<<
>>

Отставка Примакова и коней двоевластия

Недовольство Кремля Примаковым и его кабинетом становилось все более очевидным. Представители ельцинской команды в качестве основной причины указывали на неудовлетворительное решение правительством экономических вопросов: затягивание переговоров с МВФ и нежелание кабинета предпринимать необходимые структурные реформы.
Но все понимали, что истоки охлаждения между Кремлем и правительством лежали в иной плоскости. Ельцинское окружение считало (и не без оснований), что Примаков недостаточно активно защищает президента, позволяя Думе готовить импичмент. Если премьер, который пользуется поддержкой левого большинства в парламенте, не может остановить процесс импичмента, то зачем он нужен президенту, задавали вопрос президентские сторонники. Еще больше Кремль тревожил неуклонно растущий рейтинг Примакова, который в апреле постоянно получал поддержку более 60% опрошенных. В новой России еще не было такого популярного премьера, который превратился в центр притяжения для расколовшейся и дезориентированной «партии власти». Ельцин мог простить Примакову отсутствие резкого прорыва в экономике (по крайней мере он довольно равнодушно взирал на провалы экономической политики Черномырдина), но он вряд ли мог примириться с его популярностью и тем более с превращением премьера в гаранта своего выживания. Впрочем, Ельцин вполне мог бы примириться и с этой ролью Примакова, если бы собирался покинуть свой пост после президентских выборов, — ведь Примаков мог обеспечить ему дальнейшее безопасное существование. Популярность Примакова и его позиции внутри правящего класса давали ему возможность сыграть роль такого гаранта в период перехода к новой эпохе. Недовольство премьером со стороны Кремля позволяло сделать вывод, что Ельцин не думал об уходе, — его больше заботили не гарантии безоблачного существования после завершения второго президентского срока, а возможность сохранения контроля за дальнейшим развитием.
Маслюков наконец привез из Вашингтона согласие МВФ на выделение России очередного кредита при условии одобрения согласованного обеими сторонами пакета требований Фонда парламентом. Однако это уже не изменило отношения президентской команды к правительству. Более того, поведение ельцинских соратников свидетельствовало, что соглашение с Фондом было совсем некстати, когда уже стала очевидной линия на окончательное удаление Примакова. Чтобы распрощаться с премьером, необходим был провал правительства на переговорах с МВФ. Итак, сценарий вытеснения Примакова был запущен. Кольцо вокруг премьера сжималось постепенно — видно, в кремлевской администрации все же нервничали и не были до конца уверены, что премьер не взбунтуется и не попытается пойти на штурм Кремля. Поэтому удары наносились дозированно — они должны были одновременно и выявить его степень готовности к сопротивлению, и служить предупреждением другим о необходимости соблюдать спокойствие. Вначале Примакову перекрыли доступ к «силовым» структурам, потом начали вмешиваться в определение экономического курса правительства, наконец, назначили Черномырдина специальным представителем по Косово, ограничив таким образом влияние премьера на внешнюю политику, которая давно была его сферой активности. Превращение Черномырдина в ведущего дипломата, казалось, было таким ударом для премьера, после которого он должен был подать в отставку. Возможно, на это и надеялись кремлевские стратеги. Но Примаков всякий раз молча сносил ограничение своего политического поля, не сопротивляясь. Наконец, наступил черед нового удара — президент уволил Густова. Примаков опять смолчал. После этого, очевидно, было решено, что пришла пора нанести Примакову решающий удар. Впрочем, видимо, не все члены президентской администрации горели желанием освободиться от Примакова. Так, в своем интер вью почти перед самой отставкой Примакова заместитель главы администрации Олег Сысуев заявил, что «незаменимых премьеров не бывает», что говорило о степени раздражения Примаковым в команде президента.
Но одновременно Сысуев оказал и следующее: «Смена команды — это отставка премьера. Я убежден в том, что нынешняя ситуация такова, то она не позволяет задумываться об этом» 22. Видимо, Сысуев не входил в ту часть окружения президента, которая готовила отставку Примакова. А эта отставка становилась неизбежной. Было лишь неясно, когда она случится. Вскоре просочились слухи, что в Кремле было решено уволить Примакова до начала импичмента, обсуждение которого было намечено на 14 мая. Судя по многочисленным утечкам информации, в принятии решения прямо или косвенно принимали участие Татьяна Дьяченко, Валентин Юмашев, Борис Березовский, Роман Абрамович, Александр Волошин, Анатолий Чубайс 23. Следовательно, когда Ельцин демонстративно игнорировал Примакова на параде 9 мая, он уже был, видимо, готов уволить премьера, а потому не хотел общаться с ним, что, как все знали, было в обычаях президента. Примаков был уволен 12 мая, когда пришел на запланированную встречу с Ельциным. Вряд ли для самого премьера отставка была неожиданной. Видимо, он был к ней готов, но не захотел облегчать задачу Ельцина и писать заявление о добровольном уходе. Примаков был первым и пока единственным российским политиком, уволенным с немалым политическим ресурсом и на пике популярности. По данным Фонда «Общественное мнение» 81% опрошенных сразу после отставки Примакова не одобрили эту отставку (одобрили только 8%), а сам Примаков в рейтинге потенциальных кандидатов на пост президента обогнал Зюганова и получил поддержку 22% опрошенных (Зюганова поддержали 17%, Лужкова — 15%, Явлинского — 11%) 24. В июне Примаков оставался самой популярной фигурой, которая могла стать объединяющей силой в центре политического спектра. По данным Фонда «Общественное мнение» спустя месяц после отставки Примаков занимал первое место в рейтинге первого тура президентских выборов, имея поддержку 18% россиян и одновременно располагая 50% в рейтинге доверия. Он продолжал побеждать в гипотетической ситуации второго тура в борьбе с любым другим кандидатом 25.
Как это часто бывает с кремлевскими решениями, отставка Примакова сопровождалась очередным казусом: Ельцин в разговоре с председателем Госдумы заявил, что предлагает на пост премьера министра путей сообщения Николая Аксененко, но вскоре в нижнюю палату было прислано письмо с кандидатурой Сергея Степашина. Может быть, Ельцин забыл или перепутал, кого он собирался предлагать вместо Примакова. Возможно, действительно, как писали газеты, к нему в последний момент прорвался Чубайс и спутал карты «семейной корпорации», пролоббировав Степашина. Хотя не исключено, что сам Ельцин думал именно о Степашине, а кандидатура Аксененко использовалась как угроза «большего зла». Замечу, что Степашин уже фигурировал в качестве кандидата в премьеры, по крайней мере в пересудах московской тусовки (впрочем, так же, как и Аксененко, кандидатура которого на премьерский пост всплыла еще в марте 1998 г., когда был снят Черномырдин). В начале мая 1999 г. на заседании оргкомитета по встрече третьего тысячелетия Ельцин устроил очередную «рокировочку», которая шокировала всех. «Не так сели, — медленно, обводя присутствующих угрожающим взглядом, молвил президент. — Степашин — первый зам. Исправить!». После этого Степашин занял место рядом с премьером. Все поняли, что у президента появился новый любимчик. Но сколько их было до этого, и как быстро они сгорали... Отставка Примакова не вызвала сопротивления правящего класса. Даже те, кто открыто был недоволен очередным капризом президента, решили смолчать и не обострять ситуацию, не желая давать Кремлю повод для новых атак. Лужков, реакция которого была, несомненно, важна для Кремля, отставку Примакова воспринял внешне спокойно. «Я не считаю решение об отставке Примакова справедливым и правильным в деловом, государственном и личном плане, — заявил перед камерами Лужков. — При полном сожалении по поводу отставки Примакова мы должны принять это решение как правовое». У московского мэра выдавливание Примакова не могло не вызвать двойственного отношения: с одной стороны, исчезал серьезный соперник на будущих президентских выборах, но, с другой стороны, Лужков не мог не понимать, что он становился очередным кандидатом на роль врага номер один кремлевской администрации.
Рынок молниеносно отреагировал на отставку премьера. По подсчетам специалистов уход Примакова стоил 6 млрд долл. — ситуация была хуже только 17 августа. Как только банкиры узнали об отставке правительства, они прекратили оптовую продажу валюты. Цены на еврооблигации упали на 10—15% 26. Но кого волновали эти детали, когда речь шла о расчистке поля вокруг Кремля. Правительство Примакова, как бы его ни критиковали прежде всего справа, тем не менее сделало свою работу. Его основной заслугой было то, что оно предотвратило экономический коллапс, о не избежности которого не писал только ленивый. Это признавали даже критики Примакова. Так, Евгений Ясин вынужден был констатировать: «У кабинета Примакова есть и очевидные заслуги. Главная из них — жесткая финансовая и денежная политика, внесение и утверждение в Думе бюджета с первичным профицитом, безжалостное, но экономически оправданное откладывание индексации каких бы то ни было расходов. По этой части правительство Примакова обошло всех своих “антинародных” предшественников» 27. Правда тот же Ясин, а вслед за ним и другие либералы, в частности Чубайс, считали, что весь экономический «позитив» примаковского правительства был следствием решений 17 августа. Видимо, реформаторам было трудно смириться с тем, что правительство, которое они называли «коммунистическим», на деле смогло быть даже более либеральным, чем их кабинеты. В этом, кстати, можно увидеть появление нового качества в российской политике: даже представители левых, получив ответственность, вынуждены проводить взвешенную и здравую политику. Это свидетельствует о том, что политическая ответственность может влиять на идеологическую ориентацию 28. В политике Примаков добился еще большего. По выражению того же Ясина, «он позволил всем сохранить лицо» 29. На практике это означало предотвращение, казалось, неизбежной конфронтации между ветвями власти и возможных попыток президентской команды выйти из тупика в августе 1998 г. силовым путем. Примаков доказал, что в России возможна иная модель осуществления власти — через правительство, опирающееся на парламент, что не только ослабляет авторитарность президентской власти и влияние на нее «олигархических» кланов, но и делает более эффективным парламент.
Одновременно, правда, падение Примакова подтвердило и другую истину, а именно: перераспределение полномочий внутри президентской «вертикали» требует конституционного оформления. В противном случае самостоятельный премьер инициирует появление внутри режима ситуации двоевластия, особенно при падения влияния президента, и тем самым превращается в дестабилизирующий фактор. Даже будучи связан конституционными ограничителями и уже сформировавшейся практикой «двора», Примаков тем не менее приступил к борьбе с «олигархами» и коррупцией. Та основанная на прагматизме и умеренном государственничестве идеология власти, которую начал формировать Примаков, отвечала интересам не только широких слоев общества (подтверждением чего стал неуклонно растущий личный рейтинг Примакова), но и значительной части правящего класса, готовой консолидироваться вокруг премьера. Не ме нее важно, что именно Примаков сформировал тот образ политического лидера, который может быть поддержан большинством общества — образ человека взвешенного и несколько консервативного, не популиста и не харизматика, словом, образ умеренного прагматика, который не склонен к резким поворотам и стремится опираться на согласие. В момент, когда писались эти строки, Примаков не проявлял видимого желания вернуться в большую политику (после отставки он уехал в Швейцарию, где ему была сделана операция). Хотя и спустя несколько месяцев после отставки Примаков имел самый высокий рейтинг и рассматривался в качестве основного кандидата на президентский пост. Независимо от его дальнейшей судьбы та модель лидерства, которую он создал, могла быть востребована. Правда, это возможно при относительно спокойном развитии событий. В случае углубления кризиса и социальных потрясений немалая часть общества может вновь поддержать харизматика, который будет представлять антисистемную силу. Конечно, Примаков показал себя представителем старой бюрократической школы, продемонстрировав и отвращение к публичной политике, и нелюбовь к журналистам, и нежелание рисковать и включаться в борьбу за изменение режима, несовершенство и разрушительный характер которого он, конечно, не мог не сознавать. Не исключено, что более смелая и решительная позиция премьера подвигла бы прагматическую часть правящего класса на консолидацию и заставила бы ее потребовать от Ельцина реформы режима. Но, возможно, Примаков был все же прав, когда ушел, не сопротивляясь, ибо сопротивление только усилило бы агрессивность президентской команды, которая могла пойти ва-банк, чтобы сохранить власть. Итак, целая глава, пусть и короткая, в деятельности российской власти, содержанием которой стало двоевластие президента и премьера, который опирался на Думу, завершилась. В анализе причин отставки Примакова (по крайней мере непосредственно после этого события) превалировал преимущественно психологический подход, т. е. объясняли ее в основном ревностью Ельцина и его чрезмерным властолюбием, которое не давало ему возможности разделить власть даже с лояльным премьером. «Ельцин восхищает меня, — писал Леонид Радзиховский. — В 68 лет испытывать — на полном серьезе! — такие жгучие, такие глубокие, такие иррациональные чувства! Так хотеть, так ревновать, так ласкать власть, забывая о своих болезнях, проблемах, забывая вообще, кажется, обо всем на свете!» 30. Некоторые наблюдатели объясняли отставку Примакова вполне конкретными страхами ельцинского окружения перед возможной консолидацией правящего класса вокруг Примакова и угрозой «фо- росского» сценария, по которому Примаков и объединившиеся вокруг него руководители основных политических институтов пришли бы к Ельцину и заставили бы его уйти 31. Впрочем, это объяснение тоже вписывается в рамки «психологической трактовки» российской власти, согласно которой ее основной движущей силой является властолюбие Ельцина. Трудно сказать, в какой степени страх перед возможностью премьерского переворота был реален, а в какой он нагнетался искусственно, чтобы повлиять на президента, давно уже не имевшего альтернативных каналов получения информации об окружающем мире. Если в такой поворот событий кто-то в ельцинском окружении искренне верил, это говорит лишь о незнании Примакова и о серьезных проблемах с адекватным политическим анализом. В качестве еще одной возможной причины отставки премьера некоторые наблюдатели называли и физическое состояние президента, который, как известно, жил циклами, переходя от периода активности к очередной болезни. Не исключено, что у членов ельцинской команды были основания сомневаться, что Ельцин сможет оставаться активным на то время, какое было необходимо для нейтрализации Примакова 32. Но здоровье президента было фактором, который мог повлиять лишь на временные рамки осуществления ан- типримаковского сценария. Можно предположить, что у ельцинского окружения были гораздо более серьезные причины желать скорейшего удаления Примакова, чем у самого Ельцина. Примаков дал отмашку атаке против фаворитов и «олигархов», в первую очередь против тех, кто паразитировал на своих связях с Кремлем, что было всеми воспринято как попытка очистить пространство вокруг президента. Это окончательно решило судьбу премьера. Не угроза импичмента, в которую ни президент, ни его команда не верили, а именно стремление начать наступление на коррупцию и непотизм в верхах ускорило падение примаковского правительства — под угрозой оказались интересы «семейной корпорации» и, возможно, безопасность ее членов. А риторика о «коммунистической угрозе», о «красном правительстве», об «империалистических планах» Примакова и пр. — лишь идеологическое прикрытие, которое должно было обосновать вытеснение премьера, попытавшегося освободить власть и в первую очередь самого Ельцина от опеки семьи и окружения. Кроме страстей, бушевавших в душе президента, о которых мы можем только догадываться, кроме страхов его окружения были и структурные предпосылки ухода Примакова. Их суть состоит в том, что созданная Ельциным президентская пирамида не выносит расчленения власти и даже намеков на двоевластие. Примаков же оказался (возможно, помимо своего желания) новым центром консолидации правящего класса, причем с гораздо большим политическим ресурсом, чем президент. В этих условиях сохранение властной пирамиды требовало ликвидации одного из центров притяжения. Коль скоро Примаков не пошел и, судя по всему, не мог пойти на нейтрализацию Ельцина, президент отправил в отставку премьера. Ельцин, несомненно, понимал, что при сохранении Примакова, который постоянно наращивал свои политические возможности (кстати, прилагая для этого мало усилий), он сам уже не мог контролировать решение вопроса о преемственности власти и судьбу собственного политического наследства. Подвешенными оказывались и интересы узкой, но мощной группы, члены которой либо являлись частью «семейной корпорации», либо составляли обслуживающий ее слой. Поэтому рано или поздно Примаков должен был освободить политическое поле. Не исключено, что если бы его не сместили до лета, консолидация политического класса вокруг Примакова уже не дала бы Ельцину возможности избавиться от премьера. Но в таком случае можно было бы говорить уже о символическом президентстве Ельцина. «Уволив Примакова до голосования (по импичменту. — Л. Ш.), президент получил психологическое преимущество: он покинул окоп, в котором пребывал последние восемь месяцев, и из обороняющегося превратился в человека, который диктует свои правила игры», — с одобрением писали «Итоги», давно невзлюбившие Примакова33. Проблема была, однако, в том, что для того, чтобы заявить о себе, Ельцин вновь пошел на провоцирование кризиса. Получив в итоге тактический выигрыш — ликвидировав потенциального соперника, он, однако, еще раз продемонстрировал уязвимость созданной им конструкции власти, для которой постоянные встряски стали основным механизмом выживания.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Отставка Примакова и коней двоевластия:

  1. Отставка Примакова и коней двоевластия