Т n4DQ 1 ИСТОРИОГРАФИЯ


Местнические конфликты издавна привлекали внимание историков, во-первых, как чуть ли не единственный пример законной возможности оспорить монаршую волю, а во-вторых, как достаточно редкий для средневекового русского общества пример ситуации, в которой раскрывались и документально фиксировались индивидуальные особенности личности, свидетельства, цена которых столь велика ввиду скудности источников подобной информации.
В местнических спорах легко увидеть живых конкретных людей с их гордостью, честолюбием, великодушием, чувствами - дружбы, соперничества, клановых и корпоративных интересов. Историография этого социального института сравнительно обширна, однако число специальных исследовательских работ заметно отстает от количества теоретических построений. Недаром С. О. Шмидт заметил, что «вопрос о происхождении местничества очень сложен и к тому же опутан историографическими наслоениями»[3]. Выделяется обширностью историо-графическая часть труда А. И. Маркевича; лаконичный, но емкий обзор дает А. Н. Савин; историографии раннего местничества уделил внимание А. А. Зимин, капитально проанализировал всю историографию, накопившуюся к началу 1960-х гг., С. О. Шмидт. Солидные обзоры литературы имеются в диссертационных работах Ю. Н. Мельникова и П. В. Седова, а также в монографиях Н. Коллманн и А. Береловича[4]. Наш историографический обзор хронологически ограничивается трудами и концепциями «после Маркевича», т.е. с 1890-х гг. по рубеж XX-XXI вв.
Две основные концепции, сформировавшиеся к концу XIX в., удачнее всего вычленил медиевист А. Н. Савин. Первая заключалась в приложении к данному институту взглядов С. М. Соловьева о борьбе родового и государственного начал, развитая А. И. Маркевичем, по мнению которого это сугубо российский институт, не сходный с какими-либо формами протестов аристократии Запада, своеобразное средство подчинить родовой дух правительственной воле. Вторая концепция видела в местничестве форму самозащиты служилой знати от произвола сверху, в результате каковой знать эта и стала правящим классом[5]. Столь противоположные концепции, однако, объединяла одна идея, в которой проявлялось мировоззрение их авторов - историков второй половины XIX - начала XX в. Люди своего времени, они независимо от своих политических взглядов отражали идеологические установки тогдашнего образованного общества, «естественным состоянием» которого была оппозиция государству. «Легенда о местничестве как о выражении аристократической самодеятельности и институте, ограничивающем власть монарха... зародилась, вероятно, еще в первой половине XVIII в. Желаемое выдавалось за действительное, и некоторые историки оказались в плену этих представлений», - отмечал С. О. Шмидт[6]. Нынешнему историку трудно понять разочарование А. И. Маркевича, когда итогом его многолетних исследований, вылившихся в фундаментальную двухтомную монографию (первая книга которой и сама по себе приобретает характер источника по обилию и полноте использованного и пересказанного в ней материала), стало определение местничества как своего рода Табели о рангах, а вовсе не серьезной политической привилегии господствующего слоя населения - по Маркевичу, это просто «формы известного старшинства, которые хотя и весьма интересны, но имеют весьма немного исторического значения»[7].
Нашему современнику проблемы организации, структуры социальной группы и механизмов ее взаимоотношений с иными звеньями общества представляются не менее важными, чем те истинные или мнимые «крупицы свободы», трудолюбиво разыскивавшиеся исследователями - современниками Маркевича. Столь пренебрежительная оценка Табели о рангах выглядит естественной для автора, жившего в ее уже анахроничных «рамках» и не заметившего, что открытие пред течи подобной системы в предшествующую петровской эпоху - вполне достойное научное достижение.
В оценках автора второй концепции, В. О. Ключевского, сквозит абсолютно аналогичное разочарование: местническая борьба аристократии была проникнута «политической беспечностью», отсутствием «вкуса к власти»; борьба эта одновременно ослабляла и государство, и «сословные силы» аристократии[8]. Еще резче оценки Г. В. Плеханова, отчасти возвратившегося к «родовым» идеям и определявшего местничество как «воспоминание о родовой близости» с династией Калиты: «Спорившие бояре апеллировали к родословцу, а родословец опять напоминал об их родственной связи с владетельным домом», что проигрывало в сравнении с литовскими «панами-радой», основывавшими свою вольность на завоеванных в упорной борьбе политических правах[9].
Историографический обзор изучения местничества после итогового для XIX в. капитального труда А. И. Маркевича можно условно разбить на четыре периода. Первый период, помимо вышеупомянутых концептуальных высказываний Плеханова, можно открыть работами Н. П. Павлова- Сильванского, суждения которого, на наш взгляд, недооценены.
Н. П. Павлов-Сильванский посвятил местничеству солидную часть обзора «Государевы служилые люди» и суммировал наблюдения в своем классическом труде «Феодализм в России»[10]. Хотя Павлову-Сильванскому удалось, по выражению В. Б. Кобрина, «с поразительной находчивостью окрестить соответствующим западноевропейским термином почти каждое явление русского Средневековья»[11], аналога местничеству он не нашел. Это было впоследствии подтверждено таким авторитетом западной медиевистики, как Й. Хейзинга: «В старой доромановской России борьба за первенство у трона развилась до создания прочно установленной системы распределения должностей государственной службы. Подобных форм не знают западные страны Средневековья...»[12] Позднее Н. П. Павловым-
Сильванским была сделана попытка включить этот институт в схему «Московской сословной монархии». По сравнению с первой работой, во многом остававшейся в русле воззрений В. О. Ключевского, автор «Феодализма в России» большее внимание уделяет элементу «суверенности» местнического распорядка, представляя его как «нечто совершенно независимое от воли московского государя»[13], но явно преувеличивает возможности сопротивления аристократа властям. По мысли Павлова- Сильванского, сеньориальный режим - экономико-правовая, сугубо «феодальная» основа «Московской сословной монархии» - должен был иметь какое-либо политическое увенчание. Его роль в данной схеме и была отведена институту местничества, обособлявшему российскую высшую аристократию от низших слоев дворянства. Развивая эти взгляды, но на марксистской основе, М. Н. Покровский со свойственным ему публицистическим остроумием постулировал, что местничество было «своеобразной формой иммунитета» (заметив при этом, что «связь эта до сих пор не была подмечена в русской исторической литературе»)[14], «первой политической гарантией, которую мы встречаем на русской почве». По его мнению, неверны взгляды Ключевского и Костомарова, сходящиеся лишь в одной точке - признания местничества силой, раздроблявшей сословную группу: единство боярства гарантировал именно этот институт, так как, «назначив А, нельзя было не назначить Д, а В - тем более», т.е. местничество было формой политической гарантии, новой в области применения, но старой по типу; все же оно охраняло интересы только семьи, а не класса[15]. В позднейшей марксистской историографии возобладал не такой прямолинейно-вульгаризаторский, но все же достаточно упрощенный вариант концепции Ключевского, хотя он «сформулировал важные выводы практически без обращения к специальной литературе о местничестве»; большинство авторов упоминали местничество только в связи с его «вредностью и реакционной ролью в деле государственной централизации»[16]. Ко второму десятилетию XX в. завершился первый период в историографии местничества, характеризующийся вводом в научный оборот основных источников и формированием основных концепций.
Второй период историографии пришелся на послереволюционные десятилетия. Исследования истории правящих классов были тогда сведены до минимума (в меньшей степени это относилось к буржуазии). Местнические материалы в основном использовались в качестве источника и иллюстрации. Написанные в 1930-1940-е гг. работы С. Б. Веселовского увидели свет только в 1960-е гг. и, соответственно, оказали влияние только на позднейшую историографию. Ничего нового по этому вопросу, видимо ввиду отрезанности от основной источниковой архивной базы, не дала тогда и эмигрантская наука, хотя в ней продолжало существовать направление, занимавшееся дворянством. За тридцатилетие исключение составили три работы, появившиеся с интервалом примерно в 10 лет. Это были статьи А. А. Новосельского (1928 г.) и С. К. Богоявленского (1937 г.), которые ввели в научный оборот материалы о доселе не изучавшемся местничестве иных социальных групп - городового дворянства и дьячества[17]. Кроме того, появилась и до сих пор остающаяся единственной в своем лингвистическом жанре работа Е. А. Василевской[18], посвященная лексике и терминологии местничества.
Третий историографический период можно отнести к началу 1950-х - середине 1960-х гг. Характеризуется он активным накоплением основной источниковой базы-возрождением исследования разрядных книг (В. И. Бугановым и Д. Н. Алыыицем) и планомерным выявлением с дальнейшей публикацией их основных редакций, определенных в работах В. И. Буганова и осуществлявшихся по его проекту[19]. Публикация эта началась уже на исходе указанного нами историографического периода и растянулась на длительный срок, с 1966 по 2003 г.: изданы были «Краткая редакция», два сокращенных типа «Пространной редакции», «Государевы разряды» 1598-1604 и 1637/38 гг., «Подлинники» 1612-1614 гг., так называемая «Пространная редакция»[20].
Плодотворные исследования, основу которых заложил В. И. Буганов, в 1980-2000-е гг. на усовершенствованном методологическом уровне и на базе новооткрытых источников продолжил его ученик Ю. В. Анхимюк. В цикле своих работ о разрядных книгах, изданиях источников и подытожившей исследования монографии он пришел к иным, более обоснованным выводам о системе редакций разрядных книг[21]. В это же время исследуются описи Царского архива (А. А. Зиминым, С. О. Шмидтом)[22], появляются отдельные работы, связанные с местничеством[23], несколько позднее начинается изучение ранних генеалогических источников (М. Е. Бычковой)[24].
Четвертый историографический период связан с возобновлением изучения местничества как такового и начинается с конца 1960-х гг. «Прологом» к нему можно считать публикацию ранее неизвестных работ С. Б. Веселовского, в которых он еще в 1930-1940-е гг. высказал свои взгляды на институт местничества как на «пережиток родового быта», когда «место человека на лестнице чинов... определяется не только происхождением, но и сочетанием служебной годности и служб человека с учетом его родовитости»[25]. Веселовский полагал, что местнический распорядок сложился в Московском княжестве уже к концу
  1. в. и московское боярство поддержало Василия Темного в частности и потому, что приход к власти Юрия Дмитриевича или кого-либо другого разрушил бы его, дав «места» боярам нового князя. Порядок родов и лиц в дружине ограничивал, по его мнению, княжеский произвол, одновременно дисциплинируя и дружинника; в то же время эти обычаи «не мешали подбирать князю нужных людей вообще и для отдельных поручений в частности»[26].

Возобновление современной концепционной традиции связано с работой С. О. Шмидта «Местничество и абсолютизм: постановка вопроса»[27], первый вариант которой вышел в год опубликования вышеуказанного сборника работ С. Б. Веселовского, т.е. началом этого историографического периода можно считать 1964 г. С. О. Шмидт не только заново рассмотрел историографию вопроса и подвел определенные итоги, но и сформулировал собственную концепцию института (которая является, правда, как бы предварительной), его служебно-родового (выделено нами. -Ю.Э.) и политического характера - как «своеобразного компромисса центральной власти с верхушечными группами аристократов». Местничество было не только обороной аристократии от центральной власти, как считал Ключевский, но и для не утвердившейся еще центральной власти обороной от аристократии[28]. В работе был поставлен ряд проблем - как бы целая программа дальнейшего изучения вопроса уже «по направлениям»; 1) изучение источниковой базы и реконструирование местнического архива; 2) местническая идеология и сословное самосознание; 3) природа института, поиск аналогий в западноевропейских и восточных феодальных системах и в византийском наследии; 4) взаимосвязь с этапами развития институтов феодально-абсолютистской государственности в России, с глубинными изменениями в формации; 5) распространение местнических отношений на иные социальные группы; 6) методики дальнейшего исследования применительно к разрабатывавшимся с 1960-х гг. понятиям о знаковых системах, литературном этикете, стереотипах форм общественного поведения. Статья эта и по сей день остается своеобразной сжатой энциклопедией по всем аспектам историографии, источниковедения и историософии местничества, поскольку автор с характерной для него эрудицией охватил весь спектр знаний, возможных по данной проблематике, - от разрядно-родословных сборников до сочинений востоковедов, филологов «семантической» лот- мановской школы и современных западных медиевистов.
Напротив, экскурс в данную проблематику такого крупного специалиста по восточноевропейскому и русскому средневековью, как В. Т. Пашуто, выглядел случайным и малоудачным. Пытаясь «удревнить» институт местничества, возводя его возникновение к домонгольским временам, автор, возможно неосознанно следуя за М. Н. Покровским, характеризовал его как «одно из проявлений иммунитета, защиты феодалом служебных прав и доходов от собратьев по классу»[29]. Вероятно, автору казалось, что благодаря «грековской» схеме русского феодализма его опыт по породнению местничества с международной терминологией будет удачнее, нежели у его предшественника Н. П. Павлова-Сильванского. Приводя примеры из эпохи феодальной раздробленности и оперируя такими понятиями, как «вассал», «сюзерен» и т.д., автор не смог при этом указать ни на одно не «междукняжеское» столкновение, ни на один конфликт между боярами или дружинниками внутри этих социальных групп, аналогичный позднейшему местничеству, приводя в примеры только раздоры князей. Тем самым все построения были обесценены, поскольку так квалифицировать конфликты князей одного дома нельзя, подобно тому как не являются местничеством, скажем, столкновения внутри Дома Калиты, например Василия II Темного с Дмитрием Шемякой.
А.              А. Зимин, изучив ранние источники по истории местничества, пришел к выводу о на первых порах исключительно служилом характере данного института, сформировавшегося на основе военно-служилых должностей у старомосковских бояр, происхождение которых не давало преимущества одному роду перед другим. Только в эпоху «боярского правления», когда служилые князья сравнялись с боярством и включились в систему этих отношений, к «служилому» принципу добавился «родословный», и институт вступил в период расцвета[30]. Взгляд на служилый характер местничества развивался в работах учеников А. А. Зимина - В. Ф. Тиханкиной, выявившей основной корпус местнической документации в царствование Ивана IV применительно к политической борьбе того времени[31], и особенно в ряде статей и диссертации Ю. Н. Мельникова[32]. Обширную по объему и содержательную главу последней автор посвятил природе института местничества, выдвинув теорию «службы по отечеству», как основы российской государственной системы, при которой местничество - регулятор (выделено нами. -Ю. Э.) спорных вопросов, частных случаев, «сбоев» «системы отечества»[33]. Автор полностью отрицает «иммунитетный» характер института, но находит в нем определенные черты вассалитета, впрочем, являющегося отношениями «по вертикали», тогда как местничество - отношениями «по горизонтали»[34]. Менее четко определено понятие «отечество». В одних случаях это «наследственное право на определенное место в служебной иерархии», в других - наследственная часть поместного оклада в противовес «службе», другой части оклада и, наконец, «в широком плане» - служебное положение в иерархии, определенное земельным и денежным жалованьем. Ю. Н. Мельникову принадлежат интересные наблюдения, касающиеся возможной синхронности возникновения, оформления, функционирования и отмирания института местничества и земских соборов[35]; о служебно-финансовой основе этих отношений. На материале, полученном в результате сопоставления боярских списков, полковых росписей и других источников, ему удалось показать определенную взаимозависимость трех элементов системы: места в списке - оклада - местнического столкновения[36]. Если первая идея так и остается предположением, то вторая, как будет видно из нашего исследования, может найти подтверждение на более массовом материале XVII в.
Два исследователя занимались проблемой отмены местничества. Если для М. Я. Волкова, историка, специализировавшегося преимущественно на XVIII столетии, тема эта была эпизодической и рассматривал он данные события в русле подготовки петровских преобразований[37], то П. В. Седов, ученый значительно более молодого поколения, воспринимает период 1670-1680-х гг. - царствование Федора Алексеевича - в качестве самоценной в отечественной истории эпохи, неосуществленной возможности более мягкой альтернативы жесткой петровской модернизации[38]. Исследуя политические события в момент ликвидации местничества, анализируя так называемую «боярскую попытку» - аристократический проект его отмены, П. В. Седов подробно анализирует ситуацию последней трети XVII в., когда институт быстро становится анахронизмом, перестает соответствовать процессам, развивавшимся в Боярской думе, государевом дворе и в целом в правительственном аппарате[39]. Автору удалось также обнаружить ряд неизвестных законодательных актов, подготавливавших «Соборное деяние», раскрыть работу правительства молодого царя по практической отмене местничества, социальная деградация которого к тому времени дошла до конфликтов подьячих[40]. Отметим здесь же источниковедческие и историко-юридические работы по местничеству К. В. Петрова, который предпринял огромную работу по изданию всех сохранившихся описей документов Разрядного приказа за XVII в.[41], включая сведения о несохранившихся местнических делах, а также гипотетическую реконструкцию документального комплекса, который был публично сожжен 12 января 1682 г.[42]
Автором данной работы был составлен хронологический справочник местнических «случаев» и связанных с ним законодательных актов с указанием архивных данных и относительно полной библиографией за XX в.[43] В этот период возрождается публикация подлинных местнических дел, вслед за Ю. Н. Мельниковым три дела издал автор данной работы[44]. С оживлением частных генеалогических исследований мы ожидаем новых любительских публикаций местнических дел, впрочем, вполне возможно, и на хорошем археографическом уровне[45]. В ряде исследований С. П. Мордовиной и Р. Г. Скрынникова сведения о местнических столкновениях рассматриваются уже не только как источник, но и как важный элемент политической жизни в царствование Ивана Грозного, Федора Ивановича, Бориса Годунова[46]. Наиболее тонко проанализированы местнические взаимоотношения в монографии А. П. Павлова[47]. Особо эффективным привлеченный местнический материал оказался для первой части книги - «Боярские политические группировки». Автору удалось убедительно показать, что Годунов виртуозно применял местничество для политической борьбы, создав себе этим способом мощную поддержку в «государевом дворе». «Избегая прямого давления на аристократию, - подытоживает Павлов, - Борис умело использовал в своих интересах сам традиционный механизм служебно-местнических отношений»[48]. Новейшие концептуальные исследования культурологического характера представлены трудами уже неоднократно упомянутого нами К. В. Петрова и JI. А. Черной. Петров начал с изучения вопроса о значении родственных связей в социокультурных представлениях общества, тем самым присоединяясь к представлениям о родовом характере местничества[49]. На материале конца XVI в. автор вычисляет осознававшийся местниками «ареал родовой общности», который простирался, по его подсчетам, до шестой степени родства; за этой гранью «нормы бытового поведения сменялись нормами идеологического поведения»; местнические отношения носили ценностный характер и не зависели от политической ориентации родственников, причем значение родственных связей является одной из характерных черт субкультуры феодалов. В позднейшей, уже источниковедческой работе тот же автор вычленяет в разрядных книгах раннюю форму одного из основных нормативных положений местничества - системы старшинства воевод в разряде[50], предшествовавшей системе, утвержденной Приговором 1550 г. В этюде обобщающего характера К. В. Петров возрождает историко-юридические методы, проанализировав определения местничества в историографии, с целью «найти ему место в правовой системе государства»[51]. Вычленяя два типа определений в историографии (I тип - «право» на занятие должности, родословный счет и т.д., и II тип - «система», «порядок» - совокупность црав и правил назначения), автор полагает, что с юридических позиций местничество можно охарактеризовать как: 1) «общее название способов защиты прав феодалов» и 2) «право на защиту этих прав».
В культурологических работах JI. А. Черной, посвященных развитию самосознания личности XVII-XVIII вв., имеются и экскурсы в институт местничества. JI. А. Черная включает местничество в систему многочисленных «чинов», охвативших в конце XVI - первой половине XVII в. практически все стороны жизни российского общества и государства[52]. Крушение части этой структуры на рубеже веков выразилось в Смуте; восстановление монархии привело к реставрации «чинов» во всех сферах, в том числе к усилению местничества[53]. Формированию местничества способствовала идея богоизбранности государя и понимания государства как пирамиды с вершиной - царем и ступенями, места на которых занимались сообразно с той связью, которая была у предков местника с монархом[54]. Система «огосударствления» человека привела к упрощенной социокультурной установке - честь по достоинству, достоинство по «чину», чин по «породе». С середины XVI в. появляются многочисленные документы, фиксирующие родословно-местнические нормы - родословцы, разрядные книги и др., развертывается местническая борьба. Автор отмечает и восприятие этих норм народным сознанием, весьма часто вполне критическое, что отражается в фольклоре: «По милости царской сам себе Пожарской», «Цветное платье в большое место несет»[55]. Упадок и ликвидация местничества связаны с кризисом норм «чинов», прогрессивного «бесчиния», захватившего со второй половины XVII в. все сферы жизни, вырывавшейся из устаревших структур, в том числе и по причине того, что оно стало бы мешать самодержавию[56], но в социальной сфере феодальный местнический «чин» перерождается в бюрократический, более мощный институт, в котором личность вновь, на ином уровне, заменяется чином в Табели о рангах[57].
19
2*
В зарубежной историографии следует остановиться на трудах американской исследовательницы Н. Шилдс Коллманн, которая с 1970-х гг.
изучает историю правящих групп русского общества XV-XVII вв. Вопроса о соотношении местнической традиции с порядком включения рода в боярскую «правящую элиту» и функционирования в ее рамках она касается уже в своей первой монографии 1987 г.[58] Продолжив изучение русской средневековой аристократии прежде всего в русле исследования ее менталитета, она опубликовала ценную монографию о чести и бесчестье в русском обществе XVI-XVII вв., в которой обширную главу посвятила именно местничеству[59]. Говоря о задачах своего исследования, Н. Коллманн выделяет среди них следующие вопросы: «Ограничивало ли местничество самодержавие? Сохраняло ли оно привилегии элиты в противовес амбициям монархов или, наоборот, было феодальным тормозом на пути развития более рациональных принципов государственной службы?»[60] Исходя из этих вопросов автор и строит свой историографический обзор, сразу же оговаривая, что ответы на них, дававшиеся историками прошедших эпох, отражали общественное сознание своего времени. Если изложение ею взглядов русских авторов (от М. М. Щербатова до историков конца XX в.) не отличается большой оригинальностью (интересны и, на наш взгляд, справедливы оценки суждений А. Е. Преснякова и С. Б. Веселовского, которые, по мысли автора, отчасти вернулись к пониманию русского общества как патриархального, а местничества - как системы родовых связей, имевших для государства позитивный характер), то взгляды таких видных современных русистов, как Энн М. Клеймола и Роберт Крамми (а также их анализ), представляют значительный интерес. По мнению Э. М. Клеймола, автора ряда работ о внутренней политике и правящих группах России XVI в., в том числе о местничестве в эпоху «боярского правления» и при Борисе Годунове, этот институт являлся как бы безопасным для общей политической стабильности механизмом включения в систему власти новых родов[61]. Р Крамми считает, что местничество как явление было связано с переходом Московского государства к новой политической структуре, однако историки явно преувеличивали его значение, поскольку оно стало скорее «психологической компенсацией» аристократии за обязанность пожизненной службы[62]. Сама Н. Коллманн уделяет местничеству большое внимание, считая его очень важным элементом самосознания русского служилого человека. Проведя интересные статистические исследования, автор приходит к выводу, что аристократия использовала этот институт для служебного продвижения, а государи - для управления «элитой». По ее подсчетам, истцы проигрывали суды в 99% случаев, т.е. государство практически никогда своих решений; в 24% случаев истцов удовлетворяли без разбирательства, отставкой от службы или объявлением безместия[63]. Такой существенный вопрос, почему при огромном числе челобитий при назначении так мало тяжб «после службы», автором решается следующим образом: ввиду небольшой вероятности выигрыша дело не возбуждалось, в то время как «запись в разряде», т.е. официальное принятие жалобы и ее фиксация в приказном делопроизводстве могли оставить вопрос открытым и помочь в дальнейших конфликтах. В монографии имеются интересные наблюдения о местнических обычаях, законодательстве и ритуалах. Так, «выдача головой» стала темой отдельного культурологического этюда, предшествовавшего книге[64]. Автор приходит к выводу, что местничество было весьма гибким средством разрешения конфликтов и функционировало как единая личностно-патримониальная система. При этом оно не ограничивалось ролью инструмента управления аристократией со стороны самодержавия, стремившегося препятствовать развитию корпоративных интересов. Отвечая на свой же вопрос, «кому выгодно», Н. Коллманн указывает, что местничество оказывало содействие не тем, кто начинал конфликт, но защищало ответчика, т.е. закрепляло его социальный статус. Местничество, по мысли автора, сплачивало элиту вокруг монарха, в то же время давая возможность выдвижения. «Элита и государство вместе создали эффективный инструмент для разрешения социальных конфликтов, возникавших в ходе строительства империи». Автор рассматривает этот институт «как важнейшую стратегию создания лояльной элиты и ответа на социальные перемены; результатом было сильное и гибкое государство»[65]. Как инструмент власти над аристократической элитой рассматривает местничество польский исследователь В. Пельтц[66].
Новейшее наиболее крупное зарубежное исследование нашей темы - монография французского историка Андре Береловича, название которой переводится как «Иерархия равных. Русская знать при Старом режиме (XVI-XVII вв.)». Под «Старым режимом», видимо по аналогии с термином, определяющим эпоху до Великой французской революции, автор подразумевает допетровскую Россию. Работа посвящена истории правящей элиты России в целом и является, вероятно, первым французским опытом подобного капитального исследования, охватывающего разнообразные стороны жизни русского дворянства, от социально-экономической до мировоззренческой. Солидную часть исследования составляет описание местничества, которое автор рассматривает на широком общеисторическом фоне и, проявляя завидную эрудицию, сопоставляет его с разнообразными системами и практиками иерархий средневекового Востока, Армении, Византии и т.д.[67] Будучи весьма сведующим и в современной российской историографии, автор придерживается верного взгляда на этот институт, как на один из краеугольных для понимания жизни и социального поведения знати[68]. Поясняя, что в данном случае действующими силами при дворе являлись не лица, а роды и личность не воспринималась в качестве «самодостаточного целого», Берелович объясняет понятие «чести», за которую борется местник, как «коллективный капитал престижа», состоящий из заслуг как живых, так и давно умерших членов родового клана, требовавшего от своих членов умения распорядиться этим общим наследством, которое можно было прирастить только царской службой. Автор полагает, что местничество было выгодно и самодержавию, и высшей аристократии - первое могло регулировать иерархию, вторая - защищать свои привилегии от выскочек. Степень традиционности этих взглядов несколько уменьшает попытка найти некие новые теоретические обоснования. По мысли автора, иерархии на Руси были подвластны буквально все сферы жизни, вплоть до числовых последовательностей географически- топографического порядка - крепостей на границе, помещений царского дворца и т.д. Мировосприятие человека, ощущавшего себя частью такой системы и последовательности, давало ему возможность как-то освоить «обширное и пустынное» российское пространство[69]. Таким образом, автор пытается выявить какие-то нетривиальные причины возникновения института местничества, однако за исключением географических масштабов ничего не находит, так что по-прежнему остается непонятным, почему жизнь на огромном, редко заселенном пространстве нуждалась в большем иерархическом упорядочивании, чем жизнь в густонаселенных небольших странах. На наш взгляд, автор недооценивает корпоративный элемент - он полагает, что царь властвовал, причем безраздельно, непосредственно над индивидуумами и что между монархом и подданным не стояла корпорация. Однако исследования корпораций - государева двора, городовых дворян (служилого города), верхушки посада (гости и т.д.) показывают ограниченность подобных выводов. Взгляды автора на патримониальный характер отношений монарха и подданных также довольно традиционны для настоящего времени. Заметим, что на многих зарубежных авторов второй половины XX в. оказало влияние социологическое исследование Н. Элиаса «Придворное общество», изучившего разнообразные связи и иерархии преимущественно на примере французского двора второй половины XVII - первой половины XVIII в.[70], но проводившего достаточно широкие обобщения. Данная монография, созданная в 1960-е гг., стала широкодоступной большинству российских историков после издания в России в 2002 г. По мнению Элиаса, основным принципом стратегии власти монарха было «упрочение и закрепление имеющихся различий, противоречий и соперничества между сословными элитами, а в рамках этих элит - и между различными рангами и ступенями в их иерархии статуса и престижа», и эти противоречия и соперничество «составляли одно из основных условий полновластия монарха, называемого “неограниченным” или “абсолютным”»[71].
Итак, несмотря на существенные достижения историографии последних лет, в данной теме остается неразработанным целый ряд проблем - например, пока не полностью удовлетворительны попытки связать институт местничества со служилым землевладением, с бюрократическим аппаратом, не ясны политические аспекты его бытования, до сих пор не охвачен весь корпус источников. Это позволяет автору данной работы внести свой вклад в исследование указанного вопроса, заполняя ряд пробелов, и выступить как с анализом еще не привлеченных источников, так и со своим видением проблемы возникновения и функционирования института местничества.
<< | >>
Источник: Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв. / Юрий Эскин - М.: Квадрига. - 512 с.. 2009

Еще по теме Т n4DQ 1 ИСТОРИОГРАФИЯ:

  1. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ
  2. Глава 1 Историография и источники
  3. Историография
  4. Вернадский Г.В.. Русская историография, 1998
  5. Глава 2 Марксизм и отечественная историография о Востоке
  6. ОЧЕРКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ 1801-1920 гг.
  7. Л. H. Фурсова ИСТОРИОГРАФИЯ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ КАНАДЫ
  8. 1.1. Историография
  9. Марксистская историография
  10. РАЗРАБОТКА ПРОБЛЕМ КУЛЬТУРЫ И ЦИВИЛИЗАЦИИ В ЗАРУБЕЖНОЙ И ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
  11. ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА