<<
>>

Мое знакомство со станичной громадой

В раннем детском возрасте память обыкновенно с особой силой и на долгое время удерживает те образы и соединенные с ними действия, которые почему либо поразили или, по закону ассоциации, часто поражали детскую восприимчивость.

Я и сейчас вижу фигуру Явтуха в те моменты, когда он «тягав копиці до купи». Я вижу, как он заботливо охватывает копну сена снизу бечевкою, прикрепленною к ярму с волами, как став у волов с кнутом в руке, еще раз окидывал копну взглядом и меня, чтобы я не слетел с вершины копны, на которую он посадил меня, как он кричал на волов «гей!» и как движется подо мной копна, а я, весь охваченный чувством удовольствия, еду на копне, вцепившись руками в сено. Точно так же мне живо представляется фигура идиотки Дурной Катерины, когда я вспомню импровизированную ее щедривку: «ой, діждали та святої кишки» и часто мы с братом просили Катерину «заспівать нам щедрівку», что Катерина всегда охотно по просьбе исполняла, но сама для себя не пела «щедрівки до Різдва».

Коллективы же, основанные на взаимоотношениях между людьми, долго не поддавались пониманию моей детской головы, и еще

дольше ускользали от моего детского мышления те деяния, которые в них совершались. Таким коллективом была именно громада родной станицы. Для моего детского ума было непосильно понимание ни того, что представляло собой это большое собрание старых и возмужалых людей, ни значение их разговоров и горячих речей в жизни населения станицы. В раннем детстве я совершенно не находил никакого различия между случайно собравшейся толпой на улице возле лавки или кабака и сходом во дворе станичного правления представителей общества или громады. Тогда понятие громады не выходило у меня из той общей формулы, которую я, как попугай, наизусть заучил несколько лет спустя в грамматике Востокова, как пример имени существительного собирательного: «толпа - множество народа». Только впоследствии я освоился, как следует, с понятием о громаде и потом уже постепенно улавливал характер и значение ее деятельности для населения станицы Новодеревянковской. В моей детской жизни был, следовательно, момент первого знакомства с громадой родной станицы и было потом постепенное длительное знакомство с этим сложным и полным интереса для окрепших умственно людей коллективом. Я хорошо помню дату первого момента в моем знакомстве со станичною громадою, так как дата эта совпала с очень знаменательным для всей Деревянковки, своего рода, историческим событием, а лично для меня она вызвала в моей голове и представление о воюющих народах.

Очень памятным остался у меня один из дней 1855 года, когда мне было шесть лет. Как-то утром, напившись с молоком и мягким хлебом чаю, отправился я в самом благодушном настроении в сарай, в котором находился мой верховой конь. Вечером накануне мне удалось достать большую и толстую камышину, какой у меня никогда еще не было. Эту камышину нужно было превратить в верхового казачьего коня, так как мой старый конь был более низких качеств и в достаточной степени изъездился. Я снял узду - толстую суровую нитку, с старика, прорезал в камышине две, одну против другой с противоположных сторон, дырочки, продел через них узду и породистый скакун был готов. Немедленно я сел на него верхом и выехал во двор, чтобы попробовать, насколько была смирна и податлива под верхом молодая лошадь.

В то время я был настроен очень воинственно и мечтал о битвах не только с черкесами, но с турками, англичанами, французами, которые, как это известно было станичному правлению, а на другой день и всей станице, напали на Севастополь в Крыму, где были и воевали с ними и наши черноморские пластуны.

И вот в тот момент, когда мой верховой конь, как необученный еще верховой езде неук, должен был бить задом и передом и становиться на дыбы, в воздухе пронесся глухой, но сильный гул. Я взглянул на небо, но там не было ни единого облачка. Это был не гром. Гул повторился. Раскаты каких-то отдаленных, неясных, но мощных звуков не прерывались, и не то вырывались из-под земли, не то слались по ней, с гулом долетая в нашу станицу. Что-то творилось внезапное и зловещее.

В это время вошла мать на крыльцо и, спустившись с него, быстро направилась к забору от площади. Из кухни выскочила Оксана; по улице спешили казаки. За ними неслась целая вереница мальчишек. -

Що це таке, матушко? - с тревогою спросила Оксана мою

мать. -

Це, Оксано, - заговорила мать, - англичани, або хранцузи, мабуть, из орудій стріляют в город Ейськ. -

Ой, лишенько! - воскликнула Оксана. - Та це ж як англичани або хранцузи візьмуть Ейськ, то і до нас доберуться. Треба, матушко, тікать. -

Куда? - отрывисто спросила мать.

Оксана оторопела и не знала, что сказать. Но потом, воодушевившись, быстро заговорила: «Як що никуди тікать, так треба биться. Я сама тому англичанину чи хранцузові кишки випустю, як попадеться мені в руки!»

Слыша храбрые и решительные слова Оксаны, я не только не воодушевился так, как Оксана, но растерялся и опешил. Я даже забыл, что намерен был делать и не помню теперь, что сталось с моим брошенным скакуном. Кажется, он так и остался камышинкой, не испытав удовольствия быть казачьим конем. Что-то жгучее и неприятное точно поползло внутрь меня, через занывшую грудь и так сдавило горло, что я едва удержался, чтобы не расплакаться. Несмотря на весь свой недавний задор биться разом с турком, англичанином и французом, я просто побежал к матери, как к единственному спасению в этом случае.

Не помню, был ли я тогда посвящен Костюком в близкие отношения черноморцев с песиголовцами, но англичане и французы были для меня все одно, что черкесы. Раз они воевали, то они были такими же, если не хлеще, головорезами, как и черкесы и, подобно черкесам, убивали, грабили и должны были забирать нас в плен. Последнее и заставило меня бросить своего лучшего коня и удрать под защиту матери. -

Маменька! - обратился я к матери. - Французи і англичани візьмут нас в плін, як прийдуть в Деревянківку? -

На що ми їм здались? - озадачила меня мать. -

А черкеси беруть же в плін? - заметил я. -

Так то ж черкеси! - снова озадачила меня мать. -

Які ж ті французи та англичани? Вони ж воюють. Хиба вони не такі, як черкеси? - продолжал я расспрашивать мать. -

Не такі, - объяснила мне мать, - вони дітей та жінок не беруть в плін.

Я ожил и у меня мелькнула даже предательская мысль: «добре було б, як би вони прийшли в Деревянківку, отоді і я подивився б на них». Я с любопытством стал приглядываться к тому, что происходило на площади и на улицах. Повсюду виднелись люди. Везде заметно было движение, как в праздничные дни, но в нем явно проглядывала какая-то суета и замешательство. Многие сразу догадались и поняли также, как мать, откуда несся гул и отчего он происходил, потому что станичное правление заранее было оповещено властями, что в Азовское море из Черного прошла часть английской эскадры и в таких местах, как Тамань, Темрюк и Ейск, где находились небольшие казачьи военные части, возможны или высадки десанта, или бомбардировка с моря. Но еще больше было таких, которые, подобно мне, опешили и плохо разбирались в том, как воюют англичане и французы - так ли, как черкесы или иначе.

К забору, у которого стоял я с матерью, наблюдая проходящую вперед и взад публику, подошли Одарка Яцунова и Килина Безверха. У обоих мужья были на службе в прикубанских кордонах, а дома остались они одни с детьми. Обе они жили бедно, но Одарка была значительно беднее, чем Килина. Поздоровавшись с матерью, они остановились у забора, продолжая не то разговаривать, не то спорить друг с другом. -

Ну, як же мені тікать? Ти подумай тільки, куди я діну своїх гусяточок? - говорила Килина. - Їх же в мене аж шістьнадцятеро і стара гуска. Та такі ж гарні, такі гарні та утішні, неначе, як малі діти, пищать чи балакають по-гусиному «пі-пі-пі», або «ті-ті-ті», а стара гуска - сказано та мати - кричить: «кгел, кгел, кгел!», а там свої діти, та корова, та бузівок, та мішки з борошном, та воли з возом. -

Еге! - перебила бойкая Одарка Килину. - Як би у мене був віз з волами, то чого б гиря і плакала! Я все с собою забрала б на віз та й повезла б. -

Так то і забереш усе!... - сомневалась Килина. -

I забрала б! - тараторила Одарка. - Чого більше та нужніше, те на віз поклала б, корову і бузівків до воза привязала б, дітей на віз посадила б, дала б їм мисочки та чашечки в руки - нате, грайтесь собі, та не побийте! -

А гусяточка? - перебила Килина Одарку. - Їх же в мене аж шістьнадцятеро! -

У тебе ж сапет є, - напомнила Одарка Килине. - Поставь сапет на віз, та й кинь туди гуску с гусенятами. -

Так сапет у мене з пшеницею. Як же ти гуску с гусинятами туди кинеш - всю пшеницю перепакостять, - возражала Одарка Ки- лине. -

Як?! - с иронией переспросила Одарка. - Висиплю, або пересиплю пшеницю та в пустий гуску с гусенятами вкину, а на спід під них ще що-небудь положу! -

От тобі й на! - только и нашлась сказать Килина. -

Ну, як хочеш, - решительно заявила Одарка. - Твое діло. А я, матушко, - обратилась она уже к моей матери, - од англичан утечу. По переду корову пущу, до хвоста їй телятко привяжу, рядом свиню пожену, - вона у мене слухняна, - на повозочку, що зробив на кордоні Трохим Ониську, положу молодого півника та курочку з путаними ногами, та всякий там хабур-чабур, дам у руки Ониську - вези, сину! и повезе. Йому вже сьомий годочок пійшов. А собі мішок за спину та торбу з хлібом то що на груди - і гайда в дорогу! Нехай тоді англичанка доганяє мене.

Мать, улыбаясь, уговаривала решительную Одарку: «Та ти, Одар- ко, не спіши, а то поспішишь - людей, кажуть, насмішиш. Може французи та англичане і не заглянуть до нас в Деревянківку. Ти ж подумай таки, що їм у нас робить?» -

Та й може! - закричали в один голос Килина и Одарка, точно моя мать глаза им открыла.

Сцены в этом роде несомненно происходили и в других местах станицы. Несколько лет подряд деревянковцы вспоминали смешные и забавные случаи и приключения. Поэтому рассказы о бомбардировке Ейска были в станице памятны всем, кто их слышал. У меня многое из этих рассказов и подробностей совершенно испарилось из головы. Но высмеивание Килины, горевавшей о том, что во время ненужного бегства из станицы она не в силах была спасти гусяточек, которых было «аж шістнадцятеро», хорошо мне помнится, точно так же, как и пережитое лично мной кошмарное ощущение от слышанных в первый раз раскатистых выстрелов из пушки.

В то время, когда спор Килины с Одаркою прервали, из станичного правления мимо нас проходил станичный судья Иван Степанович Москаленко и, когда поравнявшись с нами, он поздоровался с матерью, то мать обратилась к нему с вопросом: «Що ж ми будемо тепер робить? Що ви, Іван Степанович, надумали там?»

- Поки мало чого. Станичний отаман аж у Старощербинівці, - ответил судья. - Нюхає там табак та прислухається, як англичанин из орудій пале. - не утерпел весельчак-судья, чтобы не подтрунить над привычкой атамана часто нюхать табак. - Я на цей тиждень черговий. От за отамана я и послав махових за станицю на ріжні шляхи - на Ейськ, на Новощербинівку, на Комишувату, щоб питали вони проїзжа- ючих, хто і що знає про той переполох, який англичанин зробив, а на послі обіда заказав збор громади, бо тепер дуже мало народу, може, до обіда більше з степу приїде. От і все.

И судья Москаленко отправился дальше.

Я привожу все эти подробности, чтобы резче подчеркнуть ими точность установленной очень важной для меня даты. Меня заинтересовал назначенный судьею на после обеда созыв громады. В ту пору все взрослые деревянковцы делились мною на старых и молодых, ролей же их и значения в делах станицы, даже станичного атамана, я не понимал, а понятия «общество», «громада» были для меня запечатанными семью печатями словами. В день бомбардировки города Ейска в моей голове в первый раз зашевелились некоторые представления о том, что в станице есть громада и что это нечто важное.

В летнюю пору сходы громады происходили обыкновенно во дворе станичного правления, возле сарая, в котором стояли почтовые тарантасы, сани, тачки, дроги и хранились лестницы, багры и другие принадлежности пожарного обоза. Наш двор отделялся от двора станичного правления забором в четыре доски, прибитыми гвоздями к столбам, закопанным в землю. Вот у этого дощатого забора я садился на землю и следил за тем, что происходило на сборе громады. В первый раз я сел у четырех досок при сборе той громады, которую собрал судья Москаленко в день бомбардировки города Ейска. Это и была для меня, безусловно, точная дата моего первого знакомства с громадой родной станицы.

Как предполагал судья Москаленко, сход громады был очень малочисленный, казалось, не более двадцати человек. Большинство представителей станицы были вне ее, в царинах и на степи, и к обеду немногие приехали домой. На сходе было тихо и чинно. Судья Москаленко сообщил сходу, что по всем шляхам, где ездят люди, он разослал маховых для расспросов и особого нарочного отправил к станичному атаману в станицу Старощербиновскую. Все это знал уже сход, знал и я. После этого судья спросил, что же необходимо сделать на случай прихода в Деревянковку неприятелей? Раздалось несколько голосов о немедленном созыве всех, кто умеет стрелять и у кого есть оружие и биться, чтобы дать неприятелю отпор. И это было мне понятно. Биться так биться. Дальше я уже с трудом уловил смысл сказанного судьею, но был встревожен. -

Що ж воно з того вийде, - заговорил судья, - нехай у нас набереться в станиці сотня, або дві козаків, а англичан надвинет тысяча, або дві; привезуть вони з собою хоч одну орудію з тих, що ми чули сьогодня, як вони за тридцять верстов од нас балакали, та як ударять из неї по нашій сотні, то не тільки козаків побьють, та людей зачеплять, а і хати порозвалюють и дошки потрощать. -

Наших мало, - мелькнуло у меня в голове.

Доводы судьи были, видимо, настолько сильны и основательны, что сторонники вооруженной борьбы с англичанами сразу замолчали, а через несколько минут громада решила подождать станичного атамана с вестями, чтобы тогда обсудить, что и как предпринять.

Не скажу однако, чтобы этот первый сход громады произвел на меня сильное впечатление, но в голове засела мысль о том, что сход громады решает воевать или не воевать с англичанами, и о роли громады получилось несколько преувеличенное представление. Этого было достаточно, чтобы заинтересовать меня громадой, о которой раньше я не имел никаких представлений, смешивая ее с толпою зевак у лавок или с шумящей публикой у кабака. Предусмотрительность громады вполне оправдалась. Рано утром станичный атаман был уже дома, в станице. Он привез вполне достоверные сведения о том, что хотя англичане и стреляли по городу Ейску, но «мало пошкодили» - попали одним зарядом в церковь, разбили одну или две хаты и какой-то сарай в рыбном заводе. Когда же ейский городничий выкинул флаг, что город «мирный» и не воюет, то в город приехал на шлюпке сам английский адмирал с офицерами, который ездил в городе на пролетке вдвоем с городничим и даже хвалил ейских купцов и мещан за то, что они хотят торговать с англичанами.

И сразу станица успокоилась, а я по-прежнему завел верхового коня и даже камышевое оружие, мечтая о войне с черкесами и не думая о войне с французами или англичанами, так как мне прекрасно были известны верховой конь, ружье, сабля, кинжал и пика, а о военных кораблях и пушках на них я не имел буквально никаких представлений. Тем не менее, с тех пор я стал усердным поклонником сходов громады и, когда во дворе станичного правления она собиралась, я непременно находился на своем посту, сидя рядом с громадою по другую сторону забора в четыре доски. Не всегда и с перерывами, но в течение всех детских своих годов в то время, когда я жил дома в станице, а также летом во время каникул, в рождественские и пасхальные святки, когда я приезжал домой из Екатеринодара, я неизменно нес, так сказать, добровольную, хотя и не всегда понятную для меня, службу при станичной громаде.

Многого, что происходило на сходе Новодеревянковской громады, я не видел и не слышал, еще более перезабыл и выпустил из виду, но отдельные эпизоды из деятельности громады остались памятными навсегда не в деталях, разумеется, деяний громады, а в сути и характере фактов, питавших мою детскую восприимчивость и интересы дела, понимаемые по мере того, как приходил я в возраст.

Лишь постепенно научился я понимать, что происходило на сходах громады. В первое время меня несколько смущали некоторые фигуры из участников схода, энергично ратовавшие во время прений. Я не всегда понимал, из-за чего горячились люди, готовые, казалось, вцепиться в физиономию друг другу, меня часто смешило, как старики издали грозили кулаками один другому или поднимали угрожающе «ціпок вгору» - и ни разу не дрались; и совсем уж поражали меня случаи, когда двое самых рьяных спорщиков и, казалось, непримиримых врагов, как только прекращались прения и расходилась громада, направлялись, обнявшись друг с другом, прямо в кабак, который находился в углу правленского двора со стороны глухого переулка. Но мало-помалу, ко всему этому я присмотрелся, привык к смущавшим меня раньше фигурам, понял вообще, что угрожающие манеры в спорах - не вызов на драку. И лишь тогда стал понимать общий ход прений и характер принятых решений, когда доступен был моему пониманию предмет, подлежавший обсуждению громады. Все это не сразу далось, но тем интереснее, по мере моего развития и расширения кругозора, становилось.

Таким образом, первое мое знакомство с громадой родной станицы было для меня в начале поверхностным и малопонятным. Мне били в глаза черты внешней на сходах обстановки и чего-то важного и внушительного в рокочущем говоре голосов, раздававшихся на собрании отцов Деревянковки. Но и это было настолько интересно и увлекательно, что я не упускал случая, чтобы не поглазеть на собравшуюся громаду и не прислушаться к голосам оживленных речей участников. Поэтому и тогда, когда я был командиром и увлекался военными предприятиями, я был если не горячим поклонником, то усердным ротозеем, глядевшим и слушавшим разгоряченных станичных ораторов. В свое время ни царина с Явтухом, ни милые забавы с Охтианом, ни поражавшие меня рассказы Костюка, не охлаждали моей охоты быть возле громады во время прений и препирательств на ней. Но во всех случаях этого периода детской жизни, я мало воспринимал того, что питало бы мое мышление и двигало бы развитие интеллекта. Это была, как бы подготовка к тому, что следовало бы понять и к чему надо было приучиться для анализирования. И только тогда, когда я учился в духовном училище в Екатеринодаре и знал уже кто такой был Александр Македонский, а в натуре видел мирных черкесов, приносивших круги черкесского сыра или орехи для продажи, я начал связывать понятие о громаде с понятием мирной жизни и войны с участием в ней казаков. Хотя тогда Александр Македонский был для меня лишь символом пятерки - высшего балла за ответ по истории, но война на камышинках с черкесами потухла в голове, как утренний дым, улетавший из деревянковских хаток в воздух, а громада тянула к себе мое внимание.

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Мое знакомство со станичной громадой:

  1. N° 215 РЕЗОЛЮЦИЯ 1 ПЕТРОПАВЛОВСКОГО УЕЗДНОГО СЪЕЗДА ВОЛОСТНЫХ И СТАНИЧНЫХ РЕВКОМОВ19 ПО ТЕКУЩЕМУ МОМЕНТУ 23 декабря 1919 г.
  2. Мое бегство
  3. Глава XXXIV. «Мое дело»
  4. Глава [XXXV]. Мое дело
  5. Из брошюры «Мое дело». 1917 г. Допрос
  6. ЗНАКОМСТВО С ЛАМРИМОМ: ОСНОВНЫЕ АСПЕКТЫ УЧЕНИЯ
  7. ПРАВИЛА ЗНАКОМСТВА
  8. Артефакты: знакомство с компанией
  9. Знакомство Петра с Антиохом Кантемиром
  10. ОЛЕГ РЯЗАНСКИЙ– ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО
  11. Артефакты: знакомство с компанией Multi Company