<<
>>

II. КТО СУДЬИ?

Предварительно я прошу читателя прочесть следующую цитату: "Эстетический индивидуализм нашего классического и романтического периодов погиб и похоронен под массовым сознанием и массовыми чувствами 60-х и 70-х годов.

Он заглушен демократическими требованиями равенства и социалистическими и коммунистическими идеалами будущего... Материализм и позитивизм опошлили наше мышление. Метод естественных наук... оказался бессильным по отношению к духовной жизни... Философия, с ее мелочными гносеологическими хитросплетениями, трактовала человека, как будто в его жилах течет разжиженный сок одной только рассудочной деятельности мышления, и слишком долго игнорировала инстинкт и влечение, чувство и волю".

Тот, кто читал "Вехи", не может не согласиться, что изображенное здесь настроение довольно точно характеризует то настроение, ту основную мысль, которыми проникнуто большинство авторов этого сборника. Но я намеренно взял эту цитату не из "Вех", а из характеристики настроения немецкого fin de siecle в известной книге Ziegler'a *. Действительно, к решению поставленной ими задачи авторы "Вех" приступили не только под тем впечатлением, о котором говорят они сами, - впечатлением неудавшейся русской революции 1904-5 годов. Настроение их было готово заранее. Оно сложилось еще до революции, под влиянием последних европейских интеллигентских течений того времени. Тогда еще, впервые в конце 80-х годов, а окончательно и решительно с середины 90-х, кружок молодых философов, политико-экономов, юристов и литераторов выкинул знамя "борьбы за идеализм" против позитивизма и материализма русских шестидесятников и семидесятников. Тогда это было очень смелое дело, - и первые застрельщики борьбы сделались жертвой своего дерзновения. Но они проложили дорогу младшим, нынешним, и на обломках их "новых слов" расположился лагерем "марксизм". Как это ни ст-ранно, новое течение явилось под знаменем строгого "научного объективизма", уверенно отрицало всякий "субъективизм", "субъективный метод" в общественной науке, а вместе с ним и всякое значение "личности" и "интеллигенции" в общественном творчестве.

Философией молодого поколения был тогда самый строгий, аскетический критицизм. Лозунг звучал: назад, к Канту. А в Канте критический разум еще ценился выше "практического". Кто мог бы подумать, что не пройдет пяти лет от начала новой пропаганды, и молодые проповедники с возрастающим пылом займутся реставрацией на новом, углубленном фундаменте только что отвергнутых ими "субъективных" понятий "свободы", должного и даже "прогресса", основанного на развитии "личности"? А между тем так именно случилось. Начав с протеста против всего "субъективного" во имя "объективной -истины", они прежде всего реабилитировали "субъективное" как "психологическое" в отличие от "логического" как объективно-обязательного. Обязательным, "нормой" в течение нескольких лет оставалось еще "логическое". Психологическому, по строгому рецепту неокантианской гносеологии, лишь разрешалось влачить втихомолку скромное существование. Но ясно было тогда же, что, начав с "критического идеализма" и "имманентного монизма", реставрация индивидуалистических настроений на этом не остановится.

* Die geistligen und socialen Stromuneen des XIX Jahrhunderts. c. 601-603 (Die Wirkung Nietsches).

"Субъективное" всегда и везде ищет своей пищи в "психологическом", и скоро "психологическое" стало привлекать преимущественное внимание наших новаторов. Гносеологические нормы сперва отошли перед ним на второй план, а потом и вовсе должны были стушеваться, - совершенно так же, как было когда-то в Германии при переходе от критицизма Канта к новому расцвету метафизики в системах Фихте и Шеллинга. Противники позитивизма и всякой эмпирии заинтересовались "этическими" и "онтологическими абсолютами". От критического идеализма они перешли к "трансцендентальному", а потом и к "трансцендентному". На общепонятном языке это значит, что перед ними открылись вдруг все богатства "психологического". С действительно "психологической" неизбежностью они открыли в своем "я" лучшую часть себя, а в этой части нечто большее, чем простое "я", нечто соприкасающееся с родственным началом вне "я", с духовным началом мира; словом, в "психологическом" открылся весь запас религиозных и даже мистических переживаний *.

Не все прошли по этому пути до самого конца, до признания откровенной религии и личного Бога. Но как бы то ни было, в "Вехах" мы находим новый, дальнейший шаг в направлении той же эволюции, начавшейся около десяти лет тому назад.

* См. об этой психологии: James, The varieties of religious experience, с. 508.

Казалось бы, смысл того страстного протеста, с которым в средине 90-х годов школа наших индивидуалистов выступила против наших "субъективных социологов", существенно изменился. Уже в начале XX века, еще при жизни Н. К. Михайловского, его суровые критики принуждены были признаться, что во многом нападали на него напрасно. Но это не изменило азарта их нападения. В "Вехах" они наступают все так же "неистово", как в первых своих марксистских писаниях. В чем же тут дело, если не говорить о писательских темпераментах? Дело, конечно, в том, что новый "этический", потом "метафизический", а потом "религиозный" и "мистический" субъективизм и индивидуализм наших проповедников все-таки ничего не имеет общего с социологическим индивидуализмом Михайловского. Наша школа писателей, уже переставших быть очень молодыми, выступает во имя религии и нравственности, по-прежнему борется против эмпирии и позитивизма, и ее литературная полемика по-прежнему и даже больше прежнего впадает в проповеднический, а отчасти и в пророческий тон. Правда, эта проповедь уже не встречает старых преият ствий в каких-нибудь монополиях интеллигентского сектантства. Старые боги низвергнуты или сошли со сцены. Новое поколение внимало проповедникам рассеянно - lie все-таки внимало, не отличая точно их голоса от хора голосов, более понятных - и более приятных. В результате, если никакой новый интеллигентский тип еще не восторжествовал окончательно, то старый тип, против которого наши новаторы сражаются без малого двадцать лет, стал очень редок, если не исчез совершенно. Один из авторов "Вех" принужден был сам признать (с. 178), что "тип русского интеллигента, как мы его старались изобразить выше, ...существует скорее лишь идеально, как славное воспоминание прошлого...

и лишь редко воплощается в чистом виде среди подрастающего поколения". Казалось бы, чего же еще желать? Но авторы "Вех" с прежней горячностью, по-прежнему "неистово" воюют. Почему же это?

Ближайшее, так сказать, психологическое объяснение мы найдем в том, что "борьба за идеализм" была прервана в самом своем разгаре вторжением в сферу интеллигентских споров... грубой "политики". "Политика" - вот теперь очередная мишень. В "политике" воскрес ненавистный нашим идеалистам тип старого "интеллигента". В ней воплотилось все отрицательное: лицемерие, аморализм, филистерское мещанство. В политике и партийности. Когда "политика" освободительного движение была поражена и разбита, в этом поражении наши "идеалисты" не могли не усмотреть нового своего торжества. Это было ведь сугубое поражение старого врага, уже раненного насмерть их старыми доводами. Поражение "революции" - это окончательная ликвидация старой интеллигенции, оправдание их предсказаний и пророчеств. И они почти готовы торжествовать это поражение, так как "неудача революции принесла интеллигенции почтг всю ту пользу, которую могла бы принести ее удача" (Гершензон, 90). Она "обнажила ее духовный облик" (Булгаков, 26) - именно так, как предсказывал Достоевский в "Бесах". Теперь, после этого "жестокого приговора", интеллигенции остается "уйти в свой внутренний мир" (Кистяковский, 126). "Уйти" в новые духовные скиты - то, что не удалось восьмидесятникам, заставит сделать русскую интеллигенцию после политического "поражения" 70-х годов, - это самое ей предлагают сделать теперь запоздалые девятидесятники, после "поражения" минувшего пятилетия. Через голову "революции" они продолжают сводить свои счеты, личные и кружковые, с авторитетами прошлого века.

Каков бы ни был ответ интеллигенции на этот горячий призыв, прежде всего необходимо заметить, что произнесенный здесь приговор - не приговор судьи, а приговор стороны. Он страстен и "неистов", этот приговор и протест, именно потому, что протестанты постановляют решение в собственном деле.

Они осуждают одно интеллигентское течение мысли во имя другого, тоже интеллигентского, притом, как сейчас увидим, типично интеллигентского именно в старом, отрицаемом ими вкусе. Напомню опять, что и этот протест, и это осуждение были заявлены гораздо раньше революции и первоначально вовсе не имели в виду именно ее. Проповедь индивидуализма и идеализма уже возымела значительный успех к тому времени, когда революция началась. Поколение революционного времени уже воспиталось под влиянием новых интеллигентских веяний в духе чистейшего fin de siecle. Обвинители, таким образом, по нечаянности обрушивают свои нападения на поколение, которое, если и не ими воспитано, то, во всяком случае, вырастало уже в атмосфере их проповеди и под теми же влияниями, через которые прошли они сами. Таким образом, прежде чем мы успели разобрать, верны или неверны по существу нападения "Вех", мы должны уже признать в самом методе их, в самой постановке вопроса одну коренную ошибку. Постановка эта не считается с хронологией.

Достаточно принять в расчет эту ошибку, чтобы уже теперь с вероятностью заключить, что при этом сведении счетов между двумя соседними поколениями русской интеллигенции "поражение революции" решительно ни при чем. Но мы с еще большей уверенностью придем к тому же выводу, если остановимся на минуту на том наблюдении, что ведь оба эти поколения, и обвиняемые, и обвинители, - одинаково интеллигентские, и ничто интеллигентское (в русском смысле) им не чуждо. Таким образом, в поражении виноваты оба... или не виновато ни то, ни другое.

В самом деле, стоит внимательно отметить, в чем обвиняют интеллигенты-девятидесятники интеллигентов-семидесятников, чтобы убедиться, что и сами они "виноваты" в том же самом. Переберем, в порядке сборника, ряд этих обвинений. Чрезмерная "склонность к новинкам" европейской философии (с. 1). В этом, кажется, с cамых сороковых годов русская интеллигенция не имела случая так сильно провиниться, как провинилась в лице новых "идеалистов" за последние 10-15 лет *.

* Можно было бы составить длинный список германских авторитетов, зачитанных "до дыр" нашими преемниками "идеалистов тридцатых годов".

"Превращение конкретного и частного в отвлеченное и общее" (с. 4), несомненно, есть и их отличительная черта. Они тоже - и даже они по преимуществу - ищут ^миросозерцания", долженствующего "ответить на все попросы жизни" (с. 5), ибо позитивизм на некоторые вопросы не отвечает. Таким образом, и у этого поколения "отношение к философии осталось прежним" (с. 6). Совершенно так же, как прежние интеллигенты, и нынешние усердно разыскивают интеллигентскую "вину" и "грех", призывая интеллигенцию к старому и давно ей знакомому занятию: "покаянию, и самообличению" (с. 7) **. Таким образом, они тоже совершают "методологическую ошибку" "морального вменения факта" вместо его "теоретического объяснения" и стремятся "подчинить вере - жизнь" (181). Как видим, можно вполне основательно сказать и про них самих, что им - им даже особенно - "противен объективизм". Он им противен, как всякому индивидуалистическому мировоззрению. Заимствуемые ими философемы и они стараются превратить "в новую форму субъективной социологии" (с. 13, с. 16). Они только доказывают, что именно их философема гораздо лучше всякого материализма, позитивизма и эмшг-ризма подходит к нравственным требованиям интеллигенции (с. 20). Рекомендуя с этой целью свой идеализм, эманципирующий "эмоциональное начало", они не забывают сами напомнить грустное замечание Вл. Соловьева, что "принижение разумного" начала вообще свойственно русским (с. 20).

** Г. Бердяев даже создает новую классификацию "мироощущений", деля их на "философию вины" и "философию обиды". Нельзя не узнать под этим новым костюмом знаменитого деления Михайловского на болезни "совести" и болезни "чести" (Соч., V, 115), - морали и права. Но только в новом вкусе Бердяев наделяет старые термины противоположными эпитетами: "обида" у пего "рабья", а "вина" - "свободная". См. сборник его статей: Духовный кризис интеллигенции. СПБ., 1910.

"Изолированность от жизни" и, как следствие этого, "моноидеизм" (с. 27); "недостаточное чувство действительности" и связанное с этим презрениек "мещанству", в котором есть и "доля барства" и "значительная доза просто некультурности" (с. 28); особый "духовный аристократизм", "надменно противопоставляющий себя - обывателям" (38, 41) *; сектантская нетерпимость и "пренебрежение к инакомыслящим" (41); "геометрическая прямолинейность суждений и оценок" (41); пренебрежение такой "второстепенной ценностью", как право, в погоне за "более высокими безотносительными идеалами" (с. 97), даже утверждение, что "все общественное развитие зависит от того, какое положение занимает личность" (с. 104), - все эти свойства, в которых обвиняется старый интеллигентский тип, в полной мере присущи и литературной физиономии авторов "Вех". И даже вера в миссию интеллигенции как "спасителей человечества или, по крайней мере, русского народа", постоянные утверждения, что Россия должна "погибнуть", если ее интеллигенция не пойдет по пути, указываемому авторами (с. 26, 37, 39, 144, 203), - как все это характерно для прежних "героев", из которых "каждый" - именно он, "имярек в частности", "имеет свой способ спасения человечества" (с. 39)!

* Особенно сильно это чувство "брезгливости" у Бердяева, см.: Дух. кризис, с. 52, 55; "...демократизм хорош, когда был мчч-той лучших людей, но дурной запах пошел от него, когда ;iyx его стал осуществляться на деле". Ср. также с. 78-83.

Из заколдованного круга интеллигентского индивидуализма "Вех" ведут два пути, - оба указанные в самом сборнике, но недоступные большинству его авторов, так как оба апеллируют к объективным критериям и ограничивают индивидуализм. Один из этих путей, указываемый Булгаковым, ведет к объективизму православной церковности **. Другой, указываемый Кистяковским, ведет к объективизму права. Для остальных авторов "Вех" путь Кистяковского чересчур еще близок к этому, нашему берегу, тогда как путь Булгакова лежит уже слишком далеко, на том берегу. До "абсолютизма" положительной религии они еще не согласны - или не готовы - идти, а критерий "общественной солидарности" (с. 153) они решительно и сознательно отвергли и прокляли. Свою собственную "объективную" и "абсолютную" ценность они ищут в глубине собственного "я", хотя и в этом отношении идти до конца не решаются. Ни до мистики, ни до анархизма наши индивидуалисты в большинстве своем пока не идут и осуждают шаги в этом направлении собственных единомышленников. Немудрено, что в конце концов, несмотря на весь багаж новой философской терминологии, сами авторы "Вех" начинают, наконец, подозревать в самих себе и друг в друге просто тех же переодетых интеллигентов (с. 6, 13, 16, 21, 57, 159), отставших от одного берега и lie приставших к другому.

** Бердяева этот путь приводит к теокритичсскому анархизму, см.: Дух. кризис, 6-8, 29-30.

На этом выводе придется остановиться и нам. Авторы "Вех" суть интеллигенты нового поколения, поднявшие бунт против старых вождей и старых богов русской интеллигенции. Они не могут простить своему поколению, что оно недостаточно восприняло их уроки, в глубине души оставшись верно прежним привычкам мысли. "Поражением революции" и созданным им настроением общественной депрессии они только пользуются, чтобы лишний раз прочесть мораль на свою любимую тему. Они смело перекидывают мост от "революции" и от своего поколения к 60-м и 70-м годам и настойчиво повторяют давно затверженный, старый урок. Во всем виновато ненавистное "народничество", Чернышевский и Михайловский, позитивизм и реализм. В лице "революции" снова разбито то старое мировоззрение, - разбито за то, что оно обоготворило человека, поставило "абсолютной целью" увеличение материального благополучия для большинства, заменило внутреннюю обязательность нравственных норм принудительным внешним "морализмом", положительную религию - религией "общественного блага" и "служения народу". Виновата во всем и "политика", давшая перевес социальным санкциям над этическими, эстетическими и религиозными, поставившая во главу угла вместо внутреннего самоусовершенствования личности - усовершенствование учреждений. Последняя антитеза, в сущности, составляет ту коренную мысль "Вех", тот основной нерв этой книги, который делает ее любопытным психологическим памятником старой и вечно юной борьбы индивидуализма и общественности. В этой мысли все авторы сборника сходятся, каковы бы ни были их остальные разногласия. "Их общей платформой", заявляет предисловие, "является признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства".

"Люди, а не учреждения" - таков, до торжества свободных учреждений, идеологический лозунг всех реакций. После торжества политической свободы и демократизма он является к ним законным и естественным дополнением. И, быть может, самым печальным из заблуждений авторов "Вех" является то, что они берут свой лозунг оттуда, где он своевременен и законен, чтобы перенести его туда, где он может явиться лишь дополнительным орудием реакции. Это тоже методологическая ошибка, основанная на игнорировании хронологии, т. е. па старом интеллигентском рационализме, столь ненавистном самим авторам "Вех".

<< | >>
Источник: Аверьянов Л.Я.. Хрестоматия (Тексты по истории России).. 2000

Еще по теме II. КТО СУДЬИ?:

  1. 1. 3. Восстание бояр против князя Владимира (Перевод)
  2. 2.13. Национальный язык судопроизводства
  3. 3.23. Понятие, права и обязанности понятого
  4. ПАРОВАЯ МАШИНА
  5. О КРЕПОСТНОМ СОСТОЯНИИ КРЕСТЬЯН В РОССИИ '
  6. К новым веяниям
  7. Собрания и суды