<<
>>

Местничество и служебно-политический крах

Местничество могло, как известно, стать инструментом в политической борьбе. Однако трудно с уверенностью утверждать, что поражение какого-либо лица в конфликте оказывалось следствием опалы (настоящей или грядущей).

Например, в 1562 г. боярин кн. А. И. Воротынский, с которого частично была снята опала (по нему были взяты поручные записи), заместничал с боярином кн. И. И. Турунтаем-Пронским, сказавшись больным, чтобы не принять назначение ниже его (он должен был стать первым воеводой сторожевого полка, а Пронский - вторым, но в большом полку, т.е. назначен выше). Иван Грозный отправил Воротынскому жесткий выговор: «.. .И ты писал к нам не по делу, и мы о вас сыскивали, и нам то ведомо, что тебе пригоже князь Ивана Пронского быть менши. И ты б, князь Олександра, знал себе меру, и на нашей службе был по нашему наказу...»[471] После этого Воротынский вскоре постригся в монахи[472]. Сложнее история первого и одновременно последнего местничества в жизни А. Ф. Адашева. Знаменитый политический деятель никогда не местничал. Род его не был особо знатным и чиновным: стремительно возвысились из городовых дворян до думных чинов только его отец и он сам. В начале 1560 г. А. Ф. Адашев, окольничий, доселе занимавшийся преимущественно административными и дипломатическими делами, получает военное назначение - четвертым воеводой большого полка кн. И. Ф. Мстиславского. Момент этот принято считать одним из симптомов грядущего краха политического курса правительства «Избранной рады» (вне зависимости от всех историографических построений, касающихся форм существования этого правящего совета)[473], поскольку не удалось предотвратить вступление Речи Посполитой в войну. Правда, Р. Г. Скрынников полагает, что направление в действующую армию кн. А. М. Курбского и А. Ф. Адашева явилось попыткой, и на первых порах удачной, исправить положение - орденские и литовские войска были разбиты[474].
Но царь Иван всячески показывал, что не считает это большим успехом. После взятия Феллина (30 августа 1560 г.) воеводами там остаются И. И. Очин-Плещеев, О. В. Полев, Р. В. Алферьев. Царь велит заменить Плещеева Адашевым, и тогда второй воевода, О. В. Полев, бьет на окольничего челом: «И Осип Полев на Олексея Одашева посылал государю бить челом, что ему менши Алексея быть... невместно. И государь велел Алексею Одашеву быть в Юрьеве Ливонском, а Осипу Полеву велел быть в Вильяне, да с ним Роману Олферьеву, да ноугородцу Григорью Онсимову[475]. Вместе с большинством исследователей Р. Г. Скрынников рассматривает это решение как проигрыш, явившийся следствием или преддверием опалы, указывая на то, что Полев доселе не имел ни думного чина, ни воеводских должностей[476]. Последнее утверждение неточно: О. В. Полев в 1654 и 1658 гг. был сначала четвертым, а потом третьим воеводой в новопостроенных Чебоксарах[477], а по данным его семьи даже получил невместную грамоту на Ф. И. Салтыкова от 11 февраля 1554 г.; в Разрядном приказе грамоту проверяли, факт этого конфликта не подтвердили, но отметили, что О. В. Полев действительно был наместником в Брянске, а Салтыков - в Новгороде-Северском[478]. Формально поражения не было, так как Адашев получил далеко не низшее назначение, к тому же в Юрьев, город значительно более важный, чем Феллин, и, видимо, вторым воеводой к первому - кн. Д. И. Хилкову. В официальных разрядах данные об этом местничестве, как и о последующих мытарствах в Юрьеве уже явно опального Адашева, отсутствуют, а все сведения черпаются авторами из Пространной редакции разрядов, летописей и сочинений Грозного и Курбского. Трудно согласиться с А. И. Филюшкиным, что причиной отправки Адашева первоначально в Феллин был именно проигрыш тяжбы[479]. Если бы Адашев не находился в опале, Полев вряд ли посмел бы бить челом на окольничего и сына боярина. Ведь при дворе, во время различных церемоний, пока Алексей Федорович «был во вре- мяни», никто с ним не местничал. Однако назначение в Дерпт трудно, вслед за Скрынниковым, трактовать исключительно как унижение, а то, что кн.
Д. И. Хилков отказался официально принять назначенного к нему товарища и не реагировал на его челобитья[480], свидетельствует о его естественной реакции на события, происходившие в это время в Москве. Там в сентябре 1560 г. состоялся судебный процесс, на котором Адашев и Сильвестр были официально заочно осуждены как изменники и «чаровники», вредившие здоровью только что умершей царицы[481]. Хилков, конечно же уведомленный о московском «соборище» (по горько-ироническому определению Курбского), как и положено российскому администратору всех времен, всецело зависящему от центральной власти, смертельно боялся не только поручать что-либо, но даже и общаться с назначенным к нему уже «зачумленным» вельможей, тем более что приговора, конкретизировавшего наказание, не последовало. Был ли Адашев воеводой арестован, точно неизвестно, а при каких обстоятельствах вскоре неожиданно умер - не знал, возможно, и сам Иван IV, судя по тому, что посылал в Юрьев следственную комиссию[482].

А.              П. Павлов в своей монографии разворачивает убедительную картину местнических методов борьбы Бориса Годунова с политическими противниками и возвышения сторонников. Так, активный сторонник Бориса кн. Ф. А. Ноготков-Оболенский в 1600 г. добивается пересмотра и «вершения» своего дела 1597 г. с П. Н. Шереметевым и «учиняется» выше его шестью местами[483]; в 1600 г. он же добивается суда (правда, не вершенного) с кн. А. И. Шуйским[484]. Того же кн. Ф. А. Ноготкова, завершая его дело с Ф. Н. Романовым 1598 г., признают «местами больше» не только нынешнего поколения Романовых, но и их деда, Романа Юрьевича, тестя Ивана Грозного, что вообще ослабляло позиции всего рода в возможной борьбе за престол[485]. 1 апреля 1599 г. боярин кн. Ф. И. Хворостинин, четвертый за царским столом, бил челом на третьего, А. Н. Романова[486]. Местничества против Романовых и их родни и сторонников 1596-1599 гг. стали преддверием их опалы 1600 г. В 1596 г. их родственник, боярин кн. И. В. Сицкий, выиграл дело у М.

М. Кривого и М. Г. Салтыковых[487]. В ноябре 1598 г. Салтыковы попытались взять реванш (дело не было окончено), но Сицкого отправили к тому времени на воеводство в Астрахань, где в конце лета 1599 г. он по сути потерпел поражение от своего второго воеводы О. Т. Плещеева, получившего невместную грамоту[488]. Пострадали местнически и другие родственники Никитичей, кн. Черкасские. Боярин кн. Б. К. Черкасский в апреле 1599 г. проиграл дело своему младшему родственнику, боярину В. К. Черкасскому, бившему на него челом, причем был вынужден подчиниться под угрозой со стороны боярской комиссии лишить его жалованья[489]. Правда, В. К. Черкасский в мае 1600 г. тоже не избежал конфликта с кн. Ф. А. Ноготковым[490]. Местничество И. М. Меньшого и JI. М. Пушкиных с родственником Годуновых кн. А. В. Елецким привело, по некоторым данным, к их опале[491].

По окончании Смуты прежний местнический порядок восстанавливался, однако, как нами уже замечалось, продолжался конфликт между «вынесенными наверх» в период гражданской войны родами и личностями (т.е. получившими думные и придворные чины от различных правительств с 1605 по 1611 г.) и родами, члены которых вошли в правительственный круг после 1613 г., все больше принимал местнический характер. Примером может служить дело стольника И. И. Чепчюгова. 18 сентября 1613 г. на приеме персидского посла велено было быть в рындах в следующем порядке: I и II - кн. В. С. и Ф. С. Куракины, III и IV - кн. А. Ф. Литвинов- Масальский и И. И. Чепчюгов. Двое последних осмелились (несмотря на то, что речь шла о несравнимых с ними по родовитости князьях Куракиных) отказаться - кн. Масальский «схоронился», а Чепчюгов сказался больным.

Государь «ожидал их многое время», Масальского, видимо, сразу не нашли[492]. Третьим рындой назначили кн. В. Г. Большого Ромодановского, а четвертым по-прежнему велено было быть Чепчюгову, которого освидетельствовали и признали здоровым. Тогда последний бил челом уже на Ромодановского. За последнего вступился уже сам кн.

Д. М. Пожарский, как его знатный однородец: он отметил, что незнатные Чепчюговы «вынесены» были наверх по свойству со Щелкаловыми[493]. П. Г. Любомиров подробно освещает карьеру отца Чепчюгова, Ивана Никифоровича: свойственник Щелкаловых, уже при царе Борисе он в московских дворянах, с высоким окладом; жена Василия Шуйского - его дальняя родственница, что позволяет ему находиться при дворе; сын его уже стольник; «перелетали» они и под Смоленск к Сигизмунду, где в 1611 г. И. Н. Чепчюгов стал ясельничим; однако, вовремя оказавшись в Ярославле, примкнули ко II Ополчению. После смерти отца сын, видимо, переоценил свои возможности: П. Г. Любомиров полагал, что именно это местничество разрушило его карьеру - его нет уже в Боярской книге 1627 г., и в разрядах после этих событий он больше не встречается[494].

Приведенные примеры, число которых можно множить и дальше, показывают, что местничество имело непосредственное влияние на дальнейшую судьбу его участников, и, хотя до ситуаций, подобных приведенным выше, дело чаще всего не доходило, наша статистика показывает, что из указанных нами 95 случаев за 1613-1623 гг., которые мы выбрали, 50 случаев свидетельствуют о том, что выигравший двигается по службе с большей скоростью, чем проигравший, его земельный и денежный оклады также растут быстрее[495]. В то же время проигравшие быстрее двигаются по службе только в 8 бесспорных случаях[496], из которых по крайней мере 3 случая объясняются позднейшей опалой победителя, не связанной с данным делом[497]. Местнический конфликт, как мы видим, являлся и одним из способов борьбы политических группировок, а его исход мог иметь важные последствия, изменяя расстановку сил при дворе.

<< | >>
Источник: Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв. / Юрий Эскин - М.: Квадрига. - 512 с.. 2009

Еще по теме Местничество и служебно-политический крах:

  1. 2. ВОЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО
  2. Местничество и служебно-политический крах
  3. Глава9 МЕСТНИЧЕСТВО КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ