинским соратникам, которые в тот момент, да и после, продолжали считать себя демократами: продолжают ли они утверждать, что действия президента были оправданными, особенно в свете того, что произошло впоследствии? Ведь расстрел парламента вовсе не привел к ускорению реформ. Совсем наоборот, реформы в России странным образом вообще заглохли. Впрочем, это риторические вопросы. Разумеется, после этих кровавых событий никто не посчитал нужным хотя бы попросить прощения у семей погибших, иногда совсем случайно, от шальной пули, людей — ни сторонники президента, ни приверженцы оппозиции. Вот как оценивали представители разных кругов интеллигенции те события пять лет спустя. Владимир Войнович: «Не знаю, нужно ли было стрелять по Белому Дому. Но не стрелять было нельзя. Если бы те люди захватили власть, мы бы сейчас жили при не знаю каком фашизме». Александр Гельман: «В принципе я сторонник компромисса. Но когда достичь его невозможно, приходится делать выбор. Я тогда считал и сейчас считаю: в те дни наиболее зловещими были те силы, которыми командовали Хасбулатов и Руцкой». Юрий Карякин: «Сами средства, тем более результаты “октябрьской победы” не уст раивают, в сущности, никого. Но ни у кого недостало ни ума, ни воли найти третий путь». Андрей Нуйкин: «То, что сейчас происходит в стране, вызывает переоценку такого рода событий... Все эти “непримиримо враждующие” партии демократов, социалистов, коммунистов и т. д. — не больше чем “нанайские мальчики”, отвлекающие внимание народа от самого главного, что происходило в стране, — от раздела гигантского имущества богатейшей державы...». Игорь Шафаревич: «...Безрассудный расстрел, совершаемый госудаствен- ной властью, — это подрыв нравственных корней народа... А здесь впервые в истории такой расстрел был превращен в телешоу и виден на экранах. После такой демонстрации многое в жизни нашей страны потеряло смысл» 30. Что, собственно, явилось глубинной причиной драматического конфликта властей в России — личная неприязнь лидеров, логика борьбы стоявших за ними группировок? И действительно ли это был конфликт между реформаторами и реваншистами? Был ли он неизбежен в столь резкой форме? Может быть, любые элементы сдержек и противовесов несовместимы с российской политической традицией и неизбежно ведут к губительной конфронтации? Но ведь на Украине и в Белоруссии, республиках с той же политической культурой, столкновения исполнительной и представительной властей в рассматриваемый период не привели к таким потрясениям. Разумеется, система власти, образовавшаяся в 1991 г. в России на основе искусственного склеивания институтов, принадлежавших разным эпохам, не могла быть функциональной. Кстати, подобные переходные системы возникали на первых порах в разных посткомму- нистических государствах. В Польше в первые годы действовал Сейм, в котором 65% мест принадлежало компартии. Одновременно с парламентом, контролировавшимся компартией, пост президента занимал лидер антикоммунистической «Солидарности» Лех Валенса — ситуация, почти аналогичная российской. Смешанный характер был присущ системе власти Болгарии, Украины, Чехословакии, в которых элементы старого режима сосуществовали с новыми институтами. Преобразование смешанных, сформированных на скорую руку систем проходило болезненно и не без борьбы, но нигде это не привело к кровопролитию. На драматическую развязку в 1993 г. в России повлияли факторы, которые отсутствовали в других посткомму- нистических странах. Так, нигде не было столь выраженного тяготения двух демократически избранных институтов к монополии на власть, которое, видимо, исключило мирное завершение конфронтации. В период с 1991 по сентябрь 1993 г. Россия впервые за долгое время получила политическую структуру, в которой были элементы противовесов и сама власть оказалась демонополизированной. Появились независимый парламент и Конституционный суд. Однако вскоре оказалось, что расчленение власти произошло до того, как возникшие правящие группы научились жить в условиях плюрализма, до того, как они научились договариваться. Разумеется, противоречия между ветвями власти, обусловленные не только содержанием их функций, но и различиями корпоративных интересов обслуживающих слоев, неизбежны. В России эти противоречия углублялись отсутствием реальной многопартийности, которая канализирует разнообразные интересы, облегчает разрешение конфликтов. В таких условиях интересы устремлялись «наверх» без предварительной обработки, усиливая напряженность в верхнем эшелоне. Институты власти вместо согласования «обработанных» партиями интересов сами превратились в своего рода «суперпартии», которые начали отражать две противоположные ориентации — либерально-технократическую и национал-популистскую. Постепенно конфликт все более делался средством самореализации и для основных политиков, и для целых институтов власти. Для некоторых из них борьба была идеальной средой, вне которой они не знали, как действовать. И чем более явным был разрыв между политикой и обществом, тем агрессивнее становилась борьба властей и их лидеров, которая превращалась в способ их существования. Конечно, на характере политической борьбы сказались и неудачи в реализации либерально-технократического курса, которые вынудили ельцинскую группу искать виновных, и нередко справедливо, в другом лагере. Свою роль сыграли и амбиции лидеров парламента. Ментальность основных действующих лиц была схожей: их характеризовало стремление к монополии на власть и неспособность к диалогу. Личные качества лидеров и их советников, которые могли работать именно в конфронтационном режиме мышления и деятельности, оказали огромное влияние на ход борьбы и ее завершение. Впрочем, конфликт был заложен уже при формировании российской власти. Ведь еще в мае 1991 г. в закон о российском президенте была включена статья, согласно которой высшая власть в России принадлежала парламенту. Без этого положения Съезд народных депутатов никогда не согласился бы на введение в России президентства. Но после того, как Съезд утвердил закон о президенте, сторонники Ельцина начали требовать все больше власти. Когда осенью 1991 г. Ельцин получил от Съезда дополнительные полномочия, его противоборство с парламентом стало неизбежным. И та, и другая сторона считала себя единственным центром власти, и их лидерам сама мысль о взаимных уступках, видимо, была непереносима. Борьба властей имела и экономические причины. Речь шла о стремлении различных групп влияния контролировать приватизацию. Причем исполнительная власть была гораздо ближе к вожделенным рычагам контроля над собственностью, что, очевидно, не давало спокойно спать лидерам парламента. Таким образом, причины политического кризиса были достаточно сложны, и их ни в коем случае нельзя сводить только к существованию системы советов и деятельности парламента. Спору нет, существование двухуровневого парламента в виде Съезда и Верховного совета блокировало принятие назревших решений, осложняло политический процесс, вносило в него элементы митинговости. Однако массовость Съезда, многочисленность его фракций создавали для исполнительной власти немалые возможности для лавирования. Но это требовало работы с депутатами, от чего президентская команда фактически отказалась. Любопытно, что попытки президента и парламента проецировать свою борьбу вниз, в регионы и республики, удались далеко не везде. В большинстве регионов можно было наблюдать сотрудничество и взаимодействие на уровне местных властей. Здесь уже начался иной процесс, который вышел на поверхность в 1993 г., — процесс консолидации местных элит в противовес Центру. Как бы то ни было, мирный ход российской трансформации оказался нарушенным, произошло кровопролитие, и его политические и психологические последствия еще долго будут оказывать воздействие на развитие событий в России. Ведь фактически в сентябре — октябре 1993 г. было ликвидировано табу на насилие в Москве. Ни Горбачев, ни инициаторы августовского путча в 1991 г. не осмелились пойти на жесткое насилие в столице. Роспуск парламента и то, что за этим последовало, осложнили утверждение в российской политике цивилизованных, а потому и предсказуемых правил игры. Это был сокрушительный удар по процессу демократизации российского общества. В какой-то степени 1993 г. стал для России развилкой; после известных событий дальнейшее движение общества к консолидированной демократии замедлилось. Стало очевидно, что российский правящий класс и политические классы в других посткоммунистических странах — в Венгрии, Польше, Болгарии, Чехии — сделали ставку на противоположные ценности. В первом случае была избрана опора на лидера и персоналистский курс, во втором правящие элиты предпочли опору на институты, очевидно, понимая все последствия превращения лидера в стержень новой власти.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Конец двоевластия:

  1. 21.1. Революции в России начала XX в.
  2. I
  3. Политические партии России в период от I государственной Думы до Октября 1917 года
  4. Политические кризисы
  5. Корниловский мятеж
  6. 3. КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ
  7. 1. КУРС ПАРТИИ БОЛЬШЕВИКОВ НА ВООРУЖЕННОЕ ВОССТАНИЕ
  8. 2. ПОДЪЕМ РЕВОЛЮЦИОННОЙ БОРЬБЫ ТРУДЯЩИХСЯ МАСС
  9. ОЧЕРК СОБЫТИЙ
  10. Конец двоевластия