<<
>>

Новое перетягивание каната

Вернемся немного назад. В феврале началась новая эпопея. Президент, несмотря на нездоровье, специально приехал в Кремль (2 февраля), чтобы утвердить отставку генерального прокурора Юрия Скуратова.
Формальным поводом стало поведение Скуратова, якобы порочащее честь и достоинство прокурора (в Москве получила хождение видеозапись любовных похождений мужчины, «похожего на генпрокурора», которая была даже показана по Российскому телевидению). По странному стечению обстоятельств именно в тот день, когда Скуратов был вынужден под давлением президентской администрации написать заявление об отставке, начались обыски в принадлежащих Березовскому структурах. Связать эти два события не составляло труда. Впрочем, как выяснилось позднее, выдавливание Скуратова началось после того, как 22 января по запросу Генпрокуратуры в Швейцарии начались обыски в офисе строительной компании «Мабетекс» 12а. В любом случае было очевидно, что от генерального прокурора пытались избавиться, и это делали те, дела которых не просто находились в производстве, но уже было достаточно оснований считать, что следователи приблизились к той черте, за которой некоторые влиятельные в России люди могли столкнулись с реальной угрозой своему благополучию 13. Вскоре оказалось, что среди дел, которые начала распутывать прокуратура, были связанные с фирмами, которые могли иметь пря мое отношение к окружению Ельцина и даже к его семье (в первую очередь с компанией «Мабетекс», получившей эксклюзивные права на реставрацию Кремля и других зданий, находившихся в ведении Управления делами президента). Вполне естественно, что многие восприняли «дело Скуратова» не как невесть откуда взявшееся стремление президентской команды укрепить мораль высших чиновников, а как проявление страха перед возможными разоблачениями. Ситуация вскоре осложнилась тем, что некогда тишайший и лояльный президенту Скуратов, вопреки ожиданиям, не смирился, а начал сопротивляться: он не только не пожелал добровольно уходить с должности, но, напротив, с удвоенной энергией занялся делами (например, в отношении Березовского), которые могли вызвать обвал московской политической сцены 14.
Наблюдатели не успели осмыслить подробности скуратовской истории, как случилась новая сенсация: в начале марта Ельцин был вынужден снять Березовского с поста исполнительного секретаря СНГ (Березовскому вменялась в вину деятельность, не совместимая с этой должностью, и систематическое невыполнение решений Совета безопасности). По слухам, снятие Березовского последовало после ультиматума, который якобы поставил перед Ельциным Примаков. Если это так, то премьер нашел убедительную аргументацию, коль скоро президент решился освободиться от «друга семьи». Конечно, решение Ельцина было нелегитимным — его должны были принимать коллективно президенты государств СНГ Но Ельцин исправил свою ошибку, обзвонив коллег и таким образом смягчив их раздражение. Удаление Березовского лишний раз продемонстрировало логику, которой следовал президент: он всякий раз избавлялся от людей, которые либо выходили за пределы отведенных им функций, либо начинали своими действиями дискредитировать его президентство. В любом случае отставка Березовского знаменовала победу Примакова (даже если он не был к этому причастен) и означала, что, несмотря на проскальзывавшее у президента раздражение против Примакова, он в нем еще нуждался. Впрочем, эта победа Примакова была частичной. Для полного низвержения противника, олицетворявшего враждебную премьеру тенденцию, нужен был более мощный удар — удар по «империям» Березовского. Он вскоре последовал. Тем временем скуратовская история приняла неблагополучный для президента оборот: 18 марта Совет Федерации не принял отставку генпрокурора — против высказались 142 сенатора. Кремль, решив избавиться от Скуратова старым способом компромата и жесткого давления, совершил непростительную ошибку. Впрочем, дело было не только в том, что сенаторов разозлил сам способ, которым пытались освободиться от генпрокурора. Скуратов и его коллеги в генеральной прокуратуре сумели произвести впечатление на членов верхней палаты «выемками документов» в «олигархических» структурах и решениями о привлечении к уголовной ответственности Березовского и Смоленского 15, которые у сенаторов явно не вызывали симпатий.
Члены Совета Федерации фактически выразили недоверие президенту, более того, своей поддержкой Скуратова они давали понять, что сомневаются в чистоплотности президентской команды, а возможно, и президентской семьи. Ельцин терял последнюю опору — вряд ли его советники просчитали возможность такого удара. Между тем всегда осторожные сенаторы не только выразили недоверие Ельцину, они самим этим фактом автоматически поддержали новый центр притяжения, исподволь формировавшийся вокруг Примакова. Возникшей ситуацией не преминули воспользоваться левые, начавшие раскручивать тему коррупции в верхах и старавшиеся ускорить процесс импичмента. В этот момент совсем некстати для Кремля в Москву приехала швейцарский федеральный прокурор Карла дель Понте. Генпрокуратура тотчас же допустила утечку информации о том, что дель Понте привезла с собой все необходимые документы о счетах президентского окружения. С подачи неукротимого коммуниста Илюхина распространились сведения о счетах Дьяченко, якобы открытых в австралийских банках 16. Президентской команде пришлось пережить немало неприятных минут. Затянувшаяся эпопея со Скуратовым (по крайней мере летом 1999 г. она все еще продолжалась) позволила сделать несколько выводов. Стало ясно, что некоторые ведомства, ответственные за правопорядок, могут сделаться неуправляемыми и даже пытаться действовать против президента и его окружения (часть прокуроров открыто поддержала Скуратова и тем самым противопоставила себя президентской администрации). Одновременно не вызывало сомнений, что отныне борьба с коррупцией станет решающим и, возможно, самым эффективным орудием в борьбе за передел ельцинского наследства. Причем в этой борьбе ельцинская команда могла оказаться в весьма уязвимом положении, что, собственно, и показала история со Скуратовым. После того, как прокуратура осмелилась предпринять шаги против известных всей стране лиц, связанных с правящей верхушкой, уже не было сомнений, что органы правосудия имеют немало компрометирующих материалов на высшие эшелоны власти. А это означало, что рано или поздно какая-либо политическая сила этим воспользуется. Так что те в верхах, кто чувствовал неуверенность, должны были решить, что делать в преддверии завершения ельцинской эпохи: тихо и незаметно покинуть пределы России или организовать действия, которые могли гарантировать им относительное спокойствие, и в частности то, что компромат против правящей группировки никогда не будет востребован. Последнее, однако, было вряд ли осуществимо, как, впрочем, нереально было и тихое исчезновение (коль скоро делами близких к президенту людей уже занимались компетентные органы других стран). Кроме того, что в силу политической фрагментации в рядах прокуратуры и «силовых» ведомств эти организации могли снабжать сведениями разные силы, нельзя было исключать возникновения полной вакханалии, которая могла смести всех — не просто дискредитировать основные политические силы, как правящие, так и оппозицию, но привести к власти антисистемные группировки. Вся эта история производила тягостное впечатление. Впрочем, ничего нового в ней не было. Достаточно вспомнить 1993 г. — «чемоданы Руцкого», взаимные потоки компромата, ставшие предвестником силового разрешения проблемы двоевластия. Те давние события напоминали, что пока угроза обнародования компромата не приводилась в действие, это было гарантией определенного спокойствия. Но если эта карта шла в ход, значит, механизм сдерживания разрушен, и последствия могли быть нешуточные. Правда, в начале 1999 г. характер борьбы был иным, не было прежнего структурного противоборства. На сей раз под прицел попала в основном одна группа людей — в первую очередь те, кто был «кошельком» президента и его тесным окружением. Но сам факт, что интересы «семейной корпорации» впервые стали предметом прокурорского расследования, означал, что кое у кого в Кремле, чтобы закрыть всю эту историю, могло вновь возникнуть искушение в какой-либо форме повторить осень 1993 г. Во всяком случае, не было сомнения, что правящая группировка сомкнет ряды и сделает все, чтобы нанести удар по тем, кто позволил раскрутить скуратовскую историю и заставил кремлевских обитателей занервничать. Вскоре произошло еще одно событие — 19 марта Ельцин уволил Бордюжу. Так он наказал главу своей администрации за провал операции по увольнению Скуратова. Впрочем, генерал был уже обречен. Он не только не вписался в дворцовые игры, но вызвал недовольство президента (и, очевидно, его семьи) своей нейтральностью, а может быть, и симпатиями к Примакову. Таким образом, президент отверг форму контроля за «силовыми» структурами и отношений с внешним миром через неангажированного и не вовлеченного в орбиту семьи человека. Руководителем президентской администрации был назначен Александр Волошин, в прошлом связанный с Березовским и близкий к ельцинской семье, а потому возвращавший ситуацию к откровенному фаворитизму. Это был знак, что президент очнулся от спячки и пытается вернуться к формуле «вертикали». Но происходило это в условиях растущей изоляции правящей верхушки, что создавало условия для небывалого роста влияния президентских назначенцев. Само же назначение Волошина было сделано в пику Примакову, который, как все знали, протестовал против него. Новым секретарем Совета безопасности стал руководитель ФСБ Владимир Путин, который получил этот пост, видимо, тоже в первую очередь потому, что проявил сдержанность по отношению к премьеру. Ельцин создавал новую систему сдержек (причем отчасти эта система была направлена именно против Примакова) и как раз тогда, когда силы для того, чтобы играть роль арбитра, у него уже не было. Последовавшие вскоре новые чистки в «силовых» структурах и прокуратуре, где многие уже начали откровенно посматривать в сторону премьера, только подтверждали, что президент решил укрепить свои позиции и начать вытеснение премьера. Однако, ослабляя Примакова, Ельцин выбивал из-под себя почву, ибо та подстраховка, которую он вновь начал строить, была очень неустойчивой. Мартовские события — потеря президентом прежде лояльного прокурора, фронда Совета Федерации и начавшаяся кампания дискредитации ельцинской семьи, активизация левых, энергично готовивших импичмент, — загоняло президентскую команду в угол. Трудно было представить, как Ельцин восстановит свой властный ресурс. По сравнению с предыдущими кризисами президентства этот был, пожалуй, самым серьезным. И даже не потому, что возникла реальная угроза отстранения Ельцина — как раз этой угрозы не было. Постепенно начало возникать понимание не только исчерпанности возможностей Ельцина как лидера (такое понимание существовало уже давно), но и исчерпанности созданной им конструкции власти. К этому моменту попытки основных политических сил подписать своего рода мирный пакт — «Заявление о стабильности» — завершились провалом. Никто не захотел давать обязательств о ненападении. Даже обычно осторожный Лужков уже не останавливался перед жесткой критикой президента. Во время одного из своих выступлений он под гром аплодисментов заявил, что власть в Кремле находится в агонии, что всеми было воспринято как вызов лично Ельцину. В свою очередь, Примаков почувствовал, что настало время проявить твердость. Он заявил, что немедленно уйдет в отставку, если президент снимет кого-либо из членов его команды. Причем этот неприкрытый ультиматум Примаков объявил на встрече с лидерами левой оппозиции, тем самым как бы обращаясь к ним за поддержкой. Впрочем, с его стороны это был вынужденный шаг. Он не собирался становиться заложником коммунистов, но в условиях недовольства со стороны президентской администрации был вынужден подстраховываться. Сами же левые, воодушевленные скуратовской эпопеей и явным замешательством в ельцинской команде, вновь вышли на тропу войны, ускоряя приготовления к началу процедуры импичмента, слушания по которому были назначены на 15 апреля. Власть неумолимо перетекала к премьеру, который пользовался симпатией бюрократии и «силовых» структур. Но сам Примаков занял подчеркнуто выжидательную позицию, которая так долго давала ему возможность не просто выживать в мутном водовороте российских событий, но и неумолимо подниматься вверх. В марте окружение президента выглядело совершенно деморализованным. Виталий Третьяков именно в этот момент, видимо, ощущая совершенную беспомощность власти, написал статью «О грядущем государственном перевороте в России» 17. И действительно, трудно было представить, что никто не воспользуется распадом Центра и не приберет власть к рукам. Хотя кто это мог сделать? Теоретически только Примаков. Но премьер пойти на такой шаг не мог, и не потому, что был слишком осторожен, а скорее потому, что был советским бюрократом, для которого подобные вещи немыслимы, который всегда играл по правилам. Между тем не будь в этот момент около Ельцина Примакова, всякое могло случиться. Как раз в этот период безвременья возник новый фактор, который, несомненно, повлиял на ситуацию в России: после провала попыток мирным путем разрешить конфликт в Косово и остановить там этнические чистки, проводившиеся режимом Милошевича, США и их союзники по НАТО, проигнорировав мнение Москвы, приняли решение о проведении военной акции против Югославии. 24 марта начались авиаудары по ее территории. Это было демонстративное подтверждение того факта, что Россия потеряла возможность влиять на процесс принятия важнейших межународных решений. Натовские бомбардировки, начатые без соответствующего решения Совета безопасности ООН, означали и крах послевоенного миропорядка, построенного на принципе консенсуса двух великих держав. Косовский конфликт стал новым испытанием для российского правящего класса. Примаков, который перед самым началом авианалетов на Югославию отправился в запланированный вояж в Вашингтон, на подлете к США развернул самолет и отменил визит (правда, проинформировав о своем решении президента). Примаковская «петля» тотчас сделала его в России политическим героем 18. Премьер сделал хороший ход: конечно, лететь в Вашингтон и находиться там в момент начала бомбардировок Югославии он не мог — это означало бы потерю лица. Никто в России, в которой в этот момент поднялась волна антинатовских и антиамериканских эмоций, такого поведения не одобрил бы. Югославский конфликт не только укрепил позиции Примакова, но и затруднил действия Ельцина по перетягиванию одеяла на себя. Отправлять правительство или отдельных его членов в отставку в момент резкого ухудшения отношений с Западом Ельцин не посмел. Международный кризис, приведя к временной консолидации значительной части российского правящего класса на антизападной платформе, отодвинул развязку ряда политических конфликтов внутри страны. Косовские события не только укрепили позиции Примакова, но и создали Ельцину поле для маневров. Во всяком случае, даже его критики среди коммунистов (например, спикер Селезнев) начали говорить о том, что в момент международного кризиса нужно временно отложить все претензии к президенту и не форсировать процедуру импичмента. Ельцин получал передышку. Но было неясно, кто наберет больше очков на югославских событиях — Ельцин или Примаков, кто из них окажется в результате основным центром власти и влияния. Косовские события подняли очередную волну державничества среди правящего класса. Правда, на сей раз эта волна не нашла особой поддержки в обществе. Так, по данным РОМИР 46,3% опрошенных считали, что виновниками конфликта являются американцы. Но одновременно около 30% респондентов полагали, что в событиях виноваты и Милошевич, и албанские сепаратисты 19. Так что всплеск державнических настроений охватил в основном политический класс. Хотя в то же время можно было вновь увидеть разрыв между риторическим негодованием Москвы по поводу действий НАТО и ее прагматичными действиями. Россия старалась не связывать себе руки однозначной поддержкой Милошевича и не сжигать мосты в отношениях с Западом. Ельцин неоднократно давал понять, что Россия, несмотря ни на что, не будет втягиваться в войну на Балканах и не выйдет из режима санкций по Югославии. Кремль пытался найти способ выйти из унизительного положения, когда к нему не прислушивались западные круги и одновременно не особенно жаловал Милошевич, и предложить компромиссное решение конфликта. Постепенно на Западе, особенно в Германии, все громче стали раздаваться голоса, что, конечно, наказать Милошевича нужно, но нельзя это делать ценой отталкивания России. Для Москвы возникала возможность сыграть пусть не решающую, но существенную миротворческую роль. Во всяком случае, вскоре кровавая драма в Косово зашла так далеко, что всем вовлеченным в конфликт сторонам понадобился нейтральный арбитр. Вопрос был в том, могла ли Россия претендовать на эту роль, особенно в условиях, когда некоторые политические силы однозначно связали себя поддержкой одиозного Милошевича.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Новое перетягивание каната:

  1. ГРУППИРОВКА экономистов
  2. Содержательная подготовка переговоров
  3. Энни
  4. Яркий пример хаотизма в политике — анархизм
  5. И. ИГРА И САКРАЛЬНОЕ
  6. Поэтапное сравнение
  7. Ельцин формирует правительство реформаторов
  8. Ельцин ткет «паутину»
  9. Безнадежность усиливается
  10. Президент опять маневрирует
  11. Новое перетягивание каната