<<
>>

"ПАТРИОТИЧЕСКАЯ" ИСТЕРИЯ

Аукнулась ему эта монументальная ошибка уже на третьем году Вели- кой реформы, когда лондонский его "Колокол" добился почти пра- вительственного статуса, чтоб не сказать власти в России.

Это может показаться преувеличением, но, судя по тому, что писали Герцену и о Герцене даже его недоброжелатели, не очень большим.

"Вы сила, вы власть в русском государстве", — признавался в от- крытом письме отнюдь не симпатизировавший ему Чичерин. А вот что писал уже после смерти Александра Ивановича его младший со- временник славянофил К. Н. Цветков, возражая своему коллеге и единомышленнику, неосторожно назвавшему Герцена несчастным: "Герцен — несчастный! И это в то время, когда вся русская интелли- генция благоговела перед ним и поклонялась ему, когда служащие военного и гражданского ведомств, не исключая самых высших, тре- петали и раболепствовали перед ним. Слышно было, что мнениями его руководствуются. Это создавало Герцену как бы официозное по- ложение и обусловливало почти подобострастное отношение к нему в обществе. Нет, он не был несчастным: он был 'в случае', был в си- ле, он сам был власть. Правда, это была власть тьмы, подрывавшая все самые дорогие основы нашего государственного строя, пропове- довавшая разложение России, но всё-таки это была единственная в то время власть, которая сознавала свою силу и гордилась ею". (40)

Такова была — даже по свидетельству оппонентов — ситуация Гер- Цена в 1863 году, когда снова поднялись против империи не смирив- шиеся поляки. И что, полагаете вы, читатель, обнаружилось в этот момент истины? Как повел себя Герцен с его декабристским патрио- тизмом, не требует объяснений. Он, конечно, тотчас заявил, что "не бУДет молчать перед убиением целого народа", что для него "нет вы-

126

127

Ошибка Герцена

Патриотизм и национализм в России. 1825-1921

бора не только между царем и Польшей, но и между молчанием и словом".

(41) Но Россия повела себя совсем иначе. Она не последо- вала за вчерашним властителем дум. От "производителей смыслов" до последнего студента она предпочла пушкинское определение кон- фликта. И единодушно поднялась на защиту империи.

Тютчев неистовствовал. С той же страстью, с какой он когда-то воспевал "всеславянского царя", сочинял он теперь гимн карателям:

В крови до пят мы бьёмся с мертвецами, воскресшими для новых похорон.

Мертвецы здесь, конечно, поляки. Что, впрочем, противоречило его собственному определению Польши как вполне живого "нашего Иу- ды". (42) "Польское государство погибло потому, что было носителем полонизма, воинствующих католических начал". Приговор истории необратим, объяснял Юрий Самарин. (43) И потому следует "подре- зать в западных губерниях и на Украине все корни полонизма и обес- печить там преобладание русской и православной стихии". (44)

Но это всё националисты, они всегда так думали, что с них возь- мешь? Где и впрямь видим мы свидетельство резкого перелома и предзнаменование той "порчи", которую завещал, по словам С.М. Соловьева, николаевский режим, это в записях либерала и западника Никитенко. Еще 9 ноября 1843 г. он негодовал: "О рабская Византия! Ты сообщила нам религию невольников! Проклятье на тебя!" (45) И снова 21 октября 1845-го: "Нас бичуют, как во времена Бирона; нас трактуют как бессмысленных скотов. Или наш народ в самом деле никогда ничего не делал, а всё за него делала власть? Неужели он всем обязан только тому, что всегда повиновался — этой гнусной спо- собности рабов? Ужас, ужас, ужас!" (46)

Но вот против этой рабской традиции восстали с оружием в руках поляки, захотели от нее отделиться. И словно подменили Никитенко. 10 апреля 1863 г. он записывает: "Если уж на то пошло, Россия нужнее для человечества, чем Польша. Одни только народы могут служить че- ловечеству, которые еще не прожили всего капитала своих нравствен- ных сил, а Польша уже, кажется, это сделала. У России же есть будущ- ность". (47) И умиляется 18 апреля массовой демонстрации "патрио- тических" чувств: "В Москве 17 [апреля] был невыразимый народный энтузиазм.

Народ потребовал, чтобы молебен отслужен был на площа- ди против окон тех комнат дворца, где родился государь. Народ пал на колени и молился за Россию и государя с глубоким чувством. Очевид- цы говорят, что это было зрелище великолепное и трогательное". (48)

И та же поразительная метаморфоза происходит вдруг с отноше- нием Никитенко к Европе. 3 сентября 1855 года, во время Крым- ской войны, он ужасался воинственности славянофилов: "Лет пять назад москвичи провозгласили, что Европа гниёт, что она уже сгни- ла... А вот теперь Европа доказывает нашему невежеству, нашей апатии, нашему высокомерному презрению её цивилизации, как она сгнила. О горе нам!" (49) А восемь лет спустя он уже и сам не- прочь показать Европе кузькину мать. А как иначе? Ведь "Европа хочет отнять у России право развития, цивилизации, право великой державы - и Россия должна уступить?" (50) Нет уж, "всё показыва- ет, что государь решился на войну. Пора, пора..." ( 51) И всё это из- за Польши!

21 мая 1863 года: "Встретился с Тютчевым. — Война или мир? - Война без всякого сомнения. Встретил также А.М. Малеина, ныне управляющего делами в Министерстве иностранных дел. — Война или мир? — Война без всякого сомнения". (52) И вообще "нет худа без добра, — это уже 11 июня. — Печальные наши обстоятельства по- служили высказаться великой нашей национальной мысли, что союз народа с государем несокрушимо крепок". (53) Ну чем, скажите, от- личается всё это от аналогичных переживаний хоть того же Шевыре- ва или Тютчева в канун Крымской войны?

Но не один, конечно, Никитенко оказался жертвой "порчи". В ад- рес императора посыпались бесчисленные послания в поддержку ка- рательной экспедиции против поляков — от дворянских собраний и городских дум, от университетов, от крестьян и старообрядцев, от ли- бералов и консерваторов, от московского митрополита Филарета, благословившего от лица православной церкви то, что для Герцена было убиением целого народа.

Повсеместно заказывались молебны о торжестве русского ору- жия. Сотни студентов Московского и Харьковского университетов подписали верноподданические послания. Короче, обнаружилось на поверку, что николаевской Официальной Народности удалось-таки стереть в умах россиян разницу между благородным патриотизмом Декабристов и "государственным патриотизмом" их палачей. Деся- тилетиями сеяла она в этих умах ядовитые семена национального самообожания. И страшна оказалась жатва. Как признавался сам Гер- Цен, "дворянство, либералы, литераторы, ученые и даже ученики по- ально заражены: в их соки и ткани всосался патриотический сифи- Ис • (54) Многим ли, право, отличается это его определение от того, ° я называю "патриотической" истерией? t

128

129

Ошибка Герцена

Патриотизм и национализм в России. 1825-1921

КРУШЕНИЕ "КОЛОКОЛА"

Понятно, чем должно было закончиться это неравное противостоя- ние. Больше двух десятилетий назад, в самом разгаре брежневской реакции, не остывшей еще от карательной экспедиции в Прагу, умуд- рился я рассказать эту печальную повесть на страницах "Молодого коммуниста". (55) Для тех, кто никогда ее не читал, вкратце повторю.

Только вчера еще, казалось, "Колокол" был на вершине могуще- ства. Достаточно было письма в Лондон, чтоб рушились, как карточ- ные домики, административные карьеры, трещали губернаторские кресла. И не одной лишь потерей репутации грозили сановным ганг- стерам разоблачения Герцена, порою и судом, даже каторгой. Прави- тельство не могло прийти в себя от изумления, когда отчеты о самых секретных его заседаниях появлялись в "Колоколе" даже раньше, чем становились известны царю.

В статье "Императорский кабинет и Муравьев-Амурский", где ра- зоблачалась гигантская афера на Нерчинских золотых рудниках, к которой оказались причастны самые высшие правительственные чи- ны, фигурировали документы столь секретные, что в пересылке их Герцену подозревали самого генерал-губернатора. И заканчивалась статья громовым предостережением: "...кабинет его императорского величества - бездарная и грабящая сволочь!"

"Колокол", — писали друзья из России, — "заменяет для прави- тельства совесть, которой ему по штату не полагается, и общественное мнение, которым оно пренебрегает. По твоим статьям поднимаются уголовные дела, давно преданные забвению, твоим "Колоколом" гро- зят властям. Что скажет "Колокол"? Как отзовется "Колокол"? Вот вопросы, которые задают себе все, и этого отзыва страшатся минист- ры и чиновники всех классов". (56) Нашелся, наконец, на всех рос- сийских городничих настоящий ревизор. Но...

Но уже через несколько месяцев после выступления Герцена в за- щиту польской свободы, тираж "Колокола" рухнул. Его влияние, как писал современник, "вдруг оборвалось и свелось почти к нулю". "Мы привыкли к опале, — писал Герцен, — мы всегда были в мень- шинстве, иначе мы и не были бы в Лондоне, но до сих пор нас гнала власть, а теперь к ней присоединился хор. Союз против нас полицей- ских с доктринерами, филозападов со славянофилами". (57) И скорбно резюмировал: "Колокол умер, как Клейнмихель, никем не оплакан". (58)

Ни в какое сравнение, как выяснилось, не шла вся его ревизор- ская власть с силою "патриотической" истерии. Как лесной пожар,

хватила она вдруг культурную элиту России, едва под угрозой оказа- лись нерушимость империи и "союз народа с государем".

“РОССИЯ ГЛУХА"

Нет, не сдался, конечно, старый боец и в роковую для него минуту, ко- гда остался один против всех и мир его рушился вокруг него. Когда в глазах вчерашних союзников и почитателей оказался он вдруг русо- фобом и изменником родины. "Если наш вызов не находит сочувст- вия, если в эту темную ночь ни один разумный луч не может проник- нуть и ни одно отрезвляющее слово не может быть слышно за шумом патриотической оргии, мы остаёмся одни с нашим протестом, но не оставим его. Повторять будем мы его для того, чтоб было свидетельст- во, что во время общего опьянения узким патриотизмом были же люди, которые чувствовали в себе силу отречься от гниющей империи во имя будущей нарождающейся России, имели силу подвергнуться обвинению в измене во имя любви к народу русскому". (59)

Это были гордые слова. Только повторять их, увы, не имело смыс- ла: Россия больше не слышала Герцена. "Нам пора в отставку, — пи- сал он Огареву, жернов останавливается — мы толчем воду, окружен- ные смехом... Россия глуха". (60) Став, как он и хотел, "голосом стра- дающих" в России, он потерял всё. И тогда он вынес себе самый же- стокий из всех возможных для него приговоров: он приговорил себя к молчанию. Теперь оставалось ему "лишь скрыться где-нибудь в глу- ши, скорбя о том, что ошибся целой жизнью". (61)

Сломленный, он и впрямь недолго после этого прожил. И умер в безвестности, на чужбине, полузабытый друзьями и оклеветанный врагами. Похороны Герцена, по свидетельству Петра Боборыкина, "прошли более чем скромно, не вызвали никакой сенсации, никако- го чествования его памяти. Не помню, чтоб проститься с ним на квартиру или на кладбище явились крупные представители тогдаш- него литературного и журналистского мира, чтобы произошло что- нибудь хоть и на одну десятую напоминающее прощальное торжест- во с телом Тургенева в Париже перед увозом его в Россию". (62)

<< | >>
Источник: Янов А.Л.. Патриотизм и национализм в России. 1825—1921. — М.: ИКЦ “Академкнига”. — 398 с.. 2002

Еще по теме "ПАТРИОТИЧЕСКАЯ" ИСТЕРИЯ:

  1. "ПАТРИОТИЧЕСКАЯ ИСТЕРИЯ". XX ВЕК.
  2. Истерия
  3. Гипотеза истерии
  4. ЭСХАТОЛОГИЧЕСКАЯ ИСТЕРИЯ
  5. Патриотическая промышленность.
  6. При неврастении, истерии ?
  7. ПАТРИОТИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ
  8. 1. Патриотическое воспитание молодёжи
  9. ПОТЕНЦИАЛ УЧЕБНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПАТРИОТИЧЕСКОМ ВОСПИТАНИИ ЛИЧНОСТИ Прохоренко О.Г.
  10. О. В. Панкевич ПРОБЛЕМА ПАТРИОТИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ в ПРОЦЕССЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ АРМИИ И ЦЕРКВИ НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ
  11. ТРЕВОГИ ОТТОМАНСКОЙ ИМПЕРИИ
  12. ПРИМЕР "ИЗЛЕЧЕНИЯ"
  13. ЖЕСТОКАЯ СУДЬБА
  14. Гребенюк Татьяна Николаевна Роль образа родины в процессе становления этнической идентичности молодежи в современной России