<<
>>

ЛЕКЦИЯ XXXIII

Открытие новых судебных учреждений и первые их шаги.— Борьба с ними Валуева.— Реакционная деятельность гр. Палена.— Начало искажения судебных уставов.— Положение и направление прокуратуры.— Особый порядок возбуждения и решения дел по государственным преступлениям.— Изменение в положении адвокатуры и вопрос об изъятии различных дел из компетенции суда присяжных.— Положение печати в пореформенное время.— Главные органы печати и литературные направления после 1866 г.— Настроение общества.
В прошлый раз я говорил вам о первых шагах и дальнейшем развитии в конце 60-х и в 70-х годах земских учреждений в России. Сегодня я остановлю ваше внимание на истории новых судов и освобожденной от предварительной цензуры печати на первых порах их деятельности, в конце 60-х годов и первой половине 70-х годов. Собственно судебные уставы, как вы помните, были утверждены 20 ноября 1864 г. Но это еще далеко не означало немедленного введения судебной реформы. Вопрос о введении новых судов подвергнут был довольно длительному первоначальному обсуждению сперва в Комитете министров, потом в особой комиссии и затем в Государственном совете, и только после этого уже было издано особое повеление о введении их в действие. Еще с 1862 г., когда соединенные департаменты Государственного совета обсуждали основные положения судебной реформы, они ясно себе представляли, что введение новых судов потребует значительных расходов. Тогда расходы эти намечались единовременно в количестве 9 млн. руб., и департаменты Государственного совета при этом не сомневались, что как не велика эта сумма, но она будет дана, так как расход этот был в их глазах не только необходим, но и продуктивен, даже с точки зрения финансовой политики, потому что только при улучшенном судопроизводстве, при правильном обеспечении правосудия возможно развитие того кредита, государственного и частного, которое составляло предмет попечений финансового ведомства.
Но, тем не менее, коцца явилась необходимость вводить судебные учреждения, положение казны было настолько трудным, что со стороны Министерства финансов встретились затруднения не только в ассигновании 9 млн., но даже и более скромной суммы, которая потребовалась бы на введение судебных уставов лишь в нескольких округах. Кроме недостатка денег совершенно правильно был констатирован и недостаток подготовленных 11 Зак. 271 людей для введения всей реформы, потому что ввиду особенно несменяемости, которая предоставлялась по закону новым судебным деятелем, разумеется, и назначение их должно было быть сделано с особой осмотрительностью и являлось особенно ответственным. Вот те несомненно серьезные основания, которые заставляли правительство затрудняться с немедленным осуществлением реформы. Здесь нельзя подозревать каких- нибудь побочных соображений, которые бы просто с реакционной точки зрения делали нежелательным для правительства введение только что утвержденной реформы: слишком серьезны были потребности, выдвинувшие судебную реформу. Поэтому ясно было, что при введении ее потребуется копромисс, и, можно сказать, что из этой неизбежности компромисса правительство вышло довольно удачно, потому что наиболее вредный компромисс, на который оно могло бы пойти, был в данном случае избегнут. Этим вредным компромиссом, представлявшимся, однако, в тогдашних условиях возможным, было высказанное предложение ввиду отсутствия уверенности, что вновь назначенные лица окажутся на высоте положения, не лучше ли на первое время отменить несменяемость судей. Разумеется, такая отмена несменяемости судей в самый момент введения судебной реформы была бы самым существенным для нее ударом и сразу скомпрометировала бы дело, тем более что неминуемо были бы в таком случае понижены и сами требования осмотрительности и тщательности при выборе новых судебных деятелей, так как было бы известно, что назначенный персонал может быть сменен. Поэтому нужно приветствовать со всех точек зрения то решение не изменять общих принципов судебной реформы, на котором правительство тогда остановилось.
Что касается финансовых затруднений, то было высказано два мнения — одно кн. Гагарина, председателя Комитета министров, другое министра юстиции За- мятнина. Гагарин предлагал ввести новые суды во всех судебных округах империи, но, ввиду недостатка средств, ограничить их состав. Это представлялось бы тоже довольно опасным, потому что суды тогда проявляли бы недостаточную энергию, прежде всего быстрота решений была бы поколеблена, а он,а являлась, конечно, одной из важных черт судебной реформы,— обещан был суд скорый, правый и милостивый. Другое мнение — мнение Замятнина —? было при данных условиях более практично, а именно: он предлагал ввести без всякого сокращения судебные уставы, но пока лишь в двух округах — Петербургском и Московском. Это требовало затраты вместо девяти лишь трех миллионов рублей, и в конце концов на это Министерство финансов должно было дать свое согласие. Государь приказал, впрочем, предварительно обсудить оба мнения в особой комиссии, в которую вошли многие из участников разработки судебной реформы. Здесь, по большинству голосов, было принято мнение Замятнина, хотя в комиссии было и меньшинство наиболее пламенных сторонников реформы во главе с сенатором Зарудным, который был одним из самых главных создателей этой реформы. Это меньшинство полагало, что необходимо именно единовременное, повсеместное введение новых судебных учреждений, и если уж нет достаточных средств, то лучше отсрочить все введение судебной реформы. Теперь надо сказать, что слава Богу, что мнение этого меньшинства, людей, несомненно преданных делу, не получило торжества, потому что при той реакции, которая тогда началась, Бог знает, в каком виде были бы введены впоследствии судебные уставы, если бы не были они введены в 1866 г. В конце концов Государственный совет тоже присоединился к мнению большинства, т. е. к мнению министра юстиции Замятнина, и было постановлено, что 17 апреля 1866 г. новые учреждения будут введены в обоих столичных округах. Оказалось, что эти полтора года были сроком весьма кратким и для выбора личного персонала, и даже для подыскания новых помещений для новых судов.
Ведь новые суды, в которые вводили гласное разбирательство, требовали и таких помещений, которые бы могли вмещать хоть некоторое количество публики; требовались залы, которых не было в прежних судах, которые были и не нужны в них ввиду их канцелярского способа разбирательства. В конце концов в Петербурге и в этом случае помог делу постоянный сторонник всех преобразований военный министр Д. А. Милютин, который уступил для нового суда один из арсеналов у Литейного моста, где и теперь помещаются, как вы знаете, судебные учреждения столицы. Помещение это пришлось тогда переделывать, и только в начале 1866 г. оно могло быть открыто для действия и заседания судебных установлений. В Москве нашли помещение в Кремле, выстроенное в конце XVIII в. архитектором М. Ф. Казаковым, где имелся прекрасный зал-ротонда, который был, однако, отдан впоследствии под провиантский склад, а затем под архив и который поэтому пришлось тоже в значительной степени ремонтировать1. Между тем, прежде чем введены были судебные учреждения, 4 апреля последовал выстрел Каракозова, и, пользуясь паникой, охватившей высшие сферы, реакционеры сейчас же стали выражать мнение, что нужно отсрочить введение судебных учреждений. Но, к счастью, император Александр устоял на своем принятом раньше решении, и 17 апреля судебные учреждения в Петербургском и Московском округах были открыты. Надо сказать, что весь личный состав новых учреждений, за который так опасались, был подобран чрезвычайно удачно. Для этих двух округов приходилось назначить около 400 лиц, начиная с судебных следователей и до сенаторов кассационных департаментов включительно. Замятнин с толком употребил оставшееся время; он, постоянно ревизуя старые суды, обращал внимание на всех выдающихся и интересующихся делом лиц, в особенности среди молодых и второстепенных чиновников старого суда, и, действительно, сумел подобрать блестящий состав, так что когда были открыты эти первые суды, которые сразу начали применять принципы состязательного процесса, то оказалось, что, несмотря на новизну дела, несмотря на знакомую новым судьям лишь теоретически постановку нового процесса, никаких существенных ошибок сделано не было, и, наоборот, процессы с самого начала пошли с необыкновенным блеском.
Надо сказать, что и в публике отношение к новым судам было очень повышенное; публика проявляла к ним чрезвычайный интерес, который можно сравнить разве с тем интересом, который вызывали в наше время первые заседания первой Государственной думы. Публика массой посещала эти новые судебные установления, и, несмотря на полное сочувствие этому новому делу, несмотря на хорошее отношение ее к этим новым учреждениям, председателям было весьма трудно поддерживать должный порядок, потому что новые формы судопроизводства, никогда неслыханные дотоле блестящие речи, которые публике приходилось выслушивать, делали то, что она, вопреки правилам судебных учреждений, шумно выражала свое одобрение, так что председателям приходилось постоянно умерять ее пыл. Очень горячо отнеслась к первым шагам новых судов и печать. Интересно отметить, как приветствовал эти новые суды один из самых талантливых тогдашних публицистов, который впоследствии сделался их наибольшим гонителем. Я говорю о Каткове, который тогда, хотя и подавшись довольно сильно направо, еще не сделался полным реакционером. Катков тогда был сторонником новых судов, он писал: «С этим преобразованием входит в нашу жизнь совершенно новое начало, которое положит явственную грань между прошедшим и грядущим, которое не замедлит отозваться во всем... Действие его не ограничится только сферой собственно судебных установлений; как тонкая стихия, оно разольется повсюду и всему даст новое значение, новую силу. Суд, отправляемый публично и при участии присяжных, будет живою общественною силою. Суд независимый и самостоятельный, не подлег жащий административному контролю, возвысит и облагородит общественную среду, ибо через него этот характер независимости сообщится и всем проявлениям Ьбщественной жизни. Только благодаря нововведению то, что называется законною свободою и обеспечением права, будет уже не словами, а делом... Вот какому великому делу полагается теперь основание, вот до чего суждено было дожить нам, вот что предоставляется живущему ныне поколению утвердить и ввести в силу*1.
И в другой статье, в 1867 г., уже после того, как суды проявили свою полную подготовленность в проведении этих принципов, тот же Катков писал: «Поистине, едва верится, чтобы в столь короткое время,— он писал это 27 марта 1867 г.,— так крепок и так успешно принялось дело столь важное и столь мало похожее на прежние наши порядки, начиная с основной мысли и до мельчайших подробностей. История не забудет ни одного имени, связанного с этим великим делом гражданского обновления России»3. Так заканчивал он эту статью; теперь едва верится, что это слова Каткова, который впоследствии не находил выражений, чтобы обрушиваться на эти новые суды и чтобы охарактеризовать достаточно ярко то их участие в общей крамоле, которое они потом, по его мнению, в ней приняли... Но тогда это был, как выразился один из историков судебной реформы, медовый месяц этой реформы4, и все деятели ее, как выразился один из членов новой магистратуры, известный теперь А. Ф. Кони, вкладывали в эту деятельность свою первую любовь, первую любовь к той сфере общественной деятельности, которая в это время была наиболее свободна5. Это была несомненная идиллия, которая, конечно, и не могла в тот момент, в условиях разыгравшейся реакции, долго продолжаться. И мы видим, что довольно скоро в этом медовом месяце появляются уже различные недоразумения и шероховатости, которые и должны были положить ему конец. Прежде всего явилось резкое недовольство правительства, в особенности министра внутренних дел Валуева, теми приговорами судебных учреждений, которые последовали по делам о нарушении цензурного устава. Такие дела возникли уже в 1866 г. Первое из них, в котором судился А. С. Суворин, тогда тоже бывший либералом, за книгу «Всякие», прошло сравнительно благополучно для новых судов: автор был присужден к легкому наказанию, а книга изъята из обращения. Но уже следующий процесс, против редактора «Современника» А. Н. Пыпина и автора статьи «Дело молодого поколения» Ю. Г. Жуковского, кончился неблагополучно. Дело разбиралось без присяжных, но и коронный состав нового суда признал, что здесь не было никакого преступления, и вынес оправдательный приговор. Валуев был совершенно взбешен и, признавая подобный приговор недопустимым, утверждал, что председателя суда, Мотовилова, надо уволить в отставку, несмотря на принцип несменяемости. Императору Александру помогло удержаться на этот раз на почве закона, может быть, то обстоятельство, что Мотовилов был в отпуску и приговор суда был вынесен в его отсутствие. Поэтому кончилось дело только тем, что прокурор подал апелляционный отзыв и дело перешло в судебную палату, а здесь Пыпин и Жуковский были приговорены к недельному аресту; вопрос же об уничтожении самой книги журнала не имел уже значения, так как в это время «Современник» был, независимо от этой статьи, навсегда закрыт по высочайшему повелению. Затем нашумело дело некоего Протопопова, мелкого чиновника, который обвинялся в оскорблении действием одного из своих начальников, вице-директора департамента. И вот, к ужасу Валуева, суд присяжных после экспертизы врачей признал Протопопова невменяемым, действовавшим в припадке умоисступления, и потому вынес ему оправдательный приговор. Это окончательно взбесило Валуева, а тогдашняя реакционная печать, в частности особенно резко газета «Весть», стала выдвигать на вид «революционность» новых судов. Дело еще более омрачилось, когда та же газета «Весть» систематически стала подбирать частые оправдательные приговоры и частое наложение легких взысканий мировым судьям по делам об оскорблениях городовых. В этом тоже были усмотрены революционные симптомы. Наконец, в начале 1867 г., когда в петербургском земстве происходили публичные прения по поводу нового закона, сузившего права земства в отношении обложения, когда произносились в земском собрании горячие речи, причем одну из таких речей произнес сенатор кассационного департамента Сената М. Н. Любощинский, участвовавший в собрании в качестве гласного, то император Александр, по докладу Валуева, в пылу негодования решил уволить этого сенатора от службы. Министр юстиции Замятнин стал, однако, доказывать императору Александру, что он не сможет сделать этого без прямого нарушения закона, и Александр с неудовольствием, может быть, в первый раз в жизни, убедился, что и его власть имеет предел и, по-видимому, действительно ограничена как будто законом. Сенатор остался на своем посту, но министру юстиции, который не пользовался несменяемостью, пришлось подать в отставку. Замятнин и его товарищ Стояновский были уволены от должностей столь же внезапно, как в 1861 г. были уволены Ланской и Милютин после издания крестьянской реформы. Теперь особенно важен был выбор заместителя министра юстиции. Следуя советам графа Шувалова, шефа жандармов, который явился тогда душою реакции, Александр избрал министром юстиции человека, совершенно чуждого юстиции и имевшего опыт в совершенно другой сфере,— графа К. И. Палена, который в то время был псковским губернатором, а раньше вицедиректором департамента полиции и оказался до такой степени неосведомлен в сфере вверенного ему министерства, что временно исполнение его обязанностей, за отсутствием и товарища министра, было возложено на князя Урусова, заведовавшего тогда II отделением собственной его величества канцелярии, а Пален должен был несколько месяцев подготовляться. Однако скоро уже он выступил очень самоуверенно и сразу взялся критиковать те судебные уставы, которые были отданы под его охрану и которых применением он должен был заняться. Еще не вступив в должность министра юстиции, он в Москве имел совещание с тамошней прокуратурой, ища в ее среде поддержки тем реакционным мнениям, которые он собирался проводить. В виде пробного шара он высказал тут, что, по его мнению, чрезвычайно неосторожно предоставлять несменяемость молодым людям, назначаемым судебными следователями, что здесь может быть допущена масса ошибок, а между тем несменяемость их не дает возможности поправить эти ошибки6. Однако Пален не нашел при этом никакого сочувствия в среде тогдашней московской прокуратуры, и все ее члены, напротив, удостоверили, что персонал судебных следователей действует великолепно и что никаких ошибок не замечается. Тем не менее, Пален настоял на своем и так как все же признано было неудобным тогда прямо приступить к отмене одного из основных принципов судебной реформы, именно начала несменяемости судебных следователей, то министр пошел обходным путем и выхлопотал высочайшее повеление, которым ему предоставлялось право не назначать судебных следователей, а только исправляющих их должность чиновников, которые, как таковые, несменяемостью, конечно, не пользуются. Таким путем судебные следователи с самого начала и лишились фактически своей несменяемости, и этот обходной путь впоследствии очень твердо установился в практике Министерства юстиции, и вплоть до нашего почти,времени принято было не назначать судебных следователей, а назначать исполняющих их должность, причем некоторые из них пребывали в качестве «исправляющих должность» в течение двадцати лет и более. Представителем правительственной власти в судебном процессе, по уставам 20 ноября, является прокуратура, непосредственно подчиненная министру юстиции (он же генерал-прокурор) и не пользующаяся правом несменяемости. Но так как та же прокуратура является и вообще специальным стражем законности и охранителем законных прав и законной свободы и неприкосновенности частных лиц от всяких незаконных посягательств административной власти, то очевидно, что для того, чтобы достойным образом выполнять эту свою роль, прокуратура должна быть проникнута сознанием своей независимости от местной административной власти. Это сознание могло бы в ней тем прочнее воспитываться, что рекрутироваться она должна была в лице младших своих членов — товарищей прокурора окружного суда — из младшего персонала судейского звания, пользовавшегося по закону правом несменяемости,— из судебных следователей. Понятно поэтому, насколько могло отразиться и на составе прокуратуры фактическое отнятие у судебных следователей их прерогативы несменяемости. Ведь судебные уставы являлись своего рода Habeas corpus act от; они впервые в России устанавливали, что никто не может быть наказан без суда, что, как было сказано в первой статье общих правил уголовного судопроизводства (в «Основных положениях»), «никто не может быть наказан за преступление или проступок, подлежащие ведомству судебных мест, не быв присужден к наказанию приговором подлежащего суда, вошедшим в законную силу». Но тут же было определено, что административные власти принимают меры в установленном законом порядке к предупреждению и пресечению преступлений. Когда эти статьи обсуждались в комиссии, вырабатывавшей судебные уставы, то один из самых ревностных сторонников реформы — А. М. Унковский, бывший тверской предводитель дворянства, в напечатанной им тогда статье указывал, что статьи эти по неопределенности своей редакции дают повод сомневаться, не будут ли они неправильно истолкованы. Он писал, что указание на «подлежащие ведомству судебных мест» преступления и проступки может подать мысль, что существуют какие-то преступления и проступки, их ведомству не подлежащие7. Он говорил далее, что принятие административной властью мер к предупреждению и пресечению преступлений может привести к нарушению чиновниками интересов частных лиц, а ведь чиновники у нас, в сущности, неответственны, так как даже привлечение их к суду может быть сделано исключительно по постановлению их начальства. Поэтому Унковский тогда же указывал, между прочим, что необходимо было бы для поддержания всего значения гражданских гарантий, даваемых судебными уставами, установить ответственность должностных лиц перед частными лицами, потерпевшими от их преступлений по должности. Это, однако, не было принято. Охрана прав частных лиц в первую голову предоставлялась прокурорскому надзору; на страже личных прав граждан являлась, таким образом, как я уже сказал, прокуратура, от которой и зависела большая и меньшая обеспеченность гражданских прав отдельных лиц. Ввиду этого чрезвычайно важным обстоятельством являлся самый подбор прокурорских властей и установление среди них традиций сознания своей самостоятельности и независимости от администрации. Пален, наоборот, старался все время, пока он был министром юстиции, именно воспитывать прокурорские власти в самом чиновничьем духе, духе уловления шедших свыше веяний и следования тем внушениям, которые идут оттуда, и это отражалось, конечно, и на отношениях, которые создавались между прокурорами и губернаторами, потому что при введении новых независимых суде» прокуроры, которым была вверена охрана прав частных лиц, постоянно должны были сталкиваться и с губернаторской властью, и с ее агентами, и мы видим, действительно, что эти столкновения проходят красной нитью через все 70-е и 80-е годы. И вот министерство юстиции в лице графа Палена всегда внушало прокурорам, что они не должны идти на противодействие губернаторской власти и, наоборот, должны действовать в полном соответствии ее видам. Разумеется, все это отражалось очень существенно на применении судебных уставов и на укоренении самого духа их в местной жизни. Мы видим, что наряду с деятельностью судов развивается в это время — вопреки прямому смыслу судебных уставов — огромная карательная деятельность со стороны административных властей и учреждений. В особенности это ярко заметно в отношении крестьянства, где продолжала процветать порка и всякие административные расправы именно в качестве тех мер предупреждения и пресечения, которые так неопределенно были формулированы в упомянутой выше статье основных положений. И в этом случае подбор лиц прокурорского надзора был чрезвычайно важен, потому что от них главным образом зависело прекращение этих злоупотреблений и произвола полиции и администрации, которые сперва имели место при усмирении крестьянских волнений, а потом стали обычными и при простом поддержании «общественной тишины и спокойствия». Это же отражалось и на деле освобождения неправильно заключенных полицией лиц и вообще на восстановлении прав тех лиц, которых права нарушались административным произволом. Несомненно, что именно при Палене благодаря настойчивому проведению его политики в этой сфере самый состав прокурорских властей систематически портился, а ведь из прокуроров, в свою очередь, набирались и судьи, потому что дальнейшая карьера лиц прокурорского надзора заключалась в переходе в судебную палату и Сенат, и, следоваельно, личный состав всех этих учреждений и всей магистратуры зависел в значительной мере от состава прокурорских властей. И мы, действительно, видим, что общий состав магистратуры неуклонно, хотя и постепенно, понижался при Палене и при последующих продолжателях его политики. Кроме этого, по отношению к судебным установлениям при Палене пошел в ход целый ряд так называемых новелл, т. е., в сущности, добавлений и изменений закона, которые являлись в принципиальном отношении несомненными его искажениями. Издание таких новелл началось еще с 1866 г. уже после процесса Пыпина и Жуковского. Валуев настоял, чтобы дела о* литературных преступлениях и проступках судились не окружными судами, а судебными палатами в первой инстанции. Это еще была довольно невинная по своему значению новелла, но при Палене дело пошло гораздо дальше; именно в 1871 г., когда уже проявились первые симптомы распространения подпольного революционного движения, после нечаевского процесса по инициативе Палена и шефа жандармов Шувалова состоялось коренное изменение и порядка расследования, и дальнейшего прохождения всех дел о государственных преступлениях; именно установлено было, что все дела о государственных преступлениях расследуются в первоначальной стадии процесса взамен предварительного следствия, жандармами, а не судебными следователями, лишь при участии прокурорских властей. Расследования, сделанные жандармскими офицерами, через прокурора судебной палаты и министра юстиции поступают, по этому закону, прямо на высочайшее разрешение, причем каждое такое дело может быть направлено одним из трех путей: или по высочайшему повелению оно может быть передано в судебные установления и тогда должно начинаться вновь с предварительного следствия, но такого направления эти дела почти никогда не получали, исключая разве тех, в которых неизбежность сурового обвинительного приговора была несомненна, или государь мог повелеть окончательно прекратить дело, или, наконец* третий путь, к которому и прибегали на деле наиболее часто, был путь административного разрешения дела — при помощи административной ссылки в места более или менее отдаленные. Этот административный путь мотивировался чрезвычайно лицемерными соображениями; указывалось, что правительство должно принимать его потому, что по нашему уголовному кодексу наказания за государственные преступления так сильны, что для преступников, из которых многие юностью своею вызывают к себе снисхождение, единственной возможностью оказать такое снисхождение и являлось решение дела административным путем, причем вместо каторги и ссылки на поселение лица эти могут попадать во временную административную ссылку без ограничения в правах. Лицемерность этих соображений обнаружилась уже вскоре, когда был поднят вопрос не о смягчении, а об усилении несколькими степенями положенных в законе наказаний за принадлежность к революционным сообществам, что и было осуществлено законом 1874 г. Самый порядок обсуждения тех дел о государственных преступлениях, которые были передаваемы судебным установлениям, в свою очередь, постоянно изменялся в отношении подведомственности их той или другой инстанции. Сперва они должны были рассматриваться судебными палатами, затем они были переданы на рассмотрение особого присутствия Сената, а по новелле 1878 г., когда правительство обеспечило себе долголетним подбором лиц возможность большого влияния на членов судебных палат, эти дела опять были переданы в судебные палаты. Затем в том же 1878 г., эти дела были переданы военным судам с тем чтобы при их разбирательстве применялась статья 279 военно-судного устава, которая почти по всем случаям требовала смертной казни, причем в 1887 г. был издан еще особый циркуляр, где военным судам прямо запрещалось применять другие меры наказания, кроме смертной казни, а если они находили основания для смягчения приговора, то это могло достигаться лишь ходатайствами их о смягчении приговора при конфирмации. При той реакции, которая в это время овладела правительством, и при той сильной борьбе, которая развивалась революционным движением, можно удивляться, что правительство там поздно обратилось к военным судам. Но это объясняется тем, что военные суды были преобразованы Д. А. Милютиным, и в течение 70-х годов, пока Милютин был министром, их состав был таков, что правительство опасалось, что оно менее сильно может влиять на эти суды, чем на общие, при том составе гражданских судей, который в это время был подобран и воспитан Паленом. Уже это одно свидетельствует о той порче судебных установлений, которая Паленом была достигнута. В числе тех изменений, которые в это реакционное время были предприняты в судебных уставах, видное место занимает поход против адвокатуры, против того нового сословия присяжных поверенных, которое было совершенно неизвестно в дореформенное время и которое теперь сразу было поставлено в весьма самостоятельное положение по судебным уставам. Не говоря уже о той важной и вполне самостоятельной роли, которая предоставляется адвокатуре в самом процессе при состязательной его форме, в самой организации сословия присяжных поверенных был проведен довольно полно принцип самоуправления. По судебным уставам дела дисциплинарного характера, дела о проступках, совершенных в своей профессиональной деятельности теми или другими адвокатами, подлежали рассмотрению советов присяжных поверенных, а не общих судебных установлений, если только прямо не было оснований для привлечения того или другого адвоката к суду за какое- нибудь уголовное преступление. Точно так же принятие в сословие зависело от самих советов при соблюдении известных, законом определенных условий, как в отношении юридической подготовки кандидата, так и в отношении выполнения известного стажа, в качестве помощника присяжного поверенного. Адвокатское сословие, независимые советы присяжных поверенных, независимое поведение адвокатов в суде сразу вызвали нарекания, в особенности со стороны Министерства внутренних дел. И граф Пален со своей стороны не преминул начать старания к «обузданию» адвокатов, и вот мы видим, что прежде всего первые нападки делаются на их самоуправление, и при введении судебной реформы в новых округах, в провинции, уже сословие присяжной адвокатуры подчиняется, согласно изъятиям, установленным в 1874 г., окружным судам и судебным палатам, а не особым советам. Затем, в 1877 г., вырабатывается даже Паленом проект о предоставлении министру юстиции права исключения из сословия. Этот проект, однако, не прошел тогда в Государственном совете. Наконец, стали собираться в это время тучи и над важнейшей стороной новых установлений — над судом присяжных. Собран был значительный материал в Министерств^ юстиции о сравнительно большом будто бы числе оправдательных приговоров суда присяжных по делам, требовавшим несомненного обвинения, и вот стала настойчиво проводиться мысль о том, чтобы не только изъять целый ряд дел из ведения суда присяжных, что уже было сделано в значительной мере и раньше, но прямо об уничтожении суда присяжных вообще, и в 1878 г. только, может быть, записка, составленная по этому поводу А. Ф. Кони, который долго был председателем Петербургского окружного суда, собрал по этому вопросу большой материал относительно деятельности суда присяжных и обладал, таким образом, и прямыми статистическими данными, и подавляющей массой личных наблюдений, заставила гр. Палена усомниться в верности ходячего мнения о суде присяжных, распространенного как в публике, так и в Министерстве юстиции. Подача этой записки, во всяком случае, заставила Палена поколебаться. Таким образом, мы видим, что поход сперва не увенчался успехом, он возобновился с большой силою в 80~х годах, но об этом речь впереди. Обращаясь к положению печати в этот реакционный период, я прежде всего хочу сообщить вам несколько данных о первых шагах освобожденной от предварительной цензуры печати. 1 сентября 1865 г., когда в первый раз, столичные по крайней мере, органы печати вышли без предварительной цензуры, это вызвало с их стороны восторженные статьи, несмотря на то что они нимало не скрывали от себя трудности своего положения по новому уставу и нимало не думали сомневаться в тех чрезвычайно нерадостных и очень серьезных угрозах, которые новый закон содержал по отношению к освобожденной будто бы печати. Мы видим все-таки, что 1 сентября 1865 г. в передовых статьях тогдашних газет господствующей нотой была нота радости и облегчения, и И. С. Аксаков, например, который немало терпел от прежней предварительной цензуры, вымарывавшей ему постоянно целый ряд мыслей и выражений из его статей, напечатал прямо гимн облегчения по поводу выхода его «Дня» без предварительной цензуры. «...Наконец-то,— писал он,— сегодняшний номер выходит без предварительной цензуры. Сегодня, принимаясь за передовую статью, мы знаем, что прочтем ее в печати в том самом виде, в каком мы ее напишем; сегодня мы не обязаны сообразоваться со вкусом, доблестью и миросозерцанием «господ, команду на заставах и шлагбаумах имеющих»... Сегодня кошмар, в образе цензора, не станет мешать нашей работе, спирать дух, давить ум и задерживать перо, и мы получаем неслыханное и невиданное право: не лгать> не кривить словом, говорить не фистулой, а своим собственным природным голосом.. .»8. Но радость была непродолжительная. Очень скоро пришлось убедиться, что и при новом законе далеко до освобождения даже от административного произвола. Во-пер- вых, что означало освобождение от предварительной цензуры? По Временным правилам 1865 г., ежемесячный журнал, выходивший «без предварительной цензуры», должен был все-таки за два дня до своего выхода иметься в полном виде у цензора, так, чтобы цензор или цензурный комитет могли задержать его до выхода в свет или вырезать из него ту или другую статью или страницу; провинциальные же журналы и газеты очень долго оставались под цензурой, и только в Киеве «Киевлянин» был от нее освобожден. Затем, печать, якобы освобожденная от предварительной цензуры, отнюдь не освобождалась от административных воздействий. Обыкновенно ведь печать, освобожденная от предварительной цензуры и подчиненная цензуре карательной, подвергается преследованиям в форме уже судебной, и в данном случае предполагалось, что за нарушение временных правил журналы и газеты главным образом будут привлекаться к суду. Но после нескольких неудачных процессов правительство это! путь оставило и воспользовалось целым рядом административных кар, которые ему по правилам предоставлялись. Прежде всего это были так называемые «предостережения». Слово это звучит очень мягко, но по правилам 1865 г. журнал или газета, получившие два предостережения и заслужившие третье, должны были быть приостанавливаемы на время от двух до восьми месяцев, что было уже очень тяжелой карой. Кроме того, предостережениям велся счет до приостановки газеты или до какого- нибудь всемилостивейшего манифеста, а не начинался каждый год сначала, так что, например, журнал, получивший предостережение в 1866 г. и затем, скажем, в 1870 г. второе, имел уже над собой дамоклов меч, который мог «спирать дух» его редактора или издателя в течение иногда нескольких лет. Затем, в руках цензурного ведомства была еще иная возможность бить издание по карману. Оно имело право лишать газеты печатания частных объявлений, и это, конечно, было равнозначно самому крупному денежному штрафу, который притом, опять- таки, налагался в порядке административного усмотрения. Наконец, когда Валуева заменил в 1868 г. Тимашев, который пробыл министром целых десять лет, то при нем положение печати сделалось еще более трудным. Тимашеву показалось, что та власть, которая предоставлялась по правилам 1865 г. администрации, еще недостаточна; поэтому и по отношению к законодательству о печати был издан целый ряд новелл. Так, 14 июня 1868 г. было в незаконном порядке —через Комитет министров, а не через Государственный совет — проведено правило, по которому за вредное направление журнал мог быть лишен права розничной продажи, а ведь для газет это условие, без которого они существовать не могут, так как многие газеты больше расходятся в розничной продаже, чем путем абонементной подписки. Наконец, в 1871 г. было установлено увеличение срока, за который «бесцензурные» журналы должны были представляться на просмотр, а именно не за два дня, как было по правилам 1865 г., а за четыре; точно так же и книги, которые печатались без предварительной цензуры, должны были за неделю представляться в цензурный комитет, и, таким образом, цензор мог подробно разобрать их содержание и потребовать тех или других изменений или совсем не допустить выхода книги в свет. В 1873 г. было установлено еще новое ограничение печати: было предоставлено министру внутренних дел запрещать печати касаться любого вопроса внутренней или внешней политики. Так как в это время очень страстно и резко обсуждался вопрос о реформе средней школы, то журналы и получили запрещение говорить что бы то ни было о предположениях правительства в этой сфере*. Запрещения эти могли налагаться совершенно произвольно, причем если журнал, получивший такое запрещение, нарушал его, то он мог быть совершенно без всякого предостережения приостановлен на время до трех месяцев. Вот те новеллы 70-х годов, которые сильно изменили к худшему положение печати. При этом надо сказать, что когда издавались временные правила 1865 г., то они названы были временными ввиду того, что новые суды тогда еще не были введены, и правительство опасалось, что при старых судах трудно будет правильно осуществлять судебные преследования против печати, и для окончательной переработки временных правил в постоянный закон оно хотело получить некоторый опыт от применения судебной репрессии к печати. Опыт наступил очень скоро, и правительство убедилось, что при судебном порядке ему нелегко будет по своему произволу удерживать печать от неприятных ему суждений. Поэтому оно стало избегать возбуждения дел о печати в судах; а вопрос об издании постоянного закона о печати долго оставался без движения. Правда, в 1869 г. была образована особая комиссия под председательством князя Урусова, которая должна была выработать новый окончательный закон о печати. Проработав два года, эта комиссия выработала целый ряд новых постановлений, мало отличавшихся, впрочем, от Временных правил 1865 г., но так как все же она полагала несколько облегчить положение печати, то работы этой комиссии не удовлетворили правительство и не были даже внесены в Государственный совет, а временные правила так и остались действующим законом в течение сорока лет. В течение целых сорока лет печати приходилось руководствоваться этими правилами, дополненными притом рядом стеснительных постановлений, проведенных при Тимашеве, и позднее — в 80-х годах — при Толстом! В составе и направлении самой печати за это время произошли следующие главнейшие перемены. Славянофилы, несмотря на свои верноподданнические убеждения, несмотря на то, что они признавали основные устои старого русского государственного строя: самодержавие, православие и народность,— тем не менее постоянно терпели препятствия в распространении своих мнений и идей. Один из ярких представителей этого направления Юрий Самарин должен был за границей в 1867 г. издать сочинения наиболее правоверного славянофила Хомякова и тогда же стал там же печатать свое издание ««Окраины России». Когда появился первый том этого сборника, то Самарин получил высочайший выговор. Что касается Ивана Аксакова, который наиболее ярко выражал славянофильское направление в периодической печати, то его постигла в конце 60-х годов не менее тяжелая участь. Газету «День» после ряда приключений он еще довел до естественной смерти сам, закрыв ее в 1866 г. ввиду ощущавшейся им потребности во временном отдыхе; но когда в 1867 г. он попробовал издавать новый журнал «Москву», то на него посыпались частые и разнообразные кары. В течение одного года журнал этот был приостановлен после ряда предостережений — три раза —, и в конце концов, по представлению Тимащева, решено было в Комитете министров его совершенно закрыть. Правда, Сенат предоставил тоща Аксакову защищаться против министерского постановления тяжебным путем, и он даже выиграл свое дело в Сенате, но решение Сената не было единогласным, и поэтому, так как дело производилось в старых департаментах Сената, оно было перенесено в Государственный совет, и здесь в конце концов было все-таки постановлено журнал «Москву» прекратить. Не ожидая конца этого дела, Аксаков стал издавать новую газету «Москвич», но на нее посыпалось такое количество кар, что он должен был закрыть и ее к концу года. С 1868 г., таким образом, фактически прекращается для славянофилов всякая возможность иметь свой печатный орган. Правда, впоследствии Кошелев основал в 1872 г. журнал «Беседу», но это был только уже отчасти славянофильский орган, здесь участвовали и люди других направлений. Впрочем, и этот журнал после конфискации и сожжения двух книжек тоже прекратил свое существование через год. Точно так же лишь отчасти примыкал к славянофильству журнал «Заря», издававшийся Н. Н. Страховым в 1870 г. и выражавший в сущности, мнения «почвенников»; он приостановился в 1871 г. Что касается журналистики радикального направления, то, как вы видели, в 1866 г. и «Современник», и «Русское слово» были закрыты особым высочайшим повелением навсегда,и в течение целых полутора лет никто не решался возобновить их традиции. Только к концу 1867 г. нашелся охотник продолжать традиции «Русского слова», Благосветлов, которым и был основан новый журнал «Дело», где стали выступать вновь Писарев, Шелгунов, Зайцев и другие сотрудники «Русского слова». Но Писарев скоро поссорился с Благосветло- вым, а затем, в 1868 г., утонул, купаясь в море, и с ним исчезла главная сила этого направления; Зайцев эмигрировал вскоре за границу, и выразителем писаревского направления остался только Шелгунов, который, в сущности, далеко не был полным представителем нигилистических взглядов. Что касается «Современника», то его традиции были восстановлены в 1868 г. «Отечественными записками», которые были арендованы у Краевского Некрасовым, и с 1868 г. под общей редакцией Некрасова, Елисеева и Салтыкова должны были воскресить направление «Современника». Впрочем, из состава прежней редакции «Современника» в этот журнал не вошли А. Н. Пыпин, Ю. Г. Жуковский и М. А. Антонович. В «Отечественных записках» (под новой редакцией) особенно ярко стали проявляться народнические идеи. Это направление сделалось здесь господствующим и в 70-х годах достигло такой односторонности, что журнал этот, стоя на почве народнической доктрины, отказывался от всяких политических идеалов в ближайшем будущем и, не обинуясь, принавал мечты о конституционном устройстве своего рода барской затеей, из-за которой не стоит ломать копья, утверждая, что настоящим вопросом времени является лишь улучшение положения народных масс. В 1866 г. появилась, как я уже упоминал, новая еженедельная газета «Неделя» под редакцией доктора Конради, причем фактически редактором была его жена Е. И. Конради, несомненно, одна из самых выдающихся тогдашних женщин- писательниц. Хотя «Неделя» для отвода глаз правительству объявила, что не придерживается взглядов ни одной из крайних партий, но несомненно, что она проводила также идеи народничества, причем самым выдающимся сотрудником ее был П. Л. Лавров, который скоро стал одним из главных основоположников народничества и о котором нам придется еще не раз упоминать. Что касается либералов-конституцио- налистов, то, конечно, в настоящем смысле этого слова вопросы о конституции прямо не могли в то время обсуждаться; по настроению же своему органом наиболее, так сказать, сочувствующим этому направлению, явился возникший в 1866 г. «Вестник Европы» Стасюлевича. В первые два года своего издания это был, впрочем, не политический журнал, а специальный исторический сборник, выходивший раз в три месяца со статьями только исторического содержания; но уже в 1868 г. он сделался политическим и литературным журналом. 1 «Русский вестник» Каткова, который раньше занимал позицию «Вестника Европы», т. е. позицию органа идей европейского либерализма, склонялся в это время все больше и больше направо вместе с «Московскими ведомостями», которые издавались Катковым и Леонтьевым. Правда, Катков в это время еще не достиг того безусловного реакционного образа мыслей, который им развивался позднее, в 80-х годах; в это время он особенно резко нападал на нигилистов, сепаратистов и на всяких инородцев — на поляков в особенности — ив окраинных вопросах защищал ультрапатриотические, шовинистические и обрусительные принципы. Резко выступая против нигилистического и революционного направления, к числу крайних революционеров он относил теперь и Герцена, и еще с 1862 г. всячески старался облита его ядом и грязью. Но, как вы видели, по отношению к великим реформам 60-х годов Катков занимал в конце 60-х и в начале 70-х годов еще либеральную позицию, отстаивая и независимость судов, и самостоятельность местного самоуправления против притеснений Министерства внутренних дел. Наконец, что касается крепостнического и в то же время олигархического направления, которое выражалось газетой «Весть», то эта газета За отсутствием платных подписчиков, с одной стороны, и с другой стороны, введу притеснений, которые и она ?’# своей деятельности встречала со стороны правительства, так как она была все же органом олигархически-конституционным, в 1869 г. решила закрыться, и только спустя несколько лет взял на себя продолжение части ее задач «Гражданин» князя Мещерского, который существует и до сих пор и является и теперь выразителем дворянских вожделений и ярым врагом того демократического строя, который явился результатом преобразований 60-х годов. Что касается ежедневных газет, то в 60-х годах и в начале 70-х первое место занимали «Московские ведомости» Каткова. Пока они не склонились окончательно к крайнему реакционному направлению, они являлись наиболее влиятельным и имевшим наибольшее число подписчиков ежедневным органом. Но мало-помалу уже в это время наряду с ними начинает пробиваться влияние петербургского «Голоса» Краевского, который был основан в 1863 г. при содействии Головнина и являлся сперва субсидируемой правительством либеральной газетой, почему и не пользовался особым успехом, так как связь его с правительством была своевременно разоблачена Катковым. Но после выхода Головнина в отставку и после того, как «Голос» занял оппозиционную позицию по отношению к Толстому, особенно когда его редактором сделался с 1871 г. известный историк Бильбасов, «Голос» все более и более становился главенствующим либеральным органом печати, окрашенным, впрочем, иногда легким славянофильским налетом, особенно в статьях А. Д. Градо- вского и кн. А. И. Васильчикова. Важное место до середины 70-х годов занимали и «С.— Петербургские ведомости», издававшиеся при Академии наук, но арендованные и редактировавшиеся В. Ф. Коршем. Благодаря упорным своим нападкам на Толстого, они вызвали против себя чрезвычайные преследования, и в 1875 г. Академия, по требованию Толстого, отобрала право аренды у Корша и передала его в более сговорчивые руки. Силы, группировавшиеся около Корша, в числе которых был тогда еще молодой А. С. Суворин, очень яркий и резкий тогда либерал, разделились между двумя изданиями: между «Биржевыми ведомостями» Полетики, с теперешними «Биржевыми ведомостями» ничего общего не имевшими и просуществовавшими до конца 70-х годов, и «Новым временем», которое основал в 1876 г. Суворин; но последнее недолго поддерживало традиции либерализма, которому Суворин служил в «Петербургских ведомостях»Кор- ша, а скоро стало сворачивать направо и колебаться в разные .стороны. В Москве большую силу приобрела во второй половине 70-х годов газета «Русские ведомости», которая образовалась в 1868 г. из «Нашего времени» Н. Ф. Павлова, но после смерти Павлова в 1865 г. перешла к сотруднику его Скворцову и стала с 1873 г. органом выдержанного либерально-демократического направления, после того как в состав ее редакции вступили молодые профессора-экономисты, придерживавшиеся либерально-демократического направления во главе с А. И. Чупровым и А. С. Поснико- вым9. Вот и все наиболее выдающиеся органы печати, существовавшие тогда. Что касается настроения общества в это время, то надо сказать, что оно было с 1866 г. чрезвычайно угнетенным. Только один раз, именно в 1870 г., появились кое-какие симптомы оживления, и связаны они были с различными событиями. С одной стороны, в этом году была проведена городовая реформа и в это же время была предрешена и объявлена реформа воинской повинности на новых всесословных началах. Эти реформы как будто бы давали повод думать о возвращении правительства на путь реформ. С другой стороны, в это же время, как вы уже видели, передан был земствам на обсуждение чрезвычайно важный вопрос о податной реформе, и это оживило и отчасти даже окрылило надеждами на перемену курса земскую среду. Наконец, в это же время русская дипломатия сделала удачный шаг, добившись устранения ограничений, установленных по Парижскому трактату 1856 г. в отношении прав России на Черном море. Совокупность всех этих обстоятельств вызвала некоторый подъем в среде общества, и этот подъем выразился даже в форме подачи особого адреса государю от имени московской городской думы. Адрес этот был редактирован московскими славянофилами: он сочувственно приветствовал возвращение правительства к реформам и выражал ожидание дальнейших либеральных начинаний в отношении освобождения печати, установления свободы совести и церковной свободы. Разумеется, написан он был весьма лояльно. Ввиду того что он характеризует тогдашнее настроение общества, я приведу его вам почти целиком. Вслед за выражением патриотической радости по поводу отмены стеснений наших прав на Черном море в нем было сказано: «Какие бы испытания ни грозили нам ныне, они — мы уверены — не застанут Россию неприготовленною, они, несомненно, найдут Россию тесно сомкнутою вокруг Вашего престола. Но с большею верою, чем в прежние времена, глядит ныне Россия на свое будущее, слыша в себе непрестанно духовное обновление. Каждое из Ваших великих преобразований, совершенных, совершаемых и чаемых, служит для нее, а вместе с тем и для Вашего Величества, источником новой крепости. Никто не стяжал таких прав на благодарность народа, как Вы, Государь, и никому не платит народ такою горячею признательностью. От Вас принял он дар и в Вас же самих продолжает он видеть надежнейшего стража усвоенных ему вольностей, ставших для него отныне хлебом насущным. От Вас одних ожидает он и довершения Ваших благих начинаний и пер- вее всего — простора, мнению и печатному слову, без которого никнет дух народный и нет места искренности и правде в его отношениях к власти; свободы церковной, без которой недейственна и самая проповедь; наконец, свободы верующей совести — этого драгоценнейшего из сокровищ для души человеческой. Государь! Дела внутренние и внешние связуются неразрывно. Залог успехов в области внешней лежит в той силе народного самосознания и самоуважения, которую вносит государство во все отправления своей жизни. Только неуклонным служением началу народности укрепляется государственный организм, сплачиваются с ним его окраины и созидается то единство, которое было неизменным историческим заветом Ваших и наших предков и постоянным знаменем Москвы от начала ее существования. Под этим знаменем, Государь, по первому Вашему зову, все сословия народные соберутся и ныне, и уже без различия звания, дружною ратью, в непоколебимой надежде на милость Божью, на правоту дела и на Вас. Доверие со стороны Царя к своему народу, разумное самообладание в свободе и честность в покорности со стороны народа, взаимная неразрывная связь Царя и народа, основанная на общении народного духа, на согласии стремлений и верований,— вот наша сила, вот историческое призвание. Да, Государь, «Вашей воле» — скажем мы в заключение словами наших предков в ответе их первоначальному предку Вашему в 1642 году,— Вашей воле готовы мы служить и достоянием нашим, и кровью, а наша мысль такова». По тону и содержанию этого адреса можно было подумать, что его писал сам Константин Аксаков; его, в самом деле, редактировали И. Аксаков, кн. Черкасский и Ю. Самарин. Но славянофилам и на этот раз пришлось убедиться, что правительство желало не честной покорности, а рабского повиновения. Министр внутренних дел признал, что этот адрес редактирован в таких недопустимых выражениях, что он не может быть представлен государю... После этого последние признаки общественного движения совершенно потухли, и мы видим, что общество, утомленное борьбой и разочаровавшееся в своих попытках, начинает коснеть в какой-то прострации, которая продолжается до второй половины 70-х годов.
<< | >>
Источник: А. А. КОРНИЛОВ. Курс истории России XIX века. 1993

Еще по теме ЛЕКЦИЯ XXXIII:

  1. ОТ АНТИЧНОСТИ ДО эпохи ПРОСВЕЩЕ НИЯ)
  2. Лекция 10. Деизм и самоубийство: вечная смерть
  3. Глава 3                                                                                                               jjg Краткое описание психологической типологии К.Юнга
  4. Скончавшиеся магнаты
  5. Глава [XXXIII]a. Исповедь
  6. Комментарии
  7. Глава 11 Служащий бюро патентов
  8. Глава 14 Политический журналист
  9. Критическая проверка теорий
  10. ЛЕКЦИЯ XXXIII
  11. ПРИМЕЧАНИЯ
  12. Список литературы
  13. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК