<<
>>

ЛЕКЦИЯ XVII

Развитие промышленности при императоре Николае.— Судьба отдельных отраслей обрабатывающей промышленности.— Конкуренция польской промышленности.— Жалобы купцов.— Деятельность Канкрина.— Его принципы и его политика.— Протекционизм и его влияние на промышленность и торговлю.— Сокращение роста военных расходов.— Стоимость войн 1827—1831 гг.— Питейная реформа.
— Денежная реформа 1839—1843 гг. — Роль самого Николая в этом деле. — Заботы Канкрина об улучшении культурных условий. Излагая события и обстоятельства второго периода царствования Николая, нельзя не остановиться, наряду с ходом крестьянского вопроса, также и на развитии промышленности и торговли в 30-х и 40-х годах XIX столетия, а равно и на той политике Министерства финансов, которая была связана с этим. Как я уже упоминал, наиболее сильное развитие в первой половине XIX в. в России получила хлопчатобумажная промышленность, развитие которой многие ставили в связь с действовавшим с 1822 г. тарифом, введшим нашу таможенную политику в полосу постоянного протекционизма. Тот исследователь, который внимательнее других русских исследователей останавливался на этом вопросе, именно профессор М. И. Туган-Барановский, показал, что в этом отношении имела значение не столько таможенная система, сколько изменения в бумагопрядильном производстве, происходившие в это время в Англии. Если мы обратим внимание на моменты наибольшего развития у нас бумаготкацкой промышленности, то мы увидим, что они совпали как раз с соответственными колебаниями в бумагопрядильном производстве в Англии, а не с изменениями тарифной системы. Дело в том, что до 40-х годов русское бумаготкацкое производство жило главным образом иностранной, английской, пряжей; правда, во время континентальной системы, когда все торговые сношения с Англией нарушились и подвоз пряжи прекратился, были сделаны русскими фабрикантами попытки воспользоваться среднеазиатским хлопком и завести собственное бумагопрядильное производство.
Но все-таки до 40-х годов главное количество пряжи получалось в готовом виде в Англии, ибо оборудование бумагопрядилен было делом очень нелегким. В этом отношении и таможенные тарифы не мешали, так как пряжа не была высоко обложена. Между тем ценность пряжи и бумажных тканей в Англии все падала. Это падение цен было в тесной связи с кризисами, которые происходили в Англии. Можно считать статистически установленным, что вслед за каждым кризисом в Англии следовали технические усовершенствования, которые, разумеется, тотчас же давали более или менее сильное понижение стоимости продукта. Благодаря этому и в России тоже ценность бумажных материй, в зависимости от понижения ценности пряжи, все время падала, и, таким образом, бумаготкацкое производство распространялось все более. Таким образом, колебания в английской хлопчатобумажной промышленности вызывали колебания и у нас ввиду удешевления продуктов производства и фабрикатов, ввозимых из-за границы. Эта конкуренция побуждала русских фабрикантов также к введению усовершенствований. Но эти усовершенствования заключались главным образом во введении дорогих машин, которые были под силу главным образом более крупным фабрикантам. В зависимости от этих особенностей развития у нас хлопчатобумажной промышленности в 40-х годах погибло много средних и мелких фабрик, и производство пряжи концентрировалось в руках крупных фабрикантов. Важное последствие развития хлопчатобумажной промышленности заключалось в падении льняной и парусинной промышленности. Именно как раз в 40-х годах это падение стало особенно заметно. Развитие этих фабрик, которые работали главным образом для вывоза, удовлетворяя нужды английского парусного флота, шло следующим образом: с середины XVIII в. число этих фабрик, равнявшееся в 1762 г. 135, росло и в 1804 г. достигло 275, затем оно стало усиленно понижаться и к началу царствования Александра II число их упало до 100. Это произошло от удешевления бумажного производства и от невозможности выдерживать с ним конкуренцию.
Особенно это заметно отразилось в тех местностях, где льняное и посконное производство были сильно распространены: так, в Калужской губернии число фабрик уменьшилось с 17 до 4, а число кусков выделываемой ткани с 50 тыс. до 2 тыс., между тем Калужская губерния была одной из самых важных производительниц льняных и парусиновых тканей. Что касается суконного производства, то оно, после освобождения от тягла посессионных фабрик, продолжало расти до 40-х годов и уже к 40-м годам стало несколько падать вследствие влияния конкуренции польских фабрик. Дело в том, что именно по отношению к суконному производству польская промышленность стояла тогда в более выгодных условиях. У поляков было распространено овцеводство, и к тому же дешевая шерсть производилась в соседней Силезии, так что они имели для своей промышленности, при существовании особых польских тарифов, которые не облагали силезскую шерсть, дешевое сырье и могли производить сукно дешевле, чем русские фабриканты. Затем прусским суконным фабрикантам удалось выхлопотать временные льготы для ввоза прусских сукон, а когда эти льготы прекратились, то многие прусские фабриканты, желая сбывать свои сукна в Россию, и в особенности через Россию в Китай, переселились в Царство Польское со всеми своими фабриками и, таким образом, еще более усилили суконное производство в Польше. Эта конкуренция Польши сыграла, как мы увидим, большую роль в правительственных тарифных мероприятиях. Что касается развития форм мануфактурной промышленности, то я уже говорил, что в промышленности бумажной заметна была концентрация производства с начала 40-х годов, благодаря тому что крупные фабриканты лучше выдерживали заграничную конкуренцию. Но уже в 40-х годах стало замечаться обратное явление не только в хлопчатобумажной промышленности, но и во всей обрабатывающей промышленности. По статистическим данным видно, что число фабрик продолжало расти, но рост числа рабочих стал отставать, и если вы возьмете число рабочих на каждую фабрику, то окажется, что производство стало мельчать.
Это обусловливалось развитием не среднего, а мелкого кустарного производства. Я уже говорил, что в начале XIX в. ввиду большей производительности вольного труда по сравнению с крепостным и вследствие некоторых других невыгодных для помещиков условий вотчинные фабрики стали падать, но фабрики купеческие неожиданно сами создали себе другого конкурента в среде сельского населения. Когда стало расширяться бумаготкацкое производство, то благодаря простоте некоторых его видов, не требовавших особых приспособлений, фабриканты, желая расширить свое производство, не довольствовались тем числом станков и основ, которые они приспособили к своим фабричным заведениям, а стали еще раздавать пряжу крестьянам на дом. Крестьяне, увидев, что основу и пряжу легко приобрести самим, в кредит или за наличные, стали прямо от поставщиков пряжи покупать готовую пряжу и самостоятельно вести мелкое ткацкое производство, конкурируя таким образом с фабрикантами. Их конкуренция была опасна дешевизной условий домашнего производства. Таким образом, кустари стали подрывать крупное фабричное производство (бумаготкацкое). Этим и объясняется тот факт, что число фабрик росло в то время, как число рабочих на них относительно уменьшалось. Надо сказать, что вообще развитие кустарного промысла, происхождение которого коренится, как известно, во временах более древних, получило особенно быстрый ход в XIX в. в тех производствах, коюрые допускают работу без особых приспособлений, именно в текстильной промышленности — в бумажном, льняном, шелковом, шерстяном и других производствах. Кустарное производство стало отбивать почву у крупной промышленности, и, собственно, в XIX в. в России, в противность тому, что замечается в других странах, наряду с развитием крупной фабричной промышленности, и даже именно благодаря ей, развивалось кустарное производство. Размеры кустарного производства оказались в 40-х годах до того значительными, что, например, во Владимирской губернии, в Шуйском уезде, являвшемся в особенности гнездом этой промышленности, на фабриках было 1200 станков, в избах же — до 20 тыс., во всей же Владимирской губернии—18 тыс.
на фабриках и 80 тыс. в деревнях. Это обстоятельство, разумеется, вызвало большие нарекания и жалобы со стороны фабрикантов, и когда правительство предложило им высказаться о своих нуждах и пожеланиях, то в числе этих нужд явилось требование правительственной борьбы с кустарным производством. Но правительство, имея близкие связи с дворянством, которое было заинтересовано в развитии этого производства, так как оно давало хороший заработок крепостным крестьянам и позволяло облагать их большим оброком, не особенно было склонно прислушиваться к этим жалобам промышленников. Что касается истории таможенного законодательства за это время, то главным деятелем тут явился неоднократно уже упоминавшийся министр финансов гр. Е. Ф. Канкрин, занимавший свой ответственный пост почти 21 год (с 1823 до 1844 г.)1. Как раз накануне назначения министром Канкрина был отменен либеральный таможенный тариф 1819 г., и правительство на этот раз надолго возвратилось к протекционизму. Новый тариф 1822 г. выработан был при содействии Канкрина. И во все время его управления министерством протекционная система оставалась в действии, благодаря чему в широкой публике установилось прочное убеждение, что Канкрин был ярым и узким протекционистом, ненавидевшим свободу торговли. Но такой упрощенный взгляд на политику Канкрина вовсе не справедлив. Канкрин прекрасно понимал преимущества свободной торговли. В критике того положения, которое могла бы дать России система свободной торговли, он исходил из того, что в данный момент для России было необходимо прежде всего иметь в виду развитие национальной самостоятельности, национальной независимости; он указывал, что при системе свободной торговли малокультурной России угрожает опасность в своей промышленной жизни попасть в полную зависимость от иностранных интересов (в частности, от интересов такой развитой и деятельной страны, как Англия). Именно с этой точки зрения он считал нужным защищать развитие русского народного производства. Но он никогда не допускал создания слишком льготных условий для отечественных фабрикантов при помощи высоких таможенных ставок; напротив, он полагал, что нужно зорко следить за тем, чтобы русская промышленность не могла спать, и считал необходимым постоянно регулировать таможенную систему, чтобы заставить русских фабрикантов обращать внимание на всякие улучшения в производственной технике под угрозой иностранной конкуренции.
Поэтому тот условно покровительственный тариф, который им был установлен, много раз переделывался именно с этой точки зрения. В известных производствах пошлины постоянно понижались и особенно в те моменты, когда Канкрин считал необходимым поощрить русскую промышленность с другого конца, угрожая ей иностранной конкуренцией. Таким образом, над признать, что в то время его политика, его протекционная система была умеренным и разумным протекционизмом, и никак нельзя его обвинять в бессмысленном увлечении идеей протекционизма. С другой стороны, в тарифной политике он руководствовался и фискальными соображениями. Дело в том, что он получил Министерство финансов в тот момент, когда русские финансы были в величайшем упадке. В 1822 г. казна была почти банкротом; нельзя было совершить никаких займов на сколько-нибудь сносных условиях, и курс бумажных денег не повышался, несмотря на то что за последние годы управления Гурьева, благодаря принятой им системе погашения ассигнационного долга, этот долг уменьшился с 800 до 595 млн. руб. Это уменьшение было достигнуто ценою заключения процентных займов на очень тяжелых условиях, и, таким образом, беспроцентный долг ассигнационный превратился в значительной части в долг с обязательством постоянной уплаты весьма высоких процентов. Канкрин считал, что на таких условиях не стоит погашать ассигнационного долга, а надо стремиться лишь не делать новых займов и не выпускать новых ассигнаций. В научных трудах своих Канкрин, как я уже говорил, главным принципом финансовой политики ставил благосостояние народных масс. Он неоднократно выражал мысль, что собственно целью разумной финансовой деятельности должен быть не рост казенных доходов, а именно увеличение народного благосостояния,— причем он понимал под этим главным образом именно благосостояние народных масс. Исходя из этой точки зрения, он явился сторонником самой строгой экономии и противником не только всяких займов, но и всякого увеличения налоговой тяжести. Поэтому в своей практической деятельности, отказываясь до последней возможности от увеличения налогов, он стал урезывать все ведомства и тем, конечно, на каждом шагу приобретал себе в мире высшей бюрократии сильных врагов, чем, впрочем, никогда не смущался. Я уже упоминал о том, как непокладист был Канкрин с самим императором Николаем. Система экономии, которую Канкрин так настойчиво проводил, дала заметные результаты в первые же годы его управления финансами и создала на европейских денежных рынках совсем иное отношение к русскому государственному кредиту, нежели то, какое существовало при Гурьеве. Те принципы государственной экономии, которыми руководствовался Канкрин вообще в ведении государственного хозяйства, он прилагал и к тарифному вопросу. Он считал, что таможенные налоги можно допускать лишь постольку, поскольку они являются налогами на предметы роскоши или на предметы потребления более зажиточных слоев населения, и поэтому он полагал, что с таможни нужно взять как можно больше государственного дохода. Благодаря такому пониманию, он при регулировании тарифа в 1822 г. постоянно принимал во внимание именно усиление таможенного дохода. И при нем таможенный доход возрос в 2 1/г раза — с 11 млн. руб. до 26 млн. руб. серебром, составив весьма крупную статью в тогдашнем государственном бюджете. Чтобы покончить с таможенным тарифом, надо еще остановиться на истории русско-польских торговых и таможенных отношений. Дело в том, что для Польши как страны более культурно развитой, особенно в отношении фабричной промышленности, которая могла там более процветать, чем в России, благодаря уже указанным мною условиям, важен был постоянный' рынок для сбыта своих фабрикатов, и Польша смотрела на Россию именно как на очень хороший рынок для своих товаров. Кроме того, для нее очень важны были и азиатские рынки, которые она могла эксплуатировать только при условии свободного транзита через Россию. Исходя из таких соображений, еще в 1826 г. министр финансов Царства Польского князь Любецкий специально приезжал в Петербург, чтобы выхлопотать тарифные льготы для Польши, причем он доказывал, не стесняясь существованием конституции 1815 г., что, в сущности, Польша есть часть России. Конечно, на это Канкрин представил весьма веские возражения. С точки зрения Канкрина, уже и раньше существовавшая таможенная система в отношении Польши была невыгодна для русского населения. После образования Царства Польского, когда впервые возник таможенный вопрос, было установлено, что сырье обеих стран ввозится беспошлинно; что же касается фабрикатов, то было установлено, что фабрикаты, выделанные из собственного сырья, ввозятся за ничтожную пошлину — не более 1 % стоимости товара, для фабрикатов же из чужого сырья была установлена пошлина около 3 % ad valorem, но при этом для некоторых предметов были установлены особые таможенные ставки — так, предметы хлопчатобумажной промышленности были обложены в 15 %, сахар — в 25 %. В результате-получалось, что главный предмет польской обрабатывающей промышленности, сукна, были обложены в 3 %, тогда как русские хлопчатобумажные изделия были обложены в 15 %. Московские фабриканты, естественно, вопили против такого порядка, а Канкрин, возражая Любецкому, не только не считал возможным уничтожить внутренние таможенные пошлины, но требовал усиления ставок на некоторые товары, конкуренция которых была особенно опасна русским фабрикантам. В конце концов решено было оставить прежнее положение. Затем вопрос о русско-польских таможенных отношениях возобновился после восстания 1831 г. Когда Польша перестала существовать как отдельное государство и правительство Николая поставило вопрос о полной инкорпорации Польши, таможенные пошлины между Россией и Польшей явились аномалей, и, естественно, возобновился вопрос об уничтожении пограничной черты. К этому присоединился и вопрос об общем тарифе по отношению к иностранным державам, так как Польша до того времени имела для западной границы свои особые тарифы. Этот вопрос повлек за собой огромное длительное обсуждение и кончился только к 50-м годам, после обсуждения его в особой комиссии, уже после смерти Канкрина. В этой комиссии главным деятелем был польский экономист Тенгоборский, которого, кажется, рекомендовал русскому правительству Лю- бецкий и который оказался весьма осведомленным человеком, обстоятельно изучившим и русские народнохозяйственные отношения. В 50-х годах была уничтожена пограничная черта между Россией и Польшей, причем по отношению к иностранной торговле были введены дифференциальные пошлины, приноровленные к потребностям обеих стран и различавшиеся смотря по тому, куда шли ввозимые из-за границы товары — в Польшу или в Россию. Важным вопросом финансовой политики того времени, как и теперь, являлись расходы на войско. Я указал уже, что Канкрин достиг значительной экономии в обыкновенных расходах на армию в первые 12 лет своего управления. Но как раз в этот период, наряду с сокращением обыкновенных расходов на армию, России пришлось выдержать целый ряд войн, требовавших чрезвычайных расходов, которые, как ни противился этому Канкрин, пришлось покрывать займами. В эти именно годы была война с Персией, начавшаяся почти тотчас после воцарения Николая, затем, в 1828—1829 гг.,— война с Турцией, которая поглотила более 120 млн. руб. серебром деньгами, наконец, в 1831 г.— чрезвычайно дорого обошедшаяся девятимесячная польская кампания. Благодаря этим войнам уже в первые годы пришлось сделать ряд займов, размеры которых дошли почти до 400 млн. руб. серебром. Но надо сказать, что эти займы были лучше прежних выпусков ассигнаций; хотя они были процентные, но условия их были довольно выгодные. Вообще, как я уже говорил, к 30-м годам репутация русских финансов под управлением Канкрина улучшилась настолько, что бумаги русские на заграничных рынках котировались постоянно альпари, чего ранее никогда не было. Как безусловно отрицательная мера Канкрину почти всеми исследователями истории русских финансов ставится в минус та реформа питейных сборов, которую он провел в 1826 г. Вы помните, что при Гурьеве винные откупа были отменены и введена была система казенной винной монополии. Эта система продолжала существовать и при Канкрине до 1826 г. Еще при Гурьеве доходы с питей, первоначально повысившиеся, затем чрезвычайно уменьшились благодаря беспорядкам в казенном управлении и особенно благодаря непомерному воровству, которое здесь царило. Становилось очевидным, что вести это дело невозможно при неимении штата сколько-нибудь честных и подготовленных чиновников. И вот в 1826 г. император Николай приказал Канкрину составить доклад об упорядочении питейных сборов. Канкрин составил доклад довольно объективно. Он изложил те способы эксплуатации винного дохода, которые существовали тогда в • различных государствах, и указал, что можно избрать одну из трех систем: или систему казенного управления, казенной винной монополии, которая исключала всякую торговлю вином, кроме казенной, и которая существовала в России в тот именно момент, или систему винных откупов, которая существовала до начала 20-х годов, и заключалась в сдаче с торгов частным лицам права эксплуатации казенной винной монополии, или, наконец, систему свободной торговли винными напитками при акцизе, который собирается с каждой бутылки или Другой посуды различными способами. Канкрин признавал, что, собственно говоря, вообще система свободной торговли вином — за которую тогда очень сильно стоял такой влиятельный человек, как Мордвинов, всегда исходивший в своих взглядах из посылок экономической науки,— что эта система, конечно, в теории лучше, но она требует известной культуры и, главным образом, организации правильного контроля, а при наличности совершенно негодных чиновников эта система невозможна. Точно так же он признавал невыгодной и существовавшую тогда систему непосредственной казенной монополии. Наконец, он говорил, что можно, пожалуй, еще предложить четвертую систему — распределить питейный доход по губерниям и вместо него установить прямой налог, предоставив внутреннюю раскладку и взимание его местным органам. Но и тут Канкрин, исходя из недоверия к местным дворянским органам управления указывал, что если такие «маркие» дела передать местным органам, то дворянство окажется столь же несостоятельным, как и чиновничество. Поэтому, признавая, что откупа — зло, он в то же время доказывал, что они будут при данных условиях наименьшим злом, если не отказаться вообще от эксплуатации винного дохода, который везде составляет огромную часть государственного бюджета. И вот, не считая возможным заменить его другим доходом, особенно ввиду того, что никакой статистики у нас тогда еще не существовало, и заменить питейный доход поземельным обложением или другим каким-либо налогом нельзя было и думать, Канкрин решил, что отказаться совершенно от эксплуатации дохода с вина невозможно, а раз так, то наиболее удобным способом являются откупа. Он признавал, что при откупах все дело будут вести откупщики, которые и будут накапливать огромные капиталы на счет народа, но думал, что если уж кому-либо предоставить такое накопление капиталов, то лучше предоставить такое накопление откупщикам, так как они будут употреблять эти капиталы на промышленность, для народа полезную, тогда как от воровства чиновников и промышленность даже не выигрывает. Вот те соображения, по которым Канкрин, ввиду безотрадного ведения тогдашнего казенного хозяйства, признавал возможным восстановить откупа. Тем не менее восстановление их оказалось, конечно» большим злом; откупщики не только сами обогащались, но подкупали и поработили всю местную администрацию. Все тогдашнее губернское чиновничество получало от откупщиков второе содержание, не меньшее, нежели казенное. Немудрено, что когда интересы откупщиков сталкивались с чьими-либо интересами, то всегда — как в административных, так и в судебных местах — дело решалось в пользу откупщика. Таким образом, вред откупов был громаден и не искупался теми соображениями, которые Канкрин приводил в своем докладе в 1826 г. Самым, может быть, значительным из всех предприятий, осуществленных при Канкрине, явилась денежная реформа. Ре*- форма эта привела в конце концов к девальвации ассигнаций — к выкупу их по пониженной цене, и в этом нередко видели весь ее смысл, но в сущности смысл этой реформы, в тот момент когда она предпринималась, заключался не в этом. Реформа была предпринята Канкриным не в интересах фиска, а в интересах облегчения всяких торговых сношений, от неустройства которых сильно терпел народ. Дело в том, что курс бумажного рубля постоянно колебался, и существовало даже несколько курсов: был вексельный курс, который устанавливался вексельными сделками с иностранными торговцами, был курс податной, казенный, по которому ассигнации принимались государственными учреждениями, наконец, был курс простонародный, который устанавливался произвольно в частных сделках. И этот простонародный курс и был особенно колеблющимся и произвольным: в одно и то же время он колебался в разных местах от 350 до 420 коп. ассигнациями за рубль серебра. Происходило это благодаря тому, что все сделки заключались на ассигнации, между тем ввиду постоянных колебаний курса неизвестно было, по какому курсу придется платить, и вот вошло в обыкновение при заключении условий при покупках и договорах о поставках, ввиду того что курс ассигнаций всегда предполагался падающим, назначать для момента уплаты за поставленные продукты курс для ассигнаций несколько низший, чем существовавший в момент сделки, так что в отдельных случаях он искусственно понижался до 420 коп. за рубль, (вместо нормального курса в 350—360 коп.). Поставщики товаров легко на это шли (особенно страдали от этого крестьяне), думая, что раз сказано так в сделке, то и они будут по той же цене платить свои расходы, например, подати, а потом, когда приходилось вносить подати, оказывалось, что казенный курс совсем не соответствовал простонародному. При таком положении в торговом мире скупщиков царила организованная система плутовства. Все это порождало такое недоверие к ассигнациям, что публика в поисках за более устойчивыми металлическими деньгами стала принимать и вводить в оборот иностранную звонкую монету под названием «лобанчиков» и «ефимков». Особый род торговцев закупал ее за границей и доставлял в Россию. Эти иностранные монеты, в свою очередь, путали все расчеты и подрывали правильный оборот. При таких условиях Канкрин пришел к необходимости издать закон об обязательности совершения всех сделок на серебро, и, чтобы этого достигнуть, он решил дать ассигнациям обязательный определенный курс, пр которому они принимались бы постоянно казной. После некоторого обмена взглядов между ним и Сперанским, который как раз перед своей смертью составил записку по этому вопросу, Канкрин остановился на курсе 350 коп. за рубль. И вот в июне 1839 г. был издан весьма краткий закон, который устанавливал, что отныне как во всех расчетах казны с населением, так и во всех коммерческих сделках счет должен вестись на серебро. Серебряный рубль объявлен был главной монетой, ассигнации хотя и сохранили свое значение ходячей монеты, но курс их был определен раз и навсегда в 350 коп. за рубль. Последствия этого закона для коммерческих сделок были огромные: прекратилась вся система плутней в сделках с простонародным курсом, прекратилась возможность обмана наиболее простодушных поставщиков. Но Канкрин этим не ограничился; ровно через полгода он предположил, что удобно будет параллельно с ассигнациями ввести взамен всех лобанчиков и ефимков Ъювую русскую бумажную единицу, которая бы совершенно свободно разменивалась на звонкую монету и ходила бы как металлические деньги. И вот он выпустил так называемые депозитки, на первый раз не ниже 25-рублевого достоинства, которые выдавались желающим внести в государственное казначейство те металлические деньги, с которыми неудобно было обращаться, и слитки золота и серебра, причем объявлено было, что внесенные за эти депозитки металлические деньги и благородные металлы будут оставаться на хранении полностью и будут выдаваться при первом требовании обратно. На эти депозитки был сразу предъявлен огромный спрос. Публика бросилась брать их, и в течение нескольких месяцев до конца 1842 г. было внесено более чем на 25 млн. руб. звонкой монетой. В следующий год было внесено еще более 12 млн., руб. В течение каких-нибудь двух лет казна имела возможность выпустить 40 млн. руб. новых бумажных, денег, курс которых был равен курсу серебра. Таким образом, в государственной монетной системе получили ход три монеты: звонкая, депозитки и ассигнации, курс которых был точно определен в 350 коп. за рубль. Вскоре Канкрин решил пойти дальше, именно: выпустить такие кредитные бумаги, которые, как в других государствах, обеспечивались бы не полностью звонкой монетой рубль за рубль, а лишь таким фондом, который требовался по опыту для непрерывного размена. Было решено ввести такие кредитные билеты, причем было установлено, что размен их обеспечивается металлическим фондом, равным одной шестой части выпущенных билетов. И эта операция оказалась удачной: новые кредитные билеты пошли в ход, и курс их оставался тоже альпари. Тогда явилась мысль все ассигнации заменить одной формой кредитных бумажных денег, разменивающихся без помехи на звонкую монету, а поэтому не понижающихся в курсе. Сам Канкрин, однако, очень опасался, что если эти бумажные деньги ввести, то со временем, особенно после его смерти или отставки, опять соблазнительно будет при затруднениях выпускать такие кредитные билеты сверх меры и что в конце концов дело придет к прежним ассигнациям. Но император Николай, который в начале царствования являлся вполне несведущим в финансовых делах, мало-помалу приобрел от Канкрина же некоторые сведения по финансовой части и стал считать себя опытным финансистом; поэтому, когда Канкрин заколебался, то император Николай сам вы- ступил с собственным проектом,— подлинник которого, переписанный рукой наследника Александра Николаевича, сохранился,— проектом, составленным совершенно толково, в котором он, полемизируя с Канкриным, защищал возможность замены всех бумажных денег, в том числе и де- позиток и ассигнаций, одними кредитными билетами. При этом он предполагал постепенно выкупить ассигнации по той цене, на которой они были зафиксированы законом 1839 г., т. е. по 350 коп. за рубль серебра. Таким образом, так как общее количество ассигнаций равнялось 595 млн. руб., необходимо было, чтобы их выкупить, собрать фонд в 170 млн. руб. серебром; для обеспечения же в одну шестую выпускаемых взамен их кредитных билетов надо было иметь в наличности в государственной казне постоянно лишь около 28 с половиной млн, руб. звонкой монетой. Император Николай полагал, что это можно будет немедленно исполнить; для этого он счщал прежде всего необходимым прекратить выпуск депозиток; он не считал возможным уничтожить самые депозитки и их фонд прямо обратить в обеспечение кредитных билетов, потому что это являлось бы злоупотреблением доверием публики, но решил, по мере того как депозитки будут поступать в казну, их уничтожать, беря соответственную часть из депозитного фонда и на эту именно сумму выпускать новые кредитные билеты, причем одну шестую металлического фонда класть в их обеспечение, а остальное помещать в резервный фонд, который давал бы возможность делать новые выпуски.кредитных билетов. По расчету императора Николая, можно было всю эту операцию окончить в пять лет, и, хотя Канкрин очень долго сопротивлялся, но, в конце концов, после двух заседаний, в которых Николая против Канкрина поддерживали, конечно, все министры, и после того, как Николай составил новую, записку, тоже весьма обстоятельную, принята была эта окончательная мера, наложившая последний штрих на денежную реформу: решено было выкупить все ассигнации, постепенно заменяя их выпуском кредитных билетов, всего на сумму 170 млн. руб. серебром, в обеспечение которых оставался бы фонд в 28 млн. руб. звонкой монетой. Вся эта операция прошла вполне удачно, так что, когда этот фонд — одна шестая часть всех выпущенных кредитных билетов — был отчислен в обеспечение выпущенных «кредиток», то остальная звонкая монета, оказавшаяся к тому времени в распоряжении правительства, составила гораздо более, чем эта часть: оказалось около 66 млн. звонкой монетой, которая была торжественно перевезена в Петропавловскую крепость, там сосчитана и положена. Таким образом, в распоряжении правительства оказался огромный запасный фонд, который и поддерживал до восточной войны 1853 г. курс кредитных билетов. Следует сказать еще хотя несколько слов о культурной общественной деятельности Канкрина, которая тоже была очень значительна и проявлялась в тех мероприятиях, которые он предпринимал для развития технических знаний: так, цм был учрежден в 1828 г. Технолс^д^^йй/ институт, им преобразованы и, можно ска; зать, поставлены на ноги Горный й ЛеЬйоЙ институты. Им же вся местность, именуемая «лесным корпусом», приведена была в культурный вид благодаря проведению необходимых дорог и разбивке парка. Он же впервые в России учредил выставки промышленности, которые затем периодически устраивались в Москве, создал Сельскохозяйственный горы-горецкий институт, завел земледельческую газету, которую сам же в значительной мере снабжал статьями. Одним словом, эта сторона его культурной деятельности, не говоря уж о ценных постройках, вроде здания биржи и многих других зданий й помещений для разных учреждений и технических учебных заведений в Петербурге, была несомненной положительной заслугой Канкрина, следы деятельности которого Петербург и теперь еще носит во многих своих частях.
<< | >>
Источник: А. А. КОРНИЛОВ. Курс истории России XIX века. 1993

Еще по теме ЛЕКЦИЯ XVII:

  1. Философская мысль в России начала XVIII века: преемственность и перспективы развития
  2. Лекция 1 ЗНАЧЕНИЕ РИМСКОГО ПРАВА В ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
  3. Лекция 9. Фатализм и самоубийство: смерть вне добра и зла
  4. РОССИЯ В XVII ВЕКЕ
  5. ЛЕКЦИЯ 9
  6. XVIII В. О. Ключевский (1841-1911)
  7. XXVII Ученики С. Ф. Платонова С. В. Рождественский (1868-1934)
  8. Лекция 7. Эпоха раннего Нового времени
  9. Лекция 8. Эпоха Нового времени
  10. Лекция 31. Производство как подсистема НТР
  11. Лекция 33. Теоретические подходы к теме
  12. Лекция 65. Международный рынок услуг.Регулирование международной торговли
  13. Лекция 68. Международное производственное сотрудничество. Международное научно-техническое сотрудничество
  14. Лекция одиннадцатая. Специальное, или профессиональное, образование
  15. ЛЕКЦИЯ I
  16. ЛЕКЦИЯ II
  17. ЛЕКЦИЯ XVII
  18. ЛЕКЦИЯ XXVIII
  19. ЛЕКЦИЯ XXXI
  20. ЛЕКЦИЯ XXXVII