<<
>>

Местничество городовых дворян со вторым воеводой

Наиболее распространенным типом местничества, в котором участвовало городовое дворянство, был конфликт группы служилых людей или одного городового дворянина со вторым воеводой (полковым, а иногда и городовым).

Впервые обратил внимание на эти конфликты А. А. Новосельский[1670] (как и на саму возможность местничать в «служилом городе»); в дальнейшем внимание этому вопросу уделил В. Н. Козляков[1671].

В октябре 1617 г. Ю. В. Вердеревский прибыл с тулянами и соловля- нами в Алексин, где заболел или, может быть, «сказался больным» (что заподозрили в приказе), чтобы не поступать в подчинение к стоявшему в Калуге воеводе кн. А. Ф. Гагарину[1672]. Однако группа детей боярских тулян не явилась к нему, а принесла в декабре 1617 г. в Тульскую разрядную избу воеводе Г. А. Плещееву коллективную челобитную «за своими руками», при этом «лая и позоря» Вердеревского[1673]. Их челобитная до нас не дошла, но, судя по ответной грамоте из приказа на жалобу Вердеревского, последний привел ряд примеров того, как члены родов-истцов, в то время когда Вердеревский был вторым воеводой у кн. И. А. Хованского на Туле, «сидели» при нем как окладчики, служили сотенными головами «и в подъезды от них езживали и не бивали челом»[1674]. Особенно повредило истцам то, что, будучи окладчиками, они расписывались на служебных документах, отсылавшихся в Разрядный приказ, и, значит, подчинялись воеводам. Таким образом, их протест не был признан правомерным. Ю. В. Вердеревский происходил из Рязанского «города», но в это время уже служил по Московскому списку[1675]. А. А. Новосельский в качестве одного из наиболее ярких примеров местничества со вторым воеводой приводит дело выборных дворян с кн. Н. Я. Мещерским 1624 г. 23 мая, когда выборным дворянам, представителям знатных родов - Б. С. Кол- товскому, А. Уварову, Я. JI. Хрущову велено было принять списки сотен в качестве сотенных голов, они явились в приказную избу к первому воеводе кн.

И. А. Голицыну с «великим шумом», списки пред ним «пометали», заявив, что им «не мочно» принять сотни из-за его товарища, кн. Н. Я. Мещерского[1676]. Разрядный дьяк Михайло Данилов оперативно прислал ответ, в котором разъяснял, что, во-первых, выборным дворянам велено быть только с первым воеводой, во-вторых, для сотенных голов вообще мест нет (хотя следует заметить, что такой указ неизвестен); а также что со вторым воеводой положено быть только городовым дворянам и детям боярским - служилым людям более низких рангов. Однако к тому времени все три эти сотенные головы уже сбежали в Москву, где вскоре были отысканы, посажены в тюрьму за ослушание и отправлены 30 мая обратно к Голицыну. Дело, развернувшееся чуть ранее, в 1622 г., нельзя полностью квалифицировать как местническое, но оно ярко иллюстрирует столкновение служилого города со вторым воеводой на поле «чести». Князь А. Г. Долгорукий был прислан в Брянск, «чтоб от твоих государевых людей ссоры и задоры с литовскими людьми не было»[1677]. Сразу же у него возник конфликт с брянчанами, привыкшими к вольготной жизни в пограничном уезде - за недалеким рубежом жила их родня, литовская шляхта, были давно налажены торгово-промышленные связи, естественно, в обход интересов государевой казны. На их незаконных «будных станах» в лесах из выжигаемой древесины производились поташ и смольчуг и контрабандно сбывались за границу; туда-сюда «бегали» их мужики и пр. По словам князя, он пытался искоренить непорядки и наткнулся на сплоченный протест дворянской корпорации. В сердцах Долгорукий воскликнул (что ему в дальнейшем припомнили): «Я де прислан на то, чтоб вас бить и мучать, и так Мирон Вельяминов Калугу разогнал, и ему за то дают окольничество»[1678]. (Сведения о М. А. Вельяминове, правда, были далеки от истины - как бы он, по слухам, ни обращался с калужанами, окольничим стал только через 19 лет, 27 апреля 1641 г., буквально за три месяца до смерти.)[1679]. Во главе протестующих встали лидеры служилого города - «Василий Толбузин, Воин Бахтин, Дмитрий Тургенев, Семен и Софрон Тютчевы, Воин и Патрикей Исуповы, Владимир Небольсин, Андрей Зиновьев, Лазарь Безобразов со своим племянем»[1680].
Они воспользовались своим правом посылать представителей в Москву, куда Долгорукий и вынужден был отпустить Толбузина и Бахтина с жалобой на него самого. И только когда они уже уехали, воевода придумал, как ему представить их ослушниками государевой воли, наподобие мест- ников. Задним числом он отдал приказ о направлении их во главе сотен на заставы и тут же пожаловался в Москву на их неповиновение. Князь заявил, что они отказались выполнить приказ и даже бросили в съезжей избе наказную память и сотенные списки. А. А. Новосельский рассматривал это дело как пример бессилия воеводы, не имевшего реальной дисциплинарной власти над любым городовым дворянином[1681]. При этом другие брянчане (Иван Безобразов с племянниками) якобы явились и изъявили готовность ехать на заставу[1682]: «Да не едут за Васильем за Толбузиным, потому что он при нем при князе Алексее с товарищи на заставы был, а Василей не был... и они де учали посылать иных голов, брянчан же Дмитрея Тургенева, Софрона Тютчева, Ондрея Зиновьева, и те де головы им отказали, а били челом, государь, на Василья Толбузина, что они перед Васильем ездили, а Василей не ездил, а они ево Василья не хуже»[1683]. В Москве на эти обвинения Толбузин и Бахтин отвечали, что ничего не знали о назначении и уже поэтому не могли кидаться в съезжей избе наказными памятями; в посылки они регулярно ездили, ни в чем не ослушиваясь воевод. Что же касается последнего распоряжения, то они действительно слышали, что вроде бы Долгорукий к ним присылал кого- то «неведомо для чего», но это было, когда они уже садились на коней для поездки в столицу, и ничего более не знают. Тут же брянчане обвинили князя в оскорблении их словом «изменники» и попросили назначить по этому поводу сыск[1684]. В Разряде боярская комиссия их несколько пожурила, заметив, что они, «люди лучшие» в Брянске, «поступают негораздо», не слушая воевод, и назначили производить следствие по всем жалобам кн. Н. И. Егупова-Черкасского. Дело тянулось долго (доныне сохранилось более 100 листов) и, видимо, ничем не закончилось.
А. А. Новосельский отметил его как «курьезный повод проявления дворянской щепетильности»[1685], с чем вряд ли можно согласиться ввиду серьезности выдвинутых с обеих сторон обвинений. Местнический конфликт внутри корпорации воеводе вызвать как будто не удалось, коллективные интересы оказались сильнее. Новосельский в своей более поздней работе предположил, что они дело выиграли[1686]. В то же время брянчане вряд ли могли считаться особо благонадежными подданными, а Долгорукий мог рассчитывать на связи в Москве. Сам князь, правда, не имел думного чина, но его сын, боярин кн. Ю. А. Чертенок-Долгорукий, один из ярчайших политических деятелей века, достиг вершин иерархии. Жертвой конфликта со служилыми городами стал и сын Прокопия Ляпунова, Владимир. В Описи Разрядного приказа 1649-1652 гг. значится «челобитье и записка соловлян, одоевцов и нижегородцов на Володимера Ляпунова да на Микиту Оладьина 137-го году»[1687]. Согласно разрядам, в марте 1629 г.

В.              П. Ляпунов находился в качестве второго воеводы при М. П. Щепи- не-Волынском на Кропивне в сторожевом полку. «И Володимера отставили, по челобитью дворян и детей боярских тамошних городов, били челом на нево недружбою»[1688]. Тогда же в прибылой полк назначены были К. Д. Леонтьев и Н. В. Оладьин; «...и Никиту отставили, велено быть на Никитино место Богдану Ходыреву»[1689]. Если в первом случае поводом для отставки указана «недружба», то причина смены Оладьина вообще не названа. Однако, если учесть, что дело их хранилось в архиве именно среди местнических документов, а оба они были вторыми воеводами, можно предположить, что они потерпели поражение в традиционном конфликте с городовыми корпорациями.

В октябре 1627 г. во время сбора войска на Дедилове первый воевода кн. И. Татев был оттуда отпущен, и командование принял второй воевода

С.              JI. Хрущов, «на осень до больших снегов». Смотр проходил 8 октября, после чего Татев часть дворян отпустил, велев тулянам и епифанцам оставаться с Хрущовым.

Тульские служилые люди из рода Сухотиных возмутились. Иван и Михайло Ивановы дети и Осип Уваров сын Сухотины начали Хрущова публично «лаять», «всякими лаями», «хотели меня... уморать грязью... и лаяв, со службы з Дедилова съехали»[1690]. Видимо, был назначен сыск, сохранилась сказка - показания еще в тот момент не уехавшего кн. Татева, который дипломатично сообщил, что ссоры с Хрущовым не слышал, а Сухотины, по его мнению, говорили, что они «и иного воеводу и грязью уморают» и после того «розьехались по домам»[1691]. Вообще сбор был тяжелый, в деле сохранились документы о сыске нетчиков, отказах, избиении дворянами посланных за ними рассылыциков. Примеру Сухотиных последовали, видимо, и другие местные дворяне, и 6 декабря С. JI. Хрущов панически писал в Москву - «я... на твоей государевой службе на Дедилове живу один»[1692]. Степан Лукьянович Хрущов был заметной фигурой. Московский дворянин, он 12 февраля 1628 г. сменил на посту постельничего царского свойственника, К. И. Михалкова[1693]. Позднее он, правда, вернулся в более низкий чин московского дворянина, однако с сохранением прежнего высокого оклада в ранге окольничего (1000 четей и 120 руб.)[1694]. Его временное назначение было, видимо, одним из этапов проводившейся Филаретом политической кампании по очищению двора от «салтыковской» группировки. Сухотины имели некоторое основание считать Хрущова ровней себе. В то время по выбору в Туле служили представители обоих родов. Так, местничавшие О. У. и М. И. Сухотины имели тогда оклады соответственно в 450 и 350 четей, в то время как родственники С. Л. Хрущова - Савва и Устин Афанасьевы дети - соответственно 800 и 600 четей; притом весь список выборных дворян Тулы открывал однородец Сухотиных - Федор Истомин сын с окладом в 900 четей[1695]. Таким образом, мнение В. А. Александрова, первого публикатора открытого в 1960-е гг. произведения XVII в.

«Памфлет на род Сухотиных», о том, что нет сведений о местничествах между Сухотиными и Хрущовими[1696], можно скорректировать.

Однако автор или заказчик памфлета, видимо, определен Александровым верно. Александров обратил внимание на то, что в Тульском уезде эти два рода часто соперничали: на тульском воеводстве в 1626-1628 гг. был Ф. И. Сухотин, в 1633-1634 гг. - Г. П. Хрущов (троюродный племянник С. JI. Хрущова), в
  1. 1652 гг. - вышеупомянутый О. У. Хрущов, достигший более чем через 20 лет должности своего местника[1697]. Памфлет, красочно описывавший злодеяния членов рода Сухотиных преимущественно в Смуту, датируется 1668-1669 гг.[1698], что свидетельствовало о продолжавшемся соперничестве этих родов в регионе.

В сентябре - октябре 1631 г. окольничий кн. Г. К. Волконский и дьяк И. Костюрин проводили в Туле разбор служилых людей каширян. Окладчиками при них были выбраны несколько членов рода кн. Мещерских[1699]. Они били челом, что «нам со князь Григорьем в окладе сидеть невозможно, для отечества», и уехали, не взяв жалованья. Мещерские не были наказаны, и когда на следующий год, спохватившись, били челом о выплате жалованья, запись о том, что они написаны в первой статье «по окладчи- кове скаске»[1700], в Разряде была сыскана, т.е. их назначение не отменили, но «государь пожаловал, велел их писать как у розбору написаны, да и о их отечестве велел доложить себя государя». Г. К. Волконскому же, как и другим членам его рода, в очередной раз пришлось пережить унижение, ведь в ходе частых местнических столкновений постоянно всплывала легенда об их незаконном происхождении, которую распространяли не только высокородные Рюриковичи, но и выходцы из городовой среды, например Ляпуновы. Так, чуть позднее, в декабре 1631 г., из-за Г. К. Волконского отказались принять назначение в окладчики заступившие место Мещерских каширяне Лихаревы: «И били челом государю в Розряде ка- ширяне Лихаревы, что им в окладчиках с ним сидеть и менши ево быть невместно. И против их челобитья указу им не было»[1701]. В августе 1634 г. при назначении воевод в армию боярина М. Б. Шейна во Ржеве-Володи- мерове велено было быть с дворянским ополчением окольничему кн. С. В. Прозоровскому и И. Г. Кондыреву. Против последнего выступили городовые дворяне: «На Ивана били челом дворяне из городов, что быть с ним не вместно»[1702]. Вероятно, дело замяли, поскольку далее помещена запись: «Окольничей князь Семен Васильевич Прозоровской под Белую пошол един, а Иван Кондырев за болезнию взят к Москве»[1703], что свидетельствует о победе «городов». Известный в историографии конфликт кн. В. Г. Болыного-Ромодановского с JI. Г. Суминым-Курдюковым 1634— 1635 гг. также имел «городовой» аспект. JI. Г. Сумин, второй судья на пограничных переговорах, жаловался, что принявшие сторону первого судьи Ромодановского псковские, пусїоржевские и опочецкие дворяне во главе с И. Козодавлевым, С. Елагиным, И. Нащокиным, М. Неклюдовым, Д. Терпигоревым, И. и Ф. Бухвостовыми, И. Чихачевым, В. Сумороковым «промеж себя приговаривают» донести, что он, Сумин, якобы их собирается посылать «к Литовским судьям для съезду», «тем их хочет в отечестве мять», «и за то де ево Лариона те дворяня лаивали и позорили и бить хотели»[1704]. Все обвиненные вместе с кн. Ромодановским это отрицали, однако не лишено вероятия, что если и не конфликт, то по крайней мере открытое недовольство вторым воеводой членами довольно видных родов- лидерами своих корпораций имело место. В июне 1635 г. первый воевода Рязанского разряда Ф. С. Колтовский раздавал на Михайлове сотенные списки головам отрядов рязанцев и касимовских мурз и татар. Один из назначенных в головы, рязанский сын боярский Л. С. Фомин, списка не взял и бежал к себе в деревню[1705]. Колтовский приказал доставить его силой, приведенный в приказную избу Фомин оказался пьян «и сотни у меня не взял, и список из избы скинул... и я за то ево непослушанье велел посадить в тюрьму до твоево указу» - писал в Разряд Колтовский[1706]. Дядя Фомина, Иван Федорович, пожаловался в Москву, утверждая, что воевода посадил Леонтия в тюрьму «для своей бездельной корысти»[1707]. 21 июля из приказа последовал ответ. Сначала, видимо, решили написать прямо Колтовскому. Но потом обьективность взяла верх и грамота ушла на имя второго воеводы, А. Т. Чюбарова. Фомина велено было из тюрьмы выпустить и вручить ему сотенный список; Колтовскому объявить, что его действия были самоуправством, а Фомину - что если у него с воеводой «какое дело, и он бы на Федора нам бил челом»[1708]. Итак, даже явное оскорбление воеводы представителем городовой служилой верхушки не сочли в Разрядном приказе заслуживающим наказания. Аналогичный случай произошел в июле - августе 1642 г. Первый воевода кн. П. Г. Ромодановский расписывал дворян и детей боярских по сотням и головам на Кропивне. Пошехонец кн. В. Ф. Шелешпанский не принял сотню из-за того, что это подчиняло его второму воеводе, Ф. Б. Глебову. Ромодановский пытался защитить Глебова и посадил Шелешпанского в «разбойную тюрьму», в Москву же написал, что последний оскорбил и его, не взяв списки в его присутствии: «А которые дворяня ево князь Василья чеснее, и те от меня, холопа твоего, сотни принели»[1709]. Приказ встал на сторону Шелешпанского, и 9 июня Ромодановскому была направлена грамота с выговором за самоуправство: «И будет так, как нам князь Василей Шелешпанской бил челом, а ты ево в тюрьму посадил, что у тебя сотни не взял, и тебе было и для себя самому не управливати, и в тюрьму не сажати, отписать к нам, и наш бы указ прислан о том был, и тебе какая дать оборонь?!»[1710]. Ему указывали, что он не имел права сажать в тюрьму - «сам себе оборонь учинил». И вообще разъяснялось, что всем «городом» пошехонцы подчинены первому воеводе вместе с его товарищем, вторым воеводой, а ни в коем случае не одному второму воеводе. В головы следовало выбирать из дворян и детей боярских «людей добрых и конных», но местную знать не трогать («А Шелешпанские князи нарочитые, люди родословные»), как «отеческих детей, которые люди честные, для товарища и выбирать было не для чево, чтоб в том дворяном оскорбления не было»[1711]. Таким образом утверждались права как целого «города», так и его верхушки, представителей которой сверху вообще советовали не раздражать «выбором» (т.е. назначением) их в сотенные головы[1712]. В июле 1642 г. на службу в Одоев были расписаны дворовые и городовые дети боярские малоярославцы, и среди них представители таких достаточно видных родов, как кн. И. Ю. Ши- хматов, Челищевы, Бобрищевы-Пушкины, Поливановы. Первым воеводой там был кн. В. П. Львов, а вторым - И. И. Загряжский. Малоярославцы били челом о записи их с первым воеводой, так как «с его товарищем» им быть невместно. Они в данном случае отстаивали принцип подчинения первому воеводе, помогающий им оберегать свой более высокий частный статус. Их просьба также была удовлетворена, и кн. Львову приказ послал соответствующую память[1713]. В 1645/46 г. «в полевых городех» дети боярские рязанцы - Лихаревы и другие роды отказались подчиниться второму воеводе И. 3. Ляпунову (племяннику Прокопия Петровича), при первом воеводе В. Б. Шереметеве, и, по свидетельству В. Н. Лихарева, рязанцы были пожалованы, им велено было быть с одним Шереметевым, а с Ляпуновым указали быть детям боярским «меньших статей»[1714]. В августе 1646 г. служилые люди Оскола добились еще большего успеха. Д. И. Репей-Плещеев был назначен осадным воеводой в Оскол, однако между ним и прибывшим туда первым полковым воеводой В. Б. Шереметевым произошел какой-то конфликт, который первый расценил как «недружбу», а второй - как местничество, и пожаловался в Разряд. Ратные люди, с которыми Плещеев должен был идти в сход ко кн. Н. И. Одоевскому, воспользовались конфликтом воевод. Назначенный знаменщиком осколянин К. Васютин сбежал от назначения, причем его поддержали земляки, осколяне сотенные головы П. Злобин, Г. Стрельников, И. Левкин, А. Кутин. Притом первый воевода Шереметев не только «осколяном... ни в чем слушать меня не велел» - жаловался Плещеев, но и советовал Васютину (в присутствии нового своего второго воеводы И. Ляпунова) «ехать к Москве»[1715]. Разряд откликнулся весьма резко - грамотой от 16 октября 1646 г. Плещеева велено было на три дня посадить в тюрьму, причем его провели на глазах всего города под конвоем стрельцов с дубинами - «ослопами», всячески при этом позорили и вместо обычной тюрьмы, помещавшейся, как правило, в башне острога или в отделении приказной палаты, «взяв за руки и за ноги, в то окно в земляную тюрьму к тотарам вкинули»[1716], и продержали на день больше, никого из его сторонников не подпуская к окну. В деле этом нельзя отрицать и влияния личностного фактора. Д. И. Плещеев, похоже, не зря носил прозвище Репей - он испортил отношения не только с В. Б. Шереметевым и осколянами, но и с находившимися там головами московских стрельцов. Разрядный приказ поддержал осколян, Плещеев был отставлен и заменен Г. Б. Нащокиным[1717]. В ноябре - декабре 1646 г. конфликтовали болховичи со вторым воеводой JI. Ф. Наумовым[1718]. 2 декабря JI. Ф. Наумов получил приказ от первого воеводы Белгородского полка кн. Н. И. Одоевского о высылке к нему очередной «трети» служилых людей. 4 декабря он в съезжей избе огласил грамоту и назначил головой И. Д. Апухтина, который хотя и не бил челом, отказываясь, но «отговаривался молодостью». Об этом Наумов отписал

Одоевскому, но решения не переменил. Тогда Апухтин «утек» к себе на двор. Его два раза пытались вернуть, тогда он заявил посланному подьячему, что ему с Наумовым «быть не мочно»[1719]. Наумов трижды посылал на него челобитные, жалуясь, что Апухтин «сын боярской мелкой, быть ему от меня мочна, а только бы, государь, ему Ивану от меня зачем быть не мочна, и он бы бил челом тебе государю на меня... в съезжей избе, а не у себя на дворе отказывал»[1720]. События эти разворачивались на фоне общего неподчинения болховской корпорации воеводе. В ноябре, когда по грамоте из Разряда Наумов должен был выслать к кн. Н. И. Одоевскому «другую осеннюю треть» болховских дворян, болховские пушкари, приехав в Белгород, сообщили, что дворяне «не поехали», к 17 ноября, правда, частично они съехалась, но заявили, что они принадлежат не к той трети, которой пришла очередь, и будут ждать, когда придут от Одоевского их списки[1721]. Пренебрежение по отношению к Наумову проявилось и в том, что Апухтин, видимо, не был наказан, и в том, что на отписке Наумова разрядный дьяк пометил: «Расспросить его, когда он будет в Москве»[1722]. Сведений об удовлетворении жалобы Наумова - а он бил челом о бесчестье и оборони - не имеется, как и о расследовании поведения Апухтина, очевидно, дело замяли с явным преимуществом последнего. Спустя 12 лет, в 1658/59 г., группа дворян из четырех корпораций также отказалась подчиниться второму воеводе. Во время войны с Речью Посполитой в полку стольника кн. Ф. Ф. Куракина находились туляне, каширяне, рязанцы и коломничи. Их сотенные головы считали себя подчиненными непосредственно Куракину, который, как они писали, «.. .посылает нас в походы... за татары и изменники черкасы»[1723]. Однако первый воевода большого полка кн. Г. Г. Ромодановский послал вместе с ними от себя отряд во главе со своим вторым воеводой П. Д. Скуратовым, который таким образом оказывался старшим в полевых условиях и автоматически должен был возглавить командование объединенным полком. Грамоту-протест подписали представители таких родов, как Лихаревы, Крюковы, Наумовы, Каверины, Хотливцовы, Кропотовы, Скорняковы-Писаревы, Мясные, Кон- дыревы и др. «А Петр (Скуратов. - Ю. Э.) многих нас... в отечестве и в чести моложе», - писали они в челобитной. Ввиду того что Приговором 1654 г., разбиравшимся выше, местничество в армии на время военных действий было запрещено, они просили только «наше челобитье записать».

Грамота эта сохранилась в подлиннике, с 15 подписями - рукоприкладствами самих голов или за них и за их роды, причем, что интересно, доставлена в приказ она явно была неофициально: отсутствуют на ней обязательные элементы оформления - адрес на обороте и пометы дьяков Разряда с решением дела. Возможно, что под челобитной долго собирали подписи. Никакого делопроизводства по ней также нет, видимо, дело не получило развития, а может быть, претензии были удовлетворены. Весной 1659 г. мещеряне, уже во главе с Иовом Протасьевым, били челом на Козловского воеводу В. Н. Лихарева. В числе челобитчиков были носители таких известных фамилий, как Свищовы, Вышеславцовы, Москотиньевы, кн. Волховские. Когда Лихарев был направлен вторым воеводой в Тамбов, они нашли поддержку у первого воеводы И. А. Полева, с которым у Лихарева ранее было местничество (сам Полев отрицал связь между этими конфликтами). 5 апреля Полев вручил Лихареву наказ, согласно которому мещеряне подчинялись только первому воеводе, т.е. ему. Лихарев послал челобитную в Разряд, в которой перечислял случаи на всех - и на Полева, и на мещерян. Приказ, видимо, счел аргументы его убедительными, поскольку выслал новые списки служилых людей, согласно которым меще- рянам велено было подчиняться обоим воеводам[1724]. Мещеряне дважды на смотрах -14 мая и 4 июля - громко, «с шумом» протестовали у приказной избы, «лаели» Лихарева и, ободренные тем, что он в свое время проиграл дело с Полевым, даже начали ему угрожать. Некоторые сбежали со службы. Неизвестно, каков был результат дела, приговор не сохранился, но и сведений о наказании истцов тоже нет. Сам Лихарев утверждал, что «мещеряне бывали с моею братьею... а били челом они на Дениса Тургенева, и ваша государская милость была к Денису, на них оборонь»[1725]. Подтверждение «впред из городов лутчим людем» быть с первым воеводой дано было и в 1663 г. в связи с делом, возникшим между Г. К. Шишковым и кн. С. И. Львовым. Шишков был послан для сыска о мародерстве отряда И. Суморокова в Опочке, но отказался от поручения из-за формулировки полученного наказа, в котором начальник Суморокова боярин кн. Б. А. Репнин был написан «с товарищи». Г. К. Шишков, таким образом, оказывался в подчинении и второму воеводе, кн. С. П. Львову, чего не мог допустить и бил на последнего челом. В челобитье он писал, что «исстари мы, холопи твои, от прародителей своих за многие лета людишка родословные, а с ним, князь Семеном, и с родители ево я... и родители наши не бывали»[1726]. Шишков ссылался на свое невершенное дело с кн. Ю. И. Шаховским, пытаясь на этом основании представить себя и свой род безусловно «разрядными людьми». В ответ кн. Львов жаловался, что Шишков его и его родителей в присутствии начальных людей Новгородского полка «лаял и бесчестил, и называл... людишками худыми и непородными, хуже себя»[1727]. Шишкова было велено наказать за непослушание и за то, что в формулировке наказа к Репнину «с товарищи» мест нет, но претензии его были удовлетворены.

Не вполне ясен случай, когда против второго воеводы заместничали не городовые, а столичные корпорации. В начале сентября 1637 г. стоявший на Туле первый воевода кн. И. Н. Хованский бил челом об отпуске по болезни. 9 сентября в Тулу прибыл его второй воевода И. Я. Вельяминов, которому велено было передать списки. На следующий день они вместе проводили смотр Большого полка, состоявшего из московских чинов - стряпчих, московских дворян, жильцов - и городовых дворян - тулян, каширян, козлич, тарушан, серпуховичей. На смотре чины трех указанных статей государева двора били челом кн. Хованскому, что не хотят подчиняться Вельяминову, и передали ему челобитную, которую он со своей отпиской отправил в Москву. Но 11 сентября из Разряда пришел наказ - отдать списки Вельяминову. Когда Хованский объявил об этом у Тульской приказной избы, разгорелся скандал, Вельяминову угрожали убийством, кричали, что он воеводство «купил», избили его слуг. 18 сентября Вельяминов объявил смотр, на который явилось только два жильца, причем за это были избиты своими товарищами. Жилец Д. И. Кутузов прямо предупредил кн. Хованского, что Вельяминова собираются «убить миром». Князь в таких условиях побоялся уехать, поскольку уже начинались осенние татарские набеги на пограничные крепости по засечной черте (16 сентября уже осаждали Яблонов), а стряпчие и другие чины к смотру не пошли[1728]. 22 сентября Вельяминов опять писал в Москву, что на новый назначенный им смотр 18 сентября не пришли уже не только московские чины, но и «дворяне ж и дети боярские каширяне, козличи, торушане, серпуховичи», а явились только три жильца и туляне[1729]. Члены государева двора в своей челобитной жаловались, что подчинены не только Хованскому, но и Вельяминову, а «преже... сево не токма что твой Государев двор, и из городов дворяня, выбор и дворовые, с меньшими воеводами не бывали, а были везде з большими бояры и воеводы, а с меньшими, государь, воеводы бывали по твоему государеву указу из городов дворяне и дети боярские с меньших статей»[1730]. Отказались они в большинстве и от должностей есаулов и сотников, принудив вернуть назначения и тех, кто согласился. В результате Вельяминов не смог собрать отряд, достаточный для «похода» - выдвижения вперед на Поле в связи с вестями о набеге[1731]. К бойкоту Вельяминова присоединились и воеводы, стоявшие со своими отрядами служилых людей на Дедилове и Кропивне. Когда Вельяминов 20 сентября предписал идти в сход к Туле, то сделал это от имени первого воеводы, кн. И. Н. Хованского. Однако ни кн. И. И. Лобанов-Ростовский с Дедилова, ни кн. А. И. Солнцев-Засекин с Крапивны на соединение к нему не пошли и не выполнили наказ о сборе по уезду тулян, каширян, козличей, торушан, серпуховичей и оболенцев «первой половины». Видимо, воеводы и корпорации действовали совместно. Второго воеводу не удостоили даже отписки, а на словах, через посланного, князья Лобанов-Ростовский и Солнцев-Засекин велели передать, что «князь Иван де Хованской поехал де к Москве, им с ним сходитца далеко»[1732] - образец весьма тонкой ироничной издевки. Уже 26 сентября в Тулу прислан был новый первый воевода, кн. Ф. А. Телятевский, чем дело и завершилось[1733]. Таким образом, низшие чины государева двора объединялись в случае нужды с верхушкой «служилого города» для защиты своих прав. К их альянсу могли примкнуть и полковые воеводы, заинтересованные в хороших отношениях с дворянскими корпорациями, находившимися под их началом.

Местничество городовых корпораций можно рассматривать как один из существенных элементов взаимодействия и внутри социальной группы, и социальной группы с государством. Костяк воинских сил и хозяйства страны - провинциальное дворянство, находясь на своей, жестко определенной для нее иерархической ступени, хорошо осознавало свои права на «честь» и не позволяло нарушать их государственной бюрократии. Показательно, что «служилые города» обычно выигрывали, обороняя свою честь и традиции, а государство предпочитало идти с ними на компромисс. Подобных конфликтов становится меньше ко второй половине века, когда дворянское ополчение постепенно утрачивает свое значение в вооруженных силах страны.

<< | >>
Источник: Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв. / Юрий Эскин - М.: Квадрига. - 512 с.. 2009

Еще по теме Местничество городовых дворян со вторым воеводой:

  1. Проверка в Разряде дел по документам архивов других приказов
  2. Родовые архивы местников и их использование в тяжбах и для пополнения Разрядного архива
  3. Заключение
  4. Понятие победы и поражения в конфликте
  5. Победители и побежденные: Местники после Смуты. Истец или ответчик?
  6. Местничество и служебно-политический крах
  7. Глава 4 ДИНАМИКА ПРИСУТСТВИЯ РОДОВЫХ КОРПОРАЦИЙ В «ПРОСТРАНСТВЕ» МЕСТНИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ XVI-XVII ВВ.
  8. «Государев разряд» 1556 г.
  9. Акты общеадминистративной и придворной местнической регламентации «Уложение» о безместии подрынд XVI в.
  10. Безместие в полковых разрядах в эпоху Смуты
  11. Безместие, объявлявшееся в период важных военных кампаний XVII в.
  12. Безместие в «нестандартных» обстоятельствах
  13. Земский приказ
  14. Местничество дьяков на городовом воеводстве
  15. Местнические рекорды приказных бюрократов С.              И. Забороненого и И. И. Баклановского