<<
>>

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ТЕРПИНА «POST-inPERIUn»

Я выбрал понятие «post-imperium» не из-за отсутствия более точной характеристики нынешнего положения России 20. На мой взгляд, этот термин предполагает довольно длительный процесс выхода из имперского состояния.

Страна уже не является империей и никогда больше ею не станет. Однако многие черты, свойственные ей в имперский период, сохраняются по сей день. Россия находится не просто в переходном, а в неопределенном состоянии: переживаемый ею процесс на деле представляет собой трансформацию исторического масштаба, требующую куда больше времени, чем переход (несколько поколений, а не несколько десятилетий), и не имеющую четко определенного конечного пункта. Тот факт, что в отличие от всех других стран советского блока и республик бывшего СССР ей приходится иметь дело еще и с имперским наследием, во многом определил провал интеграции России в состав Запада или хотя бы интеграции с Западом.

В первое десятилетие XXI в. российское общество приобрело новое качество, прежде всего за счет внедрения потребительской модели и формирования среднего класса. Однако на общественном пространстве, в том числе и в политической жизни, ситуация по сравнению с предшествовавшим периодом ухудшилась. Элементы империи все еще видны невооруженным глазом и во внутренней, и во внешней политике. Внутриполитическая система России — это «неоцаризм», мягкий авторитаризм. Ее нынешний механизм можно охарактеризовать как «авторитаризм с согласия народа». Что же касается международных отношений, то на нынешнем этапе Россия признает все бывшие советские республики отдельными странами, но еще не воспринимает часть из них как иностранные государства.

Ряд исследователей и обозревателей утверждают, что Россия — это не до конца распавшаяся империя. Основной тезис здесь, есте

ственно, заключается в том, что за роспуском СССР должен последовать новый этап дезинтеграции, хотя бы частичной, который охватит саму Российскую Федерацию.

Согласно этой точке зрения процесс распада лишь временно приостановился в конце XX — начале XXI в., но в дальнейшем он продолжится и затронет Северный Кавказ, а возможно, и другие российские регионы.

Несомненно, Северный Кавказ сегодня — зона «высокой турбулентности», и ситуация там во многом неопределенна (на этом я подробнее остановлюсь ниже). Следует, однако, заметить, что многие империи распались не до конца. Британия по-прежнему сохраняет за собой Гибралтар, Фолклендские и Бермудские острова, Диего-Гарсию и ряд других небольших заморских владений. В составе Франции остается немало заморских департаментов и заморских территорий 21: достаточно вспомнить хотя бы Гвиану, Гваделупу и Таити. Даже Нидерланды владеют несколькими островами у побережья Венесуэлы. Все эти бывшие колониальные форпосты Европы объединяет одно: их население не желает рвать связь с прежними метрополиями, как Пуэрто-Рико предпочитает оставаться под управлением США. Экономическое благосостояние и высокий уровень социального развития для них важнее, чем суверенитет. В том, что касается России, решающее значение в конечном счете будет иметь ее способность предложить аналогичные блага.

Таким образом, постимперскую Россию нельзя считать уникальным случаем. Немало интересных выводов об этапах «постмиперско- сти» и психологической компенсации за геополитические утраты можно извлечь из истории послевоенной Британии или деголлевской Франции. Британии понадобилась четверть века, чтобы на первое место для нее вышли экономические связи с континентальной Европой, а не с бывшими колониями и доминионами, чтобы отказаться от притязаний на политическое и военное присутствие к востоку от Суэца и примириться с заметным ослаблением своего влияния и роли на международной арене. Во многом этому способствовали как в политическом, так и в психологическом плане «особые отношения» Лондона с Соединенными Штатами.

Франция же, напротив, повысила накал риторики о собственном величии и одновременно старалась реже упоминать о своих неудачах — все это было призвано компенсировать травматический опыт поражения и коллаборационизма в годы Второй мировой войны.

Если британцы, чтобы сохранить свою уникальную идентичность, старались держаться от континента «на расстоянии вытянутой руки»,

Париж, напротив, стремился стать лидером в Европе и превратить континент в орудие восстановления «мягкой гегемонии» Франции. Кроме того, постимперская Британия старалась как можно больше сблизиться с Америкой, а постимперская Франция, напротив, фрондировала против гегемонистских амбиций Вашингтона.

Можно даже утверждать, что в какой-то степени ни Британия, ни Франция еще не преодолели полностью постимперскую фазу. Элиты обеих стран по-прежнему исповедуют глобальный подход к событиям в мире, обе обладают ядерными арсеналами, пусть и небольшими, их обычные вооруженные силы, хотя и сильно сократились, весьма боеспособны и эффективны, в чем на горьком опыте убедились сербы, иракцы и афганские талибы, а в последнее время — сторонники лидера ливийской Джамахирии. В 1982 г. Британия провела экспедиционную операцию для защиты своего суверенитета над Фолклендскими островами, а Франция направляет парашютные части для вмешательства в дела центральноафриканских государств. Впрочем, все это лишь немногие сохранившиеся рудименты прошлого. Настоящее (и скорее всего будущее) Соединенного королевства и Франции тесно связано с НАТО и Евросоюзом. Ни в одном из этих «клубов» особенно не жалуют империи, да и великие державы — за исключением США в случае НАТО, конечно.

Для России, однако, постимперская фаза осложняется рядом факторов. Некоторые из наиболее важных — это отсутствие интеграции с остальными странами Европы на стратегическом и экономическом уровне, продолжающееся сосуществование с бывшими окраинами, превратившимися в независимые государства, и титаническая задача всеобъемлющей модернизации для преодоления отсталости. Постим- перское состояние будет продолжаться еще долго, вынуждая Россию задаваться вопросами относительно ее места и роли в мире, приоритетных политических задач и способов их решения. То, как России удастся справиться со всеми этими вопросами, будет иметь огромное значение для нее самой и ее соседей, а также для крупнейших игроков на ее восточных и западных границах — Китая и Евросоюза.

Это будет очень важно и для Соединенных Штатов.

Хотя некоторые американские публицисты и эксперты утверждали, что после крушения советской империи Соединенные Штаты стали державой-гегемоном в Евразии, главной заботой Вашингтона в этом регионе было не допустить восстановления СССР, какой бы фантастической эта идея ни казалась, в том числе ряду видных американских дипломатов. В остальном Соединенные Штаты стремились

быть одним из игроков на евразийском пространстве, иметь к нему доступ и не позволять России закрывать этот доступ — хотя к гегемонии как таковой Америка не стремилась 22.

Сегодня на кону в этой продолжающейся постимперской игре стоит геополитический расклад сил в Евразии к середине XXI в. Хотя в одной из предыдущих книг я скептически отнесся к концепции «Евразии» в ее российской версии 23, сегодня она снова актуальна, пусть и несет в себе иной смысл. Теперь она означает не синоним российской империи (это, как я и утверждал, стало анахронизмом), а весь Старый Свет. Однако, чтобы эта новая Евразия могла состояться, старая должна сойти со сцены. Помимо Российской Федерации «мостом» между востоком и западом Евразии теперь служат Центральная Азия, Прикаспийский регион и Кавказ. Квинтэссенцию «евразийства» сегодня воплощают собой Казахстан и Турция, связанные как с Азией, так и с Европой. Северный маршрут снабжения натовского контингента в Афганистане включает железнодорожный путь от Риги до Термеза и ряд авиакоридоров, пересекающих Россию, Центральную Азию и Кавказ. В противоположном же направлении — из Афганистана в Россию и Европу — пролегает маршрут героинового, опиумного и иного наркотрафика. Если же обратиться к более приятным темам, то туристы из Сибири сегодня чартерными рейсами летают на остров Хайнань в Южно-Китайском море, москвичи расслабляются на Гоа, а немало богачей с Кавказа и из Центральной Азии приобрели себе виллы в Дубае.

Громадная и необычайно многообразная Евразия становится все теснее взаимосвязанным пространством как в экономическом, так и в политическом, а также стратегическом плане.

Об укреплении межгосударственных связей свидетельствуют регулярные азиатско- европейские совещания. Расширение Евросоюза на восток, экономический подъем в Китае, Индии, Южной Корее, демографическая и политическая динамика в Турции и Иране, угрозы и риски, связанные с Пакистаном и Афганистаном, новые транспортные маршруты от возрожденного Великого шелкового пути до трубопроводов к востоку и западу от Каспия — все это приводит к тому, что Россия помимо все еще аморфного пространства СНГ оказывается окруженной странами, альянсами и союзами, превосходящими ее по богатству, динамичности, могуществу и численности населения. Она уже не может быть «последней в Европе и первой в Азии»24 и рискует оказаться на периферии в обеих частях континента.

Пределы влияния Китая на континенте, варианты будущего Европы, направленность активности мусульман будут в немалой степе

ни зависеть от того, как Россия справится со своими постимперскими дилеммами. Превратится ли она в национальное (полиэтническое) государство? Станет ли федерацией по сути, а не по названию? Сможет ли построить равноправные отношения со своими бывшими владениями, получившими независимость? Удастся ли ей интегрировать собственную громадную территорию, особенно восточную ее часть и тихоокеанское побережье? Как сложатся отношения России с Западом — ЕС, НАТО и США? Сможет ли она найти устойчивый баланс в отношениях с Китаем? Сумеет ли интегрировать собственное мусульманское население и стабилизировать непосредственную южную периферию? Будет ли Арктика зоной мирного сотрудничества или фронтом новой «холодной войны» — холодной в буквальном и переносном смысле? Таковы в сжатом виде вопросы, стоящие на повестке дня постимперской России.

Россия, однако, не единственное постмперское государство на территории бывшего СССР. Как это ни парадоксально, все независимые республики, возникшие в результате его распада, также демонстрируют признаки постимперского или, в некоторых случаях, пост- колониального синдрома.

К ним относятся стремление отдалиться от бывшего гегемона, попытки создать новые национальные мифы и написать новую, «правильную» историю своих народов и одновременно многие черты, обычно ассоциирующиеся с Советским Союзом, в том числе лицемерие, отсутствие серьезных общественных дискуссий, нетерпимость.

Теперь, когда такие понятия, как «бывший СССР» и «постсоветское пространство», в основном утратили актуальность для анализа будущего Евразии, большое значение приобретает вопрос, каким путем пойдет каждое из новых независимых государств. Очевидно, Украина, крупнейшая из бывших советских республик, находящихся полностью на территории Европы, Узбекистан, имеющий наибольшую численность населения из центральноазиатских стран, и Казахстан с его природными богатствами скорее всего станут важными субрегиональными игроками и «законодателями мод». Но даже малые страны вроде Грузии, Молдавии и Киргизии могут создать проблемы, не ограничивающиеся по масштабам их непосредственным географическим окружением. Территориальная целостность и права этнических меньшинств, государственное строительство и внешнеполитическая ориентация, трубопроводная политика и иммиграция — все эти вопросы занимают важное место в постимперской, постколониальной повестке дня новых государств. Однако чтобы понять и эффективно

решить эти проблемы, необходимо обратиться к недавнему, да и более отдаленному прошлому.

<< | >>
Источник: Тренин Д.. Post-imperium: евразийская история. 2012

Еще по теме ОПРЕДЕЛЕНИЕ ТЕРПИНА «POST-inPERIUn»:

  1. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ТЕРПИНА «POST-inPERIUn»