<<
>>

Начало «холодной войны»: конфронтация молодых революционеров с «исторически сложившимся» средним классом

Обладатели образовательного символического капитала в первом поколении в любом случае попытались бы легитимировать свой захват политического пространства лозунгами, призывающими к свободе и требующими де мократии; они сделали бы это даже в том случае, если бы смены строя не произошло вообще или если бы она растянулась на десятилетие.
Но тогда они попытались бы утвердиться в лагере собственников политического капитала (в партийном государстве или на административном рынке); одновременно с этим они попробовали бы найти себе место в уже существующем среднем классе, а их лозунги слегка видоизменились бы: «демократический социализм», «суверенный венгерский социализм», «народный социализм» (на худой конец, «национальный государственный социализм»). Конечно, «выдвиженцы» кадаровс- кого периода государственного социализма, большей частью молодые люди, интеллигенты первого поколения из провинциальных семей, хлынувшие в вузы, — после десятилетий этатистской модернизации венгерского общества — заведомо не могли быть «народниками» в том смысле, в каком об этом можно было говорить в начале 1930-х годов или во второй половине 1940-х. Однако одно не оставляет сомнений: они готовились, и все более и более сознательно, к тому, чтобы вломиться в средний класс позднего кадаровского общества, в его управляющую элиту и легитимировать этот взлом идеологией национального (суверенного) и демократического (народного) социализма. Их групповые интересы на этом участке — но не дальше него — совпадали с интересами и направлением движения всего венгерского общества, запряженного государством и империей в одну упряжку. Практически все, кто мог и хотел двигаться, стремились к тому, чтобы обеспечить себе и своей семье или, например, своей организации, своей общественной группе как можно большее пространство для движения в рамках системы. Эту свободу, естественно, нельзя считать политической, поскольку требования политической свободы даже в диссидентских движениях, вступивших в открытую конфронтацию с властью, формулировались как далекая цель.
Ее можно назвать скорее личной свободой, свободой путешествий, потребления, духовной жизни, свободой предпринимательства и зарабатывания денег. Она ограничивалась, в основном, частной сферой, хотя присутствовала и в деловой экономической сфере, а в последнее десятилетие системы все больше распространялась и на уровне гражданского общества. Добавим сюда и то, что венгерское общество с его крепнущим средним классом, в котором росло число тех, кому было что терять, хоть и мечтало о суверенитете, о политической и гражданской свободе, об изобилии товаров, о свободе передвижения, отнюдь не жаждало спонтанной приватизации, безработицы, резкого имущественного неравенства, сокращения системы социального обеспечения или перехода ее в частные руки. Однако радикальную замену номенклатуры, изменения в рамках системы государственного социализма можно было провести только в том случае, если бы вдруг, совершенно неожиданно для всех, в результате краха своих внутренних реформ великий Советский Союз не рухнул бы, а лишь ослаб и стал более прагматичным, если бы его сил хватило лишь на то, чтобы удерживать внутреннюю демократизацию и частичную суверенизацию восточноевропейских социалистических систем в русле финской версии «социализма» или направлять их в сторону «китайской модели» рыночного государственного социализма, воспрепятствовав таким образом смене системы и экономическому и военному вхождению этих стран в другой геополитический блок. Однако с развалом Советского Союза, естественно, развалились, утратив смысл и общественную почву, и все умеренные планы внутреннего рефорхмирования местных систем социалистических государств. Развалились политические и профессиональные планы, интеллигентские утопии и институты взаимодействия, вместе с целой системой связей между различными группами власти и различными интеллигентскими группами. Рухнули про екты: народного национального «демократического социализма», либеральной моральной утопии «антиполитики», долгосрочной программы выстраивания гражданского общества (второе общество, вторая гласность и т.д.), «самоограничивающейся» или «очерченной» революции, «нового общественного договора»; потеряли смысл разнообразные модели «четвертого пути».
Одним словом, все контрпредложения и антиидеи, платформы и программы, которые накануне смены строя довольно хорошо уживались под одним общим знаменателем абстрактного — политически и идеологически плохо артикулируемого в условиях однопартийной системы — неприятия системы. Сами авторы смены системы также плодили множество политических идей и иллюзий, однако суть дела — по крайней мере на первых порах — заключалась в следующем: сдать карты политической игры, заработать политический капитал, а потом конвертировать его в экономический. В начале этой игры молодые реформаторы, интеллектуалы первого поколения без капитала еще не были способны задавать тон в этой игре. У старших (на одно-два поколение) групп средних классов кадаровской системы, определявших ход торгов и гласно или негласно перераспределивших между собой материальные источники, и в мыслях не было включать в этот дележ новых участников, делиться с агрессивными, опасными и, как правило, неимущими новичками. Прежде всего они помешали им занять места в политическом пространстве: все поле — правый и левый края, центр — были уже заняты. Куда ни пойди, новички были обречены на роли второй скрипки, помощников или «олимпийской смены», то есть на долгое терпеливое ожидание и медленное перемалывание муки. Вряд ли их привлекала перспектива заполнить возникший после развала правящей партии вакуум, который образовался на левой стороне социал-демократического поля — отождествляемой в период полного отказа от со циализма и повсеместного распространения либерализма со «старым режимом». Такая добыча не могла воодушевить «неимущих» молодых революционеров, в то время как другого освободившегося поля на то время — в 1991 — 1992 годах — не было. При этом именно левое поле оставалось по-настоящему пустым, только разрозненные и потрепанные в боях отряды партии-правопреемницы скитались по нему в поисках новой идентичности. Не строящие долгосрочных планов молодые собственники оказались правы, не увидев перспективы в занятии левого политического поля, — что подтверждает и такой факт: попробовавшие сделать это новоиспеченные правые и левые социал-демократические партии потерпели на выборах сокрушительное поражение; а после того как главная партия-правопреемница снова окрепла, они и вовсе исчезли с политической палитры.
Левое политическое движение на какое-то время оказалось как бы под карантином. Более того, его считали своего рода резервацией для вымирающих социалистов. Эта политическая резервация напоминала специальный парк для памятников социалистической эпохи, который разбили на окраине Будапешта. Но потребовалась всего пара лет безотрадного правления новых реформаторских партий, и вот заброшенное поле вдруг снова ожило и зацвело: маленькая партия-правопреемница на следующих выборах выступила в роли великана и одержала победу, получив абсолютное большинство в парламенте. Поле, на которое молодые революционеры могли нацеливаться в начале переходного периода, — либеральное и национальное политическое поле — было уже занято. Его занимали обе политические партии существующего среднего класса. Первая — на тот момент еще крупная партия СДС, а вторая — тоже крупная (до своего краха в 1994 году) МДФ. ФИДЕС мог занять их место только в двух случаях: партии господствующего среднего класса либо полнос тью убираются с поля, либо сильно сокращаются в численности. Надо заметить, что сами размеры этих полей и их внутреннее разделение между различными политическими силами постоянно менялось и продолжает меняться до сих пор. Та партия, которая не намерена размениваться на мелочи и нацелена на высшую власть в стране, естественно, не станет бороться за сокращающееся поле. Таким образом, с точки зрения логики достижения власти совершенно рационально объясняется, почему ФИДЕС в 1989—1991 годах не выбрал для себя уменьшающееся в размерах левое социал-демократическое поле, а в 1993— 1994 годах не нацелился на сжимающееся либеральное поле, а наоборот, стал ориентироваться на опустевшее, но большое и способное увеличиваться национальное поле. Либеральное поле с 1993—1994 годов начало сокращаться (на сегодня оно сузилось до 5—10% от общего числа избирателей), а по-прежнему широкое и способное еще более расшириться национальное поле на тот момент было «бесхозным». Расчеты ФИДЕС — судя по успешности их властных устремлений — оказались верными.
Само занятие национального политического поля оказалось делом нетрудным, трудность заключалась в покорении существующего среднего класса кадаровской эпохи, сила которого покоилась на потомственном культурном, политическом и экономическом капитале. В период с 1990 по 1994 год разгорелась решительная борьба, но не борьба между различными политическими направлениями, а борьба экономических интересов за приватизацию собственности, за государственные источники, за обладание теми позициями в государстве, на которых можно — а то и просто полагается — грабить и наживаться. И с этой точки зрения никакого значения не имеет тот факт, что большинство — особенно вначале — не потому и не для того согласилось занять политические посты в парламентарной системе, чтобы включиться в традиционную борьбу за наживу, равно как и в абсолютно новую приватизационную игру «беру—даю». Это неважно потому, что, добившись этих постов, они в той или иной мере коррумпировались, а если не приняли правил этой игры, проявили нерешительность или неловкость, то рано или поздно исчезли с политического горизонта. Размеры веса и влияния во власти (действительный политический капитал) зависят от того, кому какое место удалось отвоевать в основанной на поисках добычи политической системе и как он этим пользуется на радость своей клиентеле. Легитимирующей идеологией перераспределения государственной собственности (на первом этапе, главным образом, крупных промышленных предприятий, сельскохозяйственных кооперативов, государственных хозяйств и банков) был либерализм — в диапазоне от неолиберализма, консервативного либерализма, социал-либерализ- ма до национального либерализма. Если взглянуть на все это с позиций капитала и экономических интересов, надо сказать, что легитимированные либеральной идеологией реальные — зачастую криминальные, но все же не переступающие черту закона («прихватизация по-венгерски») — процессы спонтанной и неспонтанной приватизации опирались на негласный компромисс и настоящие договоренности между тремя, различными по своему происхождению, политическому и экономическому весу, группами среднего класса, в той или иной мере инкорпорированными в кадаровский истеблишмент.
Эти договоренности распространялись на политические-юридические нормы, регулирующие процесс смены системы, но также и на пути и способы получения прав собственности и их легализацию. Естественно, политический союз молодых интеллектуалов, основанный на сходном социальном положении и поколенческой близости, а следовательно, недостаточно жесткий и потому обреченный на распад или радикальное преобразование, с точки зрения позиций культурных капиталов его членов не был и не мог быть однородным. И все же ядро фидесовского политического движения, наиболее целеустремленную, наиболее идеологизированную его часть составляли напористые молодые интеллектуалы первого поколения, выходцы из низов провинциального среднего класса. Остальные участники этого движения, присоединившиеся к ним в школах и университетах, происходили из трех больших групп кадаровс- кого среднего класса, а следовательно, располагали потомственным культурным капиталом. Уже по одной этой причине последние отличались от первой группы своими политическими установками. Для них характерно другое поведение; они были либералами на интеллектуальной основе: в своем политическом поведении скорее практичными и инициативными, нежели жестко радикальными, скорее осторожными, нежели авантюристами; а потому они недолго продержались в партии молодых интеллектуалов первого поколения. Мысль о том, что они могут взять руководство в партии в свои руки — несмотря на, казалось бы, обостряющееся временами личное соперничество, — не могла даже возникнуть вследствие их изолированности и столь характерного для поведения обладателей наследственного капитала стремления избегать откровенного риска. Синдром несменяемой власти впервые дал о себе знать именно в ФИДЕС, но политическое воображение обладателей наследственного культурного капитала — в недемократической партии, все больше страдающей вождизмом, — зациклилось на правилах игры процедурной демократии, к тому времени уже давно недействительных. Ведь другой возможности, кроме путча, у них не было, а это полностью противоречило складу их характера, да и не имело особого смысла. (Руководство им, возможно, и удалось бы захватить, только партия выскользнула бы из их рук или развалилась, а потом снова собралась, но уже в другом месте и под прежним молодым руководством.) Поэтому в результате не слишком ожесточенной борьбы их постепенно выжили из руководства; после этого они, не имея никаких надежд на изменение внутреннего курса, либо вышли из партии, либо полностью прекратили заниматься политикой, либо вступили в ту партию, к которой — как представители наследственного капитала — и должны были изначально принадлежать: в либеральную партию среднего поколения (СДС), единственную оставшуюся из либеральных партий, которая и сегодня является партией старого среднего класса — меньшей по численности, но играющей крайне важную роль в левой коалиции. В результате этих перемещений руководство ФИДЕС очистилось и стало более или менее однородным с точки зрения позиций культурного капитала его членов. Направление его движения было иным: от «либерального левого центра» к нелиберальному правому центру, а затем — к радикальному национальному популизму. Они вобрали в партию и в свой электорат те группы кадаровс- кого среднего класса, которые, главным образом, состояли из людей, успевших получить образование лишь в первом поколении, не располагающих культурным капиталом, пострадавших от смены строя и недовольных этим. Эти люди либо с самого начала не смогли прижиться в старом среднем классе, либо откололись от него в переходный период потому, что оказались не в то время и не в том месте, проявили нерасторопность, не имели достаточных связей, короче говоря, по сравнению с другими группами среднего класса оказались не у дел, не получили того, что — по их мнению — им причиталось. Их «обманули»: украли из-под самого носа то, что им самим хотелось украсть.
<< | >>
Источник: Калинин И.. «Холодная гражданская война». Раскол венгерского общества / Пер. с венгерского. — М.: Новое литературное обозрение. — 224 с.. 2009

Еще по теме Начало «холодной войны»: конфронтация молодых революционеров с «исторически сложившимся» средним классом:

  1. Начало «холодной войны»: конфронтация молодых революционеров с «исторически сложившимся» средним классом