<<
>>

Глава X Наша царина и проказы трех маленьких лошадок

Неожиданная для меня возможность остаться дома на целых два года совершенно изменила мое положение, детские влечения и наклонности. Я похоронил мысль о возвращении к роли командира. Виновницей этого была отчасти моя мать, отрицательно относившаяся к войне, и случаи оплакивания в станице погибших при военных стычках и делах казаков, воочию подтвердившие справедливость доводов матери о вреде войны.

Еще в большей мере способствовали тому изменения моих детских влечений и наклонностей. У меня пропал интерес не столько к играм в войну, сколько к лошадям и оружию из камышинок. Мне кажется теперь, что на это натолкнул меня наш Гнедой, поразительно ручной, понимавший, казалось, нас, детей, конь, при сравнении его с длинной камышиной на ниточке вместо узды. У меня несколько охладела даже охота глазеть на марширующих казаков и малолетков, побуждавшая меня раньше обращать все мое внимание на усвоение командных слов и выражений: «смирно, равняйся, стройся, равнение налево, направо

кругом, шагом марш» и т. д. Когда на церковной площади происходило обучение казаков пешему и конному строю, я с удовольствием смотрел на них, как сторонний им зритель, любовавшийся замысловатостью и игрой их движений, а не как поклонник, жаждавший роли командира и горячий поборник применения виденного на деле. Поучительная встряска в школе Харитона Захаровича и последовавшая за тем продолжительная болезнь сильно потянули меня к дому и к родной семье. Я почувствовал, так сказать, реальную силу домашней обстановки и близких к этой обстановке лиц. Раз решив учиться по примеру отца и брата Тимоши, я боялся уже собственно не столько училища, будучи уверен в детской, но в твердой решимости преодолеть науку, сколько города Екатеринодара, который разлучал меня с Деревянковкой, домом, матерью, цариной, Гнедым, Явтухом, Охитаном и прочими. И вот теперь свалилась гора с плеч, исчезла боязнь, что меня оторвут от родного дома и родной матери со всем тем кругом жизни, в котором вращался я, полный интереса и привязанности ко всему своему, - одним словом, я был вольный казак, но уже в другом смысле. Влекли меня царина и степь, но не угасало и влечение к играм, они приняли иные формы и окраску. Я расскажу, как я, братья Василь и Андрюша задумали изобразить своими особами лошадей для поездки в царину.

В играх младший брат Андрюша, был у нас, старших братьев, на поводу, исполняя то, что поручалось ему. Иначе вел себя Василь, которому было четырнадцать лет. Между ним и мною был еще один брат по имени Андрей, умерший вскорости после рождения. Василь отличался самостоятельностью и большими странностями. То он держался особняком, не играя с нами и не вступая ни с кем ни в какие отношения. Наденет, бывало, нагольную овечью шубу и ляжет в ней прямо на солнце, несмотря на летнюю жару и тут уже никто не сдвинет его с места. Нас с братишкой он грозил побить, если мы приставали к нему; брата Тимошу, сестру или мать он серьезно уверял, что в нагольной шубе летом ему прохладнее, чем в летнем легком костюме или просто в одной рубашке. То, наоборот, Василь придумывал какую-либо затею, сам ею увлекался и нас увлекал. Он имел большую склонность к хозяйству и приноровлял к этой области и свои забавы.

По той же причине он был приятелем работника Явтуха и пастуха Охтиана. С первым он готов был жить неразлучно, а со вторым любил вести бесконечные разговоры, то оценивая достоинства быка Папуся или коровы Воловички, то расспрашивая Охтиана о волках, лисицах, зайцах и разного рода птицах и пичужках. Но особенное удовольствие доставляло Василю и мне с братом Андрюшей посещение нашей ца- рины. На этом все мы трое сходились в наших влечениях.

В ту пору царины или отдельно занятые под распашки заимки были разбросаны всюду по деревянковской степи. Каждый хозяин выбирал заимку там, где ему нравилось, и в таких границах, каких требовало его хозяйство. Одни устаивались в балках, другие на скатах, третьи в «подинах», на низких местах, а четвертые на ровной степи. Наша царина была занята по скату к подине Белой. Так называлась огромная, местами поросшая камышами и кугой, местами покрытая болотцами, низина, которою временно пользовался полковник Белый, а по смерти его бедовая и энергичная жена его, полковница Белая, фамилия ее и была присвоена названию подины. Мать или еще отец, - я не помню, - заняли западный ровный и отлогий скат к подине Белой, а дальновидный Явтух так расположил узкими и длинными полосками нивы, что между ними образовались обширные пустующие места степи, на которых можно было косить траву и производить новые запашки. Я уже взрослым, будучи студентом Петровской академии, когда после смерти матери у нас не было царины и хозяйства некому было вести, нарочито ездил осмотреть места нашей бывшей царины и нашел их самыми заурядными и прозаическими скатами к обширной подине. Но, Боже мой! какими чудными, какими поэтическими казались они в детстве! Мне стоит даже теперь закрыть глаза и представить себе мою детскую царину, чтобы самые светлые воспоминания детских годов вереницей потянулись одно за другим в моей голове.

Вот вдвоем с Явтухом я отправляюсь поить волов и лошадь. Явтух гонит впереди себя волов и ведет в поводу Гнедого, а я торжественно восседаю верхом на последнем и весь переполнен чувством удовольствия. Помилуйте, я сижу на настоящей лошади, а не на камышинке. Я гордо гляжу по сторонам и думаю, «що як би тепер побачив мене Яцько? От позавидував би!» А даль, какая даль открывалась со спины лошади! Я забывал даже, что и без спины лошади виднелась эта даль с высокой части бугра в нашей царине. Видно было даже большую щербиновскую могилу, возвышавшуюся близь станицы Новощербиновской, и, как на ладони, раскинулась подина Белой, с разбросанными там и сям озерками и болотцами.

Мы спускаемся на низы к копанке, то есть к неглубокому колодцу или к вырытой кринице. Не дожидаясь, пока Явтух снимет меня с лошади, я пробую обойтись без его помощи. «Куда? Куда ти!?» - кричит мне Явтух. Но я сам слез уже с лошади или, правильнее говоря, скатился кубарем и больно ушиб себе ногу. Но это пустяки! Я не плачу и не жалуюсь Явтуху, хотя нога и ноет. Вот и копань у самого озерка, с чахлым камышем и кугой, наполненная питьевой водой, в которой, однако, плавают лягушки. Не только лошадь и волы пьют эту воду, но и мы с Явтухом в жару пьем ее и крякаем от удовольствия. По открытому берегу озерка бегают шустые кулички и преуморительно потряхивают своими веерообразными хвостами, обнажая, при каждом подъеме вверх хвостика, перья ослепительной белизны.

Я схватываю камышинку, прикладываю ее к плечу, как ружье, и стреляю: «Бух!» Но кулички ни с места от моего выстрела. На маленьких куличков казаки-охотники не тратят пороху и выстрелов, и кулички привыкли к людям, волам и лошадям. Тогда я беру ком земли и пускаю его в куличков. Испуганное «пи-пи-пи-пи!» раздается разом в нескольких местах. Тревога пошла по всему озерку. Поднялись в воздух все кулички - те, в которых я стрелял, и те, в которых не стрелял, а вслед за ними грузно сорвалась из камыша пара больших кряковых уток. «Качки! Качки!» - неистово кричу я и произвел по крайней мере десять выстрелов: «бух! бух! бубух!» Я так вошел в роль настоящего охотника, что представил себе утку раненою. «Ага! Попало тобі таки під хвіст!» - с апломбом произношу я фразу, слышанную мною от одного охотника. Явтуху, который смеялся и бил руками об полы, стоило большого усилия умерить мои охотничьи порывы и снова посадить на лошадь.

Удивительны эти детские увлечения. В них столько чего-то радостного, приятного, восторженного и заразительного, - и, однако, чем это вызывалось? Увы! Такими низменными побуждениями, как желание убить ни в чем неповинную птицу. Что это такое? Потребность ли проявлять свою силу и сделать нечто такое, что делают взрослые? Или же пережиток, стихийное животное чувство дикаря, привыкшего упиваться живою кровью и приходящего в восторженное состояние от удачи в истреблении живых существ? Мне, конечно, не приходили тогда в голову эти мысли, а я проделывал все это под тем же влечением и в той форме эмоционального настроения, в каких проделывают то же миллионы детей под влиянием обстановки и по примеру окружающих людей.

А вот другое воспоминание. Раннее утро. Я только что встал с постели, которою служила свежая трава, покрытая веретьем. Не успел я еще умыться, а заботливый Явтух тычет мне чуть ли не под нос желтую пахучую дыню и огромный полосатый арбуз. Я спросонья разом хватаюсь за арбуз и дыню, но не могу сладить с ними. На это именно и рассчитывал Явтух, и он так доволен обнаруженным мной интересом к арбузу и дыне, которые он давно уже и нарочно для меня хранил на баштане. «Диню треба держать руками, а кавун зубами», - смеясь наставлял меня Явтух. Я тоже смеялся и признательно смотрел на Яв- туха. Не успел кое-как умыться, а Явтух уже нарезал другой, поменьше арбуз, такой красный, сочный и соблазнительный. Мы садимся на траве перед отрезком выстроганной широкой доски, на которой был разложен порезанный арбуз и хлеб, и начинаем завтракать, то есть, проще говоря, есть арбуз и дыню с хлебом. Я ем, а корки складываю в одну кучу, приговаривая: «а це Гнідому».

Явтух лукаво посматривает то на меня, то на кучу корок от арбуза и дыни и говорит мне: «Та це дуже багато наклав ти для Гнідого!» -

Ні, - отвечаю я, - мало; він усе поїсть.

Явтух, смеясь, складывает в мою кучу и свои корки со словами: «ну, нехай вже Гнідий все поїдає! А я хотів оддать свої лушпайки старим сірим волам. Але я їм не скажу, що оддав їх Гнідому, і вони не будуть на мене сердиться».

И Явтух говорил так спокойно и с таким серьезным видом, что я, принимая все сказанное за чистую монету, с живейшим интересом спрашивал его: «Хіба воли сердяться?» -

А як же! - продолжал тем же тоном Явтух. - Та ще й рогами колються. от тобі й на! - прерывает он свои объяснения и бегом бежит к баштану.

Я бросаю недоеденный ломтик дыни и бегу следом за ним. Оказалось, что именно старые серые волы распутались и спешили к баштану, чтобы полакомиться арбузами и дынями. Явтух застал волов уже на месте преступления. По окраинам баштана он сажал обыкновенно «гарбузи», то есть тыквы, и волы начали лакомиться «гарбузами». -

Ач, що наробили?! - кричал Явтух. - Половину гарбуза, та ще самого кращого, що я беріг для Оксани, махамети зїли!

Волы снова были спутаны и водворены на пастбище. Мы окончили завтрак. Я собрал в торбу все корки и отнес их пасшемуся на длинной веревке Гнедому. Гнедой смачно ел, а я стоял рядом с ним и приговаривал: «кушайте! кушайте!», припоминая выражение московки-кабатчицы Андрияновны, которая произносила это выражение, угощая старух и нас чаем, когда мы были у нее в гостях.

И долго, долго потом вспоминал я, какими вкусными завтраками кормил меня в нашей царине Явтух. Даже казус с старыми серыми волами, так всполошивший спокойно разговаривавшего со мной Яв- туха, не портил этих воспоминаний.

Новые приятные ощущения, но какая громадная разница между ними и ощущениями экзальтированного охотника! Там действовала фантазия на почве безнравственных вожделений, а здесь, по преимуществу, требования желудка и рта с зубами, но на чисто буколической благонравной подкладке.

Я над этим, разумеется, не задумывался и шел, как бычок на веревочке, за моими влечениями и вкусами. Я не могу теперь припомнить реальных форм, в каких выражались эти вкусы и влечения, но мне кажется, что тогда привлекали меня к сочным арбузам и сладким дыням не столько аппетит и жадность съесть их, сколько внешний их вид - величина форм, красота или пестрота окраски и обстановка, при которой мы с Явтухом завтракали. Когда я совершенно насыщался арбузами и дынями и есть их уже не хотелось, - я все ж продолжал любоваться и баштаном, и разбросанными по нему арбузами и дынями.

Надо вообще прибавить, что царина оставила в моей памяти больше впечатлений чисто культурного земледельческого характера, чем сильных ощущений кровожадного охотника. Все прелести царины заключались в том, что здесь был баштан, а на баштане росли огурцы, арбузы, дыни, тыквы, горох, паслен и другие редкости степной природы. Это были не только вкусные плоды и овощи, но их формы, обилие, окраска, разнообразие доставляли мне много, так сказать, эстетического удовольствия. Выйдешь, бывало, к баштану и смотришь с наслаждением, как причудливо расположены арбузы и дыни. Глаз теряется в этом оригинальном, бесконечном калейдоскопе форм и группировки их.

Когда вы в первый раз взглянете на степной баштан, в ваши глаза бросится прежде всего масса «огудины», побегов с широкой листвой зелени, пестрящей огромными узорами баштан. Кажется, что степной баштан, - это длинная черная нива, густо затененная разорванным на неправильные куски и кусочки зеленым покровом. Но когда глаз приспособится к деталям этого зеленого покрова, с лежащими там и сям плодами, а память запечатлеет их расположение, величину, окраску и красоту форм, тогда общая картина для вас меняется. А у нас, детей, детали картины менялись по несколько раз в день по мере того, как мы присматривались к расположению, величине, формам и красоте плодов. Вот лежит громадный рябой арбуз. Ведь это настоящий барабан! А вот круглый белый арбуз - положительно, пузырь! А вот такой же круглый, только черный, арбуз - ну, это уже, несомненно, ядро, хоть заряжай им пушку! Вдали все эти ядра, пузыри и барабаны сверкают и блещут от солнца то группами, то в одиночку, мельчая и превращаясь там, на самом конце баштана, в какие-то пятна и точки. А дыни! Они еще интереснее. Желтые, красные, полосатые, зеленые, они не только нежат глаз, но и удивительно ароматны. Вот скороспелки, вот зимовки, а вот качанки. Возы, целые возы можно наполнить ими. Как же не восторгаться таким обилием и разнообразием этих чудных плодов?!

Особенно интересны были первые посещения баштана, когда только начинали еще завязываться арбузы и дыни, но появились уже огурцы, которые в качестве первинки являлись господами овощного сезона, хотя, где же им было сравниться с арбузами и дынями?! В ту пору нам не позволялось ходить по баштану, чтобы не повредить ногами молодые побеги арбузов и дынь. Когда же собирались огурцы, то соблюдалась настоящая церемония. Явтух скидал сапоги и босой осторожно ступал в промежутках между побегами листвы огурцов, а мы, тоже босые, с затаенным желанием взглянуть, следовали за ним. Явтух непременно устраивал так, чтобы каждый из нас находил в зеленой листве огурец. «Он там треба подивиться, - говорил он одному из нас. - А ну, чи нема чого-небудь он там, у тому місці», - указывал он другому. Мы смотрели, находили и сопровождали эти находки самыми разнообразными восклицаниями. «От так огірок!» - кричал один. «А у мене, - кричал другой, - настоящий балабан!». «Дивіться, дивіться сюда, - кипятился третий, - два, ціла пара рядом!» И мы были так счастливы, высказывали столько радости и увлечения, что даже у Яв- туха горели глаза от удовольствия. И только теперь, когда кости Явту- ха давно покоятся в сырой земле, я могу отчасти представить и понять то живое участие, которое принимал Явтух в наших детских удовольствиях. Ведь Явтух садил и растил эти огурцы, арбузы и дыни. Явтух делал все это не только для себя, а и для нас, потому что одинокому, безродному Явтуху дороги были наше присутствие и привязанность к нему. Мы платили Явтуху чистой детской монетой, мы любили его, слушались и повиновались ему, как нашему авторитету. -

Глядіть же, - говорил нам Явтух, - не їште огірків на баштані! -

Чого? - спрашивали мы.

- Гріх! - коротко пояснял он.

И я верил ему и не только не ел на баштане огурцов, но и думать об этом боялся. Даже старший брат Василь, который думал уже по-своему, подчинялся авторитету Явтуха.

В таком освещении представляется мне наша царина, которой я восхищался в детстве и которой, в течение двухлетнего пребывания дома до поступления в Екатеринодарское духовное училище, я отдал несравненно больше внимания и симпатий, чем играм в войну. Царина и степь охватили мою голову и мыслительные процессы с тем большей силой, что благодаря им сохранились у меня с детства самые светлые воспоминания о двух фигурах, игравших в хозяйстве матери первые роли, об Явтухе-землепашце и об Охтиане-пастухе.

Не один баштан привязывал меня к царине. Царина питала мой ум и чувства полнотой всей своей обстановки на лоне природы и общим движением совершавшихся на ней трудовых земледельческих операций. С ранней весны, когда удавалось мне взглянуть на нее, она рисовалась мне в одной картине. Тогда на общем фоне пробивающейся из земли зелени в одних местах чернели еще нивы, а в промежутках между нивами, не только зеленела, но и пестрела нетронутая еще степь, покрытая пока низенькой травой с пестреющими уже на ней цветами желтого горицвета (Lychnis), лазурного воронца (Actaeaspicata) и с кудрявыми головками одуванчиков (Taraxacum officinale). Через три-четыре недели картина менялась. Цветущею зеленью отдавала вся царина. Только царь и бог ее - баштан - был еще в своем черном непрезентабельном наряде, к которому только местами прилепились всходы арбузов и дынь, но огудина огурцов и тыкв уже мощно раскинула свои побеги с широкой листвой. Местами Явтух скосил уже траву «на обніжках», то есть в промежутках между нивами, местами перепелки вывели маленьких-ма- леньких, как паучки, перепелят. А еще через две недели Явтух и мы скинем сапоги и пойдем босые «збірать огірки». В это время почти всюду на обніжках Явтух сложил скошенную и подсохшую траву в копны. Когда он станет стягивать копны «до купи», я ухитрюсь побывать в царине и буду ездить «на копицях». И с этой поры начинается ряд интереснейших работ: сенокошение, потом съемка и уборка урожая на нивах пшеницы, проса, ячменя и прочих, подготовка тока для молотьбы, молотьба и т. п. Всего в немногих строках не опишешь. Всем этим мы не только интересовались, но и жили, мыслили, чувствовались и наслаждались. Царина объединяла нас, младших братьев, и на детских удовольствиях, к которым причастен был и старший брат Василь.

Василь обыкновенно приезжал из Екатеринодара накануне праздника Петра и Павла, когда появлялись на баштане огурцы, и в год приезда домой Тимоши он был инициатором поездки нашей в царину не на лошадях, а в роли лошадей.

В тот же день, когда приехал домой брат Вася, мы сообща решили отправиться втроем в царину, хотя осуществили эту поездку несколько позже. Особенно стремился к этому Вася и нас потянул за собой. Но как это сделать? Явтух мог не скоро приехать в станицу из царины, где он был одновременно и работником, и сторожем. Мать тоже не собиралась уезжать на поле по случаю приезда домой Тимоши. Я, как бывший командир, сразу же решил, что надо хорошенько вооружиться, сесть на лошадей и ехать. Брат Андрюша был того же мнения, так как раньше я не принимал его по молодости лет в свой отряд, а в данный момент он мог проехать рядом с нами настоящим казаком. Но Васе не понравилось мое предложение в такой форме, какую он считал детской забавой. Он придумал свою поездку, имея в виду проехать в царину не верхом на камышинке, а на маленькой повозочке. К сожалению, у нас не было повозочки, а имелось только четыре колеса от нее. Вася немедленно же приступил к делу, соорудил две оси из толстых слег, связал их тремя небольшими тесинами, привязал веревки к осям и тесинам вместо оглоблей - и повозка была готова.

Рано утром, напившись чаю, мы запряглись в повозочку. В корень стал Вася, правая пристяжка досталась мне, а левая - Андрюше. Я сильно храпел и нетерпеливо бил ногами о землю. Брат Андрей подражал ржанию жеребенка, а брат Василь, насупившись, молча соображал о чем-то, несколько раз оставляя свое место и бегая в кладовую, в которой хранились веревочки, гвозди и прочее. Повозочку и тройку лошадей увидели мать, сестра и брат Тимоша. Они вышли на крыльцо и весело смеялись над нами и нашей запряжкой. Вася решил, наконец, двинуться в путь и, прикрикнув на лошадей: «но, коренник! но, пристяжные!», мы дружно потянули повозочку и направились прямо на улицу через открытые ворота.

- Куди ви, куда? - кричала мать. - Грайтесь у свойому дворі!

Но кони закусили удила и без удержу помчались вперед. Никому из домашних и в голову не приходило, что кони заранее решили пробраться с повозочкою в царину к Явтуху. Вася крепко-накрепко приказал нам держать язык за зубами и никому не открывать наше намерение, а я и Андрюша были тверды в слове, как кремни.

Не помню, как мои братья смотрели на свои лошадиные обязанности, но я живо чувствовал, что я самая ретивая лошадь и что в качестве таковой мне следовало по меньшей мере рвануть из всей силы пристяжку. Так я и поступил, дернув на бегу за веревку. Пово- зочка повалилась набок, коренник упал на колена, левая пристяжка покатилась в сторону. Один я удержался на ногах. -

Ти чого ж це?! - крикнул коренник и сердито смотрел на

меня.

Я опешил, живо почувствоваши свою вину и, при том, в качестве младшего, слабейшего брата. «Буде бить Васька!» - невольно мелькнуло в моей лошадиной голове. Тем более вероятным показалось мне это, что в опрокинутой повозке отскочила одна из связывавших задние колеса с передними тесина. Ехать дальше нельзя было. Но коренник не дрался и был, надо полагать, не столько мирно настроен, сколько благоразумен, ибо впереди предстоял длинный путь и ссориться было еще рано. Молча, кое-как, вбил Вася гвозди в старые гнезда и для большей крепости привязал тесину с двух концов веревочками. При этом обнаружилось, что коренник был нагружен веревочками, гвоздями и еще какими-то предметами, за которыми он бегал несколько раз в кладовую в самый горячий для нас момент отъезда.

После этого случая тройка смирилась и умерила свои порывы. Мы поехали медленно и, миновав последние станичные дворы, направились прямо по дороге в нашу царину. Так проехали мы еще с версту или две, никто уже не рвался вперед, не ржал, не топал ногами, а наоборот, лошади заговорили человеческим языком. -

Чи скоро ми будемо в царині? - спрашивал Андрей. -

А ти вези, як слід! - вместо ответа заметил Василь. -

А як би повозочка сама їхала и ми сиділи на ній?! - фантазировал Андрей. -

Не отставай! - снова огорошил его Василь.

Я вез усердно и соображал, сколько еще придется нам проехать. До царины оставалось не менее десяти верст, а мы проехали около четверти пути. Несмотря на небольшие размеры повозочки, нам приходилось тащить все-таки некоторую тяжесть, ибо плохо обделанные оси скрипели и гальмовали колеса. Обаяние упряжной лошади стало ослабевать. «Легче и свободнее, - думалось мне, - ездить верхом на камышинке», и затем в голове само собою появилось: хорошо було бы привязать нашу повозочку к большой повозке или к дрогам.

Андрюша остановился. -

Чого ти став? - спросил его коренник. -

Підождемо дрог, - наивно ответила левая пристяжка, как бы таинственно уловив мое соображение, - й привяжемо повозочку ззаду до дрог. -

Де ж ти візьмеш дроги? - сердито пробурчал коренник и коротко прибавил: - Вези!

Проехали еще шагов триста-четыреста, и левая пристяжка снова стала. -

Чому ти не везеш? - совсем уже раздраженно спросил Андрея Василь.

Но вместо ответа внезапно раздался плач. -

Я не хочу везти на пристяжці повозочку! - всхлипывал Андрей. -

На, становись в корень! - предложил коренник пристяжке и уступил свое место.

Проехали еще небольшое пространство, и снова раздался плач Андрея. -

Я не хочу бути конякою, - всхлипывал Андрей.

Мы по необходимости остановились и распряглись.

Довольно продолжительный отдых несколько освежил нас. Андрей сел на самой дороге и начал ковырять палочкою землю. Василь молчал, а я, желая воодушевить Андрюшу, начал описывать ему прелести царины, как там хорошо и весело, как мы пойдем к озеркам и будем там стрелять куличков и уток, как Явтух сделает нам «млинок» и как восхитительно сидеть на возу, когда он нагружен свежим пахучим сеном. Андрюша тоже воодушевился и первым предложил ехать дальше, забыв, что он не хотел быть лошадью. Вася, однако, был благоразумнее нас.

Он сообщил нам, что дальше повозочка пойдет на паре, а Андрюша пусть будет жеребенком и станет бегать возле повозки.

Андрею по сердцу пришлась его новая роль. Он оживился и сказал: «А я попереду повозочки буду бігать!»

Сказано - сделано. Повозочка пошла на паре в сопровождении жеребенка. На этот раз жеребенок оказался самым веселым представителем двуногих лошадей, и правая пристяжка не без зависти смотрела на него. Жеребенок сворачивал с дороги, заглядывал в норки, находившиеся вблизи дороги, рвал цветочки или ковыль, или ловил мотыльков и, казалось, совершенно забыл про свою усталость. Но и кореннику, и правой пристяжке также лезло в голову, что несравненно лучше было бы не везти повозочку, а ехать на ней. Отступать однако от раз принятого намерения было поздно. Мы проехали уже далеко от станицы. Перед нами виднелась Слабизьонова балка и на ней хутора Ткаченка и Даценка. Это была почти половина пути от нашей станицы к царине. Тут мне пришла в голову соблазнительная мысль. -

Давай, Вася, - предложил я брату, - посадим Андрюшу на повозочку, й свезем його в балку: з гори вниз не трудно ж везти?! -

Давай, - согласился Василь. Андрей кое-как был посажен на повозку, и мы осторожно начали спускаться по косогору вниз, но бывшая левая пристяжка, забыв роль жеребенка и очутившись в роли ездока, не могла помириться с медленной ездой. -

Ну, ви, вороні, - начал поучать нас седок, - ну ж, ви, погані!

Мы, смеясь, прибавили шагу. Повозочка быстро покатилась и,

хотя, спуск в балку был не особенно крутой, но повозочка начала набегать на нас сзади и бить нас по ногам. Мы прибавили еще шагу и, в горячах, нечаянно дернув за веревку, не могли уже остановить повозочки и стремглав полетели в балку. Андрей был в восторге и во всю глотку орал: -

Эх, ви, вороние! З горки на горку, пан дасть на водку!

Но в этот момент повозочка со всего размаху накатилась на нас. Я упал на правую сторону, Василь прямо ничком на дорогу, повозочка, встретив препятствие в виде спины коренника, перевернулась вверх колесами, а щедрый пан, обещавший дать на водку, кубарем полетел в репейник. Громко плакал ушибленный Андрей. Плакал потихоньку и я, а Вася стонал от боли и как-то подозрительно сморкался и утирал нос. У Андрея оказался подбитым глаз, я чем-то до крови оцарапал икру левой ноги, а через спину Васи перекатилась вся повозочка с паном. От повозочки остались в исправности только одни колеса с осями, а из трех тесин одна раскололась надвое в местах, где вбиты были гвозди, а у другой тонкая передняя часть потрощилась в щепки. Как ни вертел потом Вася поломанные щепки тесины, наладить повозочку снова было невозможно. Оставалось тащить каждую пару колес особо. Привязав оба конца веревки к каждой оси, Вася заднюю пару колес, как наиболее тяжелую, сам потащил, а другую передал мне. Тесины были брошены, так как их некуда было приладить, и мы медленно, с некоторыми остановками для отдыха, поднялись из балки на гору.

Едва мы вдвоем с Васей вытащили колеса на ровное место, как точно по уговору оба сели. Тащить одни колеса было совершенно неинтересно. Повозочки не было и последняя иллюзия, подбадривавшая прежде нас, исчезла. А между тем бросить колеса было рисковано, да нам это и в голову не приходило. Вдруг мы с удивлением заметили, что наш маленький Андрюша тащил на гору даже поломанные тесины. Это было ему не по силам, и он переносил их с места на место по частям. Пот катился с него в три ручья, а он кряхтел и серьезно был занят своим делом. -

На що то, Андрюша, ти таскаєш? - спросили мы его.

Андрей посмотрел на нас и внушительно ответил: «За то, що

треба!»

Подойдя, наконец, к нам, он с важностью пояснил: «Ось з ціі дощечки можно зробить гарну скрипочку, а з цієї крила на млинок, а з цієї.» Оказалось, что из каждой досточки может выйти или «гарна скрипочка» или «крила на млинок».

Между тем поднявшееся солнце начало жарить нас не на шутку. Сильно парило. Была совершенная тишина без малейшего движения в воздухе. Мы изрядно устали и обливались потом. К довершению наших бед и неудач Андрей начал плакать и просить воды. У меня тоже пересохло в горле и я также был недалек от того, чтобы последовать примеру Андрея. Вася крепился. «Треба, - ободрял он нас, - ще трошечки проїхать, і ми найдемо там біля дороги будяки (Carduus, чертополох), а в нижніх листячках будяків буває вода». Это породило некоторую надежду, и мы снова собрались, чтобы двинуться в путь. Но Андрей не двигался с места и плакал, и приговаривал: «ой, питоч- ки хочу!». Я видел, как отчаяние отразилось на лице Васи, и чтобы не впасть в безнадежное состояние, я облегчил себя тихим плачем. Сам Вася молча отвернулся в сторону и утирал рукавом нос и глаза.

За этим непрактичным занятием мы не заметили, как на нашей дороге показалась подвода, Когда она приблизилась к нам и мы расслышали стук колес, Вася сообщил нам с явным подъемом духа: «Черемиця в царину їде». Это ехал наш сосед по царине на своих рябых волах. Поравнявшись с нами, он остановил волов, медленно слез с воза и подошел к нам. -

Здорові були, сусіди! - произнес он с напускною серьезностью, точно здоровался со взрослыми, и только его черные усы слегка вздрагивали от сдерживаемого смеха.

Черемыця был круглолицый, крепко сложенный, веселый и остроумный казак. Небольшие черные усы на красивом лице, прямой нос, большие черные глаза под черными же, как смола, бровями, казалось, как бы нарочно были расположены, чтобы Черемыця или сам смеялся, или смешил других. Глядя на его веселый вид, доброжелательную улыбку и дружественное отношение ко всем, начиная с стариков и оканчивая детьми, невольно появлялась улыбка и у тех, кто соприкасался с ним. Черемыця, видимо, сразу уловил комизм нашего положения и, сообразно с этим, держал себя серьезно, но с явным незлобливым юмором и с готовностью помочь нам.

Когда Вася глухо, со смущением ответил на приветствие Чере- мыци: «Здрастуйте, дядьку!» - мы с Андреем молчали, Черемыця обратился к Васе с вопросом: «А куда це Бог вас несе?» -

В царину, - ответил Вася. -

Поломались, мабуть? - спросил Черемыця, улыбаясь. - Як же це воно вийшло?

Мы молчали, не имея желания пускаться в подробности о нашей беде и неудачах. Но тут выручил нас Андрей. -

А так, - заговорил он, - коли ми спускались с гори у балку, а вони везли мене, як коні, - Андрей указал на нас, - та тихо бігли, а я на них як крикнув: з горки на горку, пан дасть на водку! а вони як побігли скоріще, а повозочка як доганала їх, а вони як попадали, а повозочка через них, а я з повозочки в репьяхи бубух! - От як воно вийшло, - пояснил Андрей.

Выслушав эти пояснения, Черемыця не выдержал серьезного настроения и весело расхохотался, взявшись за бока, смеялся вместе с ним Андрей, смеялись и мы с Васей.

Не успел Черемыця придти в себя, как Андрей неожиданно обратился к нему: «А чи не можна, дядинька, привязати нашу повозочку до вашого воза?» -

Чом не можна? - Можна! - ответил Черемыця и, потрагивая колеса на осях от нашей повозочки, сказал: «Це ж не повозочка, а одни колеса на осях. Що ж воно вийде у нас з вами, пане?» - обратился он не без юмора к Андрею. -

Вийде гарно, ей-Богу, гарно! - забожился Андрей. - І ми, і повозочка наша приїдимо з вами в нашу царину до Явтуха.

Черемыця с своей стороны подтвердил соображение Андрея: «правда, пане, правда!», а сам чуть не падал со смеха, повторяя слова Андрея: «привяжемо вашу повозочку до мого воза і приїде ваша повозочка в царину до Явтуха!»

И вслед за этим Черемыця уложил колеса и тесины на воз, усадил туда же Андрея, сам сел рядом с ним, а я и Вася, после его приглашения «пожалуйте і ви на віз», взобрались туда же. -

Гей! - крикнул он на волов и мы, весело поглядывая друг на друга, двинулись в царину «до Явтуха».

Так неожиданно для нас вызволил нас из беды Черемыця. Мы ожили, сидя на возу. Я и Вася, поместившись за спиною Черемыци, молчали, а словоохотливый Андрей донимал вопросами Черемыцю. -

А воли, - спрашивал он Черемыцю, - перекидають віз, як спускаються з гори? -

Як дурні, та норовисті воли, то такі можуть перекинути віз, -

поучительно пояснял Черемыця, - та на таких волах мало хто їздить, а старі навиклі воли, хоч який важкий віз, а вони спустять його з гори, не перекинуть. -

А ваші воли такі, що не перекидають віз? - допрашивал Андрей. -

Такі, - коротко ответил Черемыця. -

I у нас, що з Явтухом, тож такі, що не перекидають воза! -

продолжал Андрей. -

Тож такі? - нехотя подтвердил Черемыця. Чтобы избавиться от подобного рода вопросов, он, видимо, нарочно переменил разговор и в свою очередь спросил Андрея: «Чого ж то ви на повозочці поїхали до Явтуха?» -

А так! - ответил Андрей. -

От тобі й на! - с улыбкою воскликнул Черемыця. - Як так? Що ви будете робить у Явтуха? -

Як приїдемо до Явтуха, - с живостью заговорил Андрей, - то я зараз же буду пить, пить і пить воду. -

Чого ж то так? - с удивлением осведомился Черемыця и оглянулся в нашу сторону. В ответ на это Вася рассказал Черемыце, как Андрей два раза уже плакал и приговаривал: «ой, питочки хочеться!» -

Так чом же ви не сказали мені раніш, що вам усім, мабуть, води хочеться? - заговорил Черемыця. - Із станиці я везу ось цілий баклаг води.

Он остановил волов, достал прикрытый войлоком боклаг с водою и передал нам со словами: «Нате! Пийти собі на здоровля, скільки нутро просе».

Мы поочередно приложились к баклагу и утолили свою жажду.

Через час мы подъехали к подине, возле которой была у нас и у Черемыци царина. Еще издали мы заметили, как Явтух «тягав волами» копны сена. Поравнявшись с ним, Черемыця остановил волов и крикнул Явтуху: «Явтуше! А ну лишень іди сюди!»

Когда Явтух подошел к нам, то Черемыця с серьезным видом и напускною важностью сказал: «Приймай лиш, Явтуше, од мене одного пана й пару коней с колесами!» и громко расхохотался.

Явтух с недоумением смотрел то на нас, то на хохочущего Че- ремыцю, не понимая, в чем дело. Но когда Черемыця комически и со свойственным ему юмором, изобразил Явтуху то курьезное положение, в каком он нашел нас возле Слабизьоновой балки и случившееся с нами приключение, то оба залились самым веселым хохотом.

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава X Наша царина и проказы трех маленьких лошадок:

  1. Наша семья
  2. "В ЦАРЕ НАША СВОБОДА"
  3. Наша справка об авторе книги
  4. Большие и маленькие
  5. Маленький Ицек
  6. Царь и маленький мальчик
  7. Большие и маленькие расходятся во взглядах
  8. КАК ВЫСЛУШИВАТЬ ДЕТЕЙ МАЛЕНЬКОГО ВОЗРАСТА
  9. Четыре маленьких азиатских дракона
  10. Соединенные Штаты: маленькие доставщики.
  11. МАЛЕНЬКИЕ ЗАБЛУЖДЕНИЯ КАСАЮЩИЕСЯ РАСКОЛДОВАНИЯ МИРА
  12. Новая воображаемая территория: их земля и наша земля
  13. Использование активного слушания с целью помощи маленьким детям
  14. 1.19. Четырехкратное увеличение энергетической производительности пятью маленькими шагами
  15. Схема наблюдения за различными сторонами поведения маленького ребенка
  16. ВОЙНА ТРЕХ ГЕНРИХОВ
  17. Локк Дж.. СОЧИНЕНИ В ТРЕХ ТОМАХ / ТОМ 1, 1985
  18. РАЗДЕЛ 2. Предложение в трех периодах
  19. 10.6. РЕШЕНИЕ ДЛЯ СЛУЧАЯ ТРЕХ ОТРАСЛЕЙ