<<
>>

Первый кризис с заложниками и выход на первый план Черномырдина

Чеченская война тем временем продолжалась. В Грозном было сформировано марионеточное правительство Саламбека Хаджиева в надежде, что оно сможет контролировать ситуацию в освобожденных от дудаевских боевиков районах.
Это была пустая затея. Дудаев продолжал восприниматься значительной частью чеченцев как национальный лидер и символ сопротивления ненавистному московскому режиму. Даже в случае разгрома основных чеченских военных формирований партизанская война могла продолжаться годы. Речь шла о появлении на Кавказе постоянной зоны военных конфликтов. Чеченцы несколько раз зондировали возможность мирных переговоров с Москвой, но всякий раз наталкивались на нежелание предпринимать какие-то усилия. Главным препятствием был, конечно, сам Ельцин. Даже те, кто сознавал тупиковость ситуации, опасались поднимать вопрос о мире с Чечней перед президентом, не желая попадать под его горячую руку. А что думал сам Ельцин, было еще неясно. Постепенно российское общество стало привыкать к войне. Чечня явно превращалась в событие локального масштаба, и внимание людей стало переключаться на другие проблемы, связанные с их повседневной жизнью. Именно в этот момент произошло событие, которое вновь заставило всех заговорить о войне на Северном Кавказе. Около 120 чеченских боевиков-смертников совершили молниеносный рейд вглубь российской территории, с боем ворвались в никому дотоле не известный Буденновск (Ставропольский край), расстреливая или захватывая в заложники представителей милиции и военных. В городе они взяли в заложники персонал и пациентов местного госпиталя — более тысячи человек. Террористы готовились к своей акции несколько месяцев и очень обстоятельно. Так, согласно некоторым источникам, оружие и боеприпасы завозились в больничные подвалы, которые арендовала чеченская коммерческая фирма, более двух месяцев. Действовали террористы хладнокровно и безжалостно.
Так, из-за вовремя не начавшейся пресс-конференции они вывели в больничный двор пятерых заложников и у всех на глазах методично расстреляли. Беспримерная по отчаянности и жестокости акция чеченцев всколыхнула всю страну и парализовала российское руководство. Чего же хотели добиться чеченцы во главе с Шамилем Басаевым, кото рый на какое- то время стал героем информационных сводок и человеком, которому удалось поставить на колени огромную страну? Они требовали немедленного вывода российских войск из Чечни и безоговорочного признания ее независимости. Ельцин, несмотря на возникший острейший политический кризис и реальную угрозу жизни сотен своих сограждан, сделал то, чего не сделал бы ни один другой лидер, — он спокойно отправился в Канаду, где в Галифаксе начала заседать семерка лидеров основных индустриальных держав. Уже находясь в Канаде, Ельцин одобрил силовые действия по освобождению заложников. Освобождать заложников должны были лучшие спецподразделения России — известные всем «Альфа» и «Вега». Однако решить им надо было сложнейшую задачу. Пожалуй, никто в мире с такой ситуацией не сталкивался: сотни заложников в узком пространстве и заминированное здание; взрывчатка (тротил, кислородные баллоны) была установлена так, что в случае атаки извне здание рухнуло бы, как карточный домик, похоронив всех. Большую опасность представляли установленные вокруг госпиталя мины направленного действия — стальные шарики выкашивали все живое вокруг. Под ураганным огнем чеченцев, теряя бойцов, спецназовцам удалось освободить 127 заложников. Но затем штурмующие, не получив поддержки армейских подразделений и БТР, вынуждены были остановиться. Стало ясно, что продолжение штурма приведет лишь к дополнительным жертвам среди заложников. Требовались кардинально иные решения. Операция закончилась бесславно, приведя к жертвам с обеих сторон. Весь мир увидел потрясающие по драматизму кадры, на которых заложники в госпитале, размахивая белыми простынями, умоляли российских военнослужащих не стрелять.
Чеченцы отстреливались, выставив в окнах российских женщин в качестве живых щитов. Возможно, именно в этот момент в массовом сознании начался перелом в восприятии чеченцев, на которых стали смотреть без прежних сострадания и симпатии. Западные лидеры повели себя вовсе не так, как ожидал Ельцин, восприняв историю с заложниками как доказательство необходимости решить чеченскую проблему мирным путем. Ельцин в очередной раз попал в весьма щекотливое положение. Это особенно отчетливо проявилось на пpесс-конфеpенции, которую он провел в Галифаксе вместе с Клинтоном. Российский президент с багровым от напряжения лицом произнес гневную филиппику, громя Чечню как «оплот мирового терроризма» и пытаясь показать, что сидящий рядом «друг Билл» согласен с ним полностью и во всем. Но Клинтон на сей раз вопреки обыкновению не захотел поддержать российского коллегу, неожиданно взял слово и довольно четко выразил свое несогласие с российским путем решения чеченской проблемы. В официальных документах, принятых на встрече «семерки», не было никакого упоминания о чеченском сюжете. Более того, чисто внешне Ельцину даже удалось добиться маленькой победы — согласия западных лидеров на проведение в 1996 г. встречи в Москве на высшем уровне. Но подспудно у всех возникло ощущение, что западные лидеры постараются встречаться с российским лидером как можно меньше. Период активной поддержки Ельцина на Западе и в первую очередь в США близился к концу. Российский президент и поведением, и своей политикой все больше заставлял даже наиболее верных сторонников чувствовать себя неловко. Стало ощущаться, что западные политики начинают оглядываться в поисках преемника Ельцина, лидера, который был бы более предсказуем и не заставлял их постоянно находиться в напряженном ожидании «сюрпризов». В отсутствие Ельцина на первый план на российской политической сцене вышел премьер Виктор Черномырдин. События в Буденновске подтолкнули его к тому, чтобы играть более активную политическую роль. В самый драматический момент, когда силовое освобождение заложников провалилось, Черномырдин пошел на переговоры с террористами.
Думаю, чтобы решиться на этот шаг, ему нужно было согласие президента. Переговоры Черномырдина и Басаева транслировались по телевидению, и вся страна, затаив дыхание, следила, как премьер, с трудом находя слова, но все же достаточно уверенно начал играть роль лидера. Ему удалось договориться с чеченцами об освобождении заложников. Самим чеченцам в сопровождении добровольного прикрытия позволили выехать в Чечню, где они моментально растворились в горах. Основным итогом стала договоренность между премьером и лидером террористов Басаевым о заключении перемирия между федеральными войсками и чеченскими формированиями и начале переговоров. Была открыта новая страница в чеченской эпопее. Всеобщее внимание обратилось к Черномырдину. Оказалось, что ему удалось вырасти из представителя только «Газпрома» во влиятельную политическую фигуру, привлекавшую своей солидностью. Премьер сумел постепенно подняться над узкими корпоративными интересами тех группировок, которые он представлял до сих пор. Андрей Илларионов, директор Института экономического анализа, отмечал, что Черномырдин был вынужден отказаться от присущих ему инфляционных взглядов, ибо понял, что только победа над инфляцией способна помочь ему преодолеть последнюю ступеньку, отделявшую его от российского президентства. «Именно поэтому — писал Илларионов, — столь неожиданно и столь твердо начал выступать он за ограничение аппетитов некоторых лоббистов, не выполнять свои прежние обещания, ограничивать субсидии, сдерживать бюджетные расходы, добиваясь тайной стабилизации и немало удивляя всех своим стихийным монетаризмом» 5. Спокойный, уверенный в себе Черномырдин сумел снискать доверие и расположение Ельцина. Сам же премьер, как отмечали многие, проявил виртуозное понимание натуры Ельцина — он с ним держался ровно и не присоединялся к постоянным дворцовым интригам. Собственно, незадолго до этого сам Ельцин подтолкнул премьера к более активной политической деятельности. Это произошло весной, когда Ельцин предложил ему создать предвыборный правоцентристский блок.
Идея, подсказанная президенту его политическими советниками, состояла в том, чтобы создать перед парламентскими выборами два центристских блока: правоцентристский во главе с премьером и левоцентристский во главе со спикером Госдумы Рыбкиным. По замыслу авторов такая двухпартийная структура из близких к власти политических и социальных групп должна была расколоть оппозицию и облегчить закрепление в России системы, основанной на дружественных друг другу силах, лояльных Ельцину и его курсу. В руки журналистов попала справка, подготовленная в администрации президента, в которой излагался замысел ельцинских советников. В этом документе предлагалось «оседлать волну левых настроений, ослабить оппозиционный лагерь, обеспечить часть правящей элиты полем для мини-фронды», а главное, дать более высокую степень «страховки самой власти». Для этого президентские аналитики и предлагали создать два дружественных блока и «координировать их деятельность из единого центра». Они, правда, признавали, что при двухблоковом варианте неохваченными оставались державнические организации. Чтобы их нейтрализовать, авторы предлагали финансировать отдельных кандидатов-патриотов. Эти действия, как они уверяли, «должны были обеспечить относительную лояльность патриотических сил в случае их успеха на выборах». Советники Ельцина, предложившие ему идею формирования сверху «двухблоковой системы», мало понимали российские реалии. Манипулировать политической жизнью из одного центра было уже невозможно. Попытки сделать это могли лишь привести к дискредитации новых партий, которые стала формировать президентская команда. Правящая группа в Москве уже не первый раз начинала предвыборные игры с созданием лояльных партий. То же происходило перед выборами 1993 г. Тогда движение «Выбор России» представляло либеральную часть правящей коалиции, а шахраевская Партия российского единства и согласия — более консервативную часть правящих кругов. Это была первая попытка реализовать идею двухблоковой системы. В итоге «Выбор России» получил 15% избирателей, пришедших голосовать, а ПРЕС — только 6%.
Другими словами, попытка создать двухпартийную систему сверху провалилась. Кстати, когда «дружеские» движения не сумели добиться победы на декабрьских выборах 1993 г., Ельцин с легкостью от них отвернулся и предоставил самим себе. А дистанциpование президента и для «Выбора России», и для ПРЕС, куда вначале устремились конформисты и люди власти, означало верную политическую смерть. Некоторые наблюдатели в новой инициативе Ельцина усмотрели подготовку к тому, чтобы передать эстафету власти премьеру. В Москве распространилось мнение, что президент и его окружение уже чувствуют, что почва уходит из-под ног, и готовы заключить с Черномырдиным своего рода пакт: «Мы добровольно передаем тебе фактическую власть в обмен на гарантии нашего самосохранения». Вот что по этому поводу говорил Геннадий Бурбулис, после отставки возглавивший фонд «Стратегия» и еще пытавшийся остаться в российской политике: «На мой взгляд, первый оптимистический импульс состоялся тогда, когда президент Ельцин, нарушая все правила политической этики, объявил на весь мир, что поручает Черномырдину организовать избирательный блок. Впервые Ельцин санкционировал Черномырдину публичную политическую активность. Для Бориса Николаевича это был серьезный и мужественный шаг. Если исходить из нормальной политической логики, то Черномырдин должен стать преемником президента Ельцина. Если это сбудется, хуже от этого никому не станет» 6. По просочившимся слухам, российский президент в окружении ближайших соратников высказался о Черномырдине как о своем конституционном преемнике, которому он готов в перспективе передать власть. Кстати, когда Ельцин заикнулся премьеру, чтобы сделать его наследником, Черномырдин начал активно отбиваться. И правильно делал, ибо продлил себе политическую жизнь. Ельцин же продол жил поиск наследников, предложив эту роль и Лужкову, который тоже отказался. Поневоле возникал вопрос: президент явно не собирается уходить — зачем же ему эти игры? Ответ мог быть один — он хотел получить очередную присягу в верности. Либо Ельцин начинал чувствовать неуверенность, либо просто не мог отказать себе в удовольствии еще раз лицезреть согнутые спины своих соратников. В любом случае летом 1995 г. не было никаких оснований полагать, что ельцинская команда решила покинуть Кремль, а президент готов добровольно отказаться от власти. Так что все разговоры о наследнике были преждевременными, тем более что окружение Ельцина отнюдь не питало симпатий ни к премьеру, ни к московскому мэру. Рост политического веса после Буденновска для Черномырдина сопровождался и наслоением проблем. Было ясно, что его мирные инициативы по Чечне натолкнутся на сопротивление «силовых структур» и прежде всего министра обороны Грачева, которые считали, что победа у них почти в кармане и внезапное решение начать переговоры с чеченцами дезориентировало армию, которая расценила этот шаг как предательство. Появилось ощущение, что у президента возникла ревность к премьеру, на какое-то время оттеснившего его в тень. Более очевидным было усиление подковерной борьбы между командами двух лидеров, которая началась уже давно. Словом, для Черномырдина наступал период испытаний. Между тем трагедия в Буденновске вызвала смену настроений по крайней мере у части российского общества. Если прежде чеченцы не рассматривались в качестве враждебной России силы, то теперь в восприятии некоторых россиян возник коллективный образ врага, причем одновременно и внешнего, и внутреннего, ибо Чечня воспринималась и как часть России, и как внешний субъект. Особенно резко античеченские настроения проявились на российском юге, в соседних с Северным Кавказом регионах — в Ставрополье, на Кубани, в Ростове, Волгограде. Активизировались казаки, начавшие самоуправные действия по выселению из своих станиц кавказского населения (не только чеченцев). Впервые антикавказские настроения стали ощущаться в крупных российских городах. Люди с кавказской внешностью почувствовали себя неуютно в Москве, где их в любой момент могли остановить для проверки документов. Они начали ощущать по отношению к себе глухую, а нередко и открытую враждебность. Даже многие либералы и демократы, до этого пытавшиеся выдерживать примиренческий тон, начали требовать жест кости в отношении всех кавказцев. Политические силы, вступившие в предвыборную схватку, сделав соответствующие выводы из изменений в общественных настроениях, стали раскручивать держав- ническую тему. Что касается инициативы Черномырдина по разрешению проблемы с заложниками и начала самих переговоров, то эти шаги подверглись критике даже в кругах, считавшихся демократическими. Так, «Литературная газета» писала в те дни: «И победа “любой ценой”, и мир “любой ценой” не нужны, они опасны и двусмысленны. Только в России могут думать, что можно забыть полгода жестокой войны, гибель сотен и тысяч людей. Сама позиция, заявленная властями, о том, что не будет мщения, уравнивает государство с шайкой разбойников, делает закон игрушкой в руках политиков. С гражданами не посоветовались, когда начали войну, не посоветовались, когда преи » 7 кратили и начали переговоры » '. В какой-то степени Буденновск, усилив в обществе настроения незащищенности, дал повод вновь заговорить о «сильной руке», способной навести в стране порядок. Зондажи общественного мнения в тот момент имели все основания стать сенсацией. Хотя, если разобраться, они были вполне закономерны. Прежде всего изменился рейтинг основных политических деятелей. Генерал Лебедь, который стал олицетворением идеи порядка и силы, поднялся на первое место, а президент оказался в политических аутсайдерах, опустившись на девятое. Явлинский, до этого бывший бесспорным лидером, переместился на второе место. Поубавилось сторонников и у Жириновского. Еще одним свидетельством обвального падения популярности президента стали ответы на вопрос «Нужно ли Ельцину выдвигать свою кандидатуру на следующий срок?». В мае отрицательный ответ дали 67% респондентов, а в июне — уже 74,9% 8. Лебедь все больше приковывал к себе внимание. Аналитики вновь подняли вопрос о неизбежности прихода диктатуры, но теперь уже во главе не с Ельциным, а с другим лидером, явно имея в виду Лебедя. Приведу отдельные высказывания участников «круглого стола» «Общей газеты» на эту тему. «Попытка сдвинуть страну к жесткой диктатуре пока оказалась неудачной. Но движение к ней неизбежно, потому что люди у нас не готовы к демократии» (В. Игрунов). «Теоретически можно представить себе три варианта будущего порядка: авторитарный либерализм, реставрационная диктатура, диктатура фашистского типа» (А. Кара-Мурза). Все участники этой дискуссии пришли к выводу, что наиболее вероятной кандидатурой на роль российского Пиночета мог быть только Лебедь: «Для военных он гене рал, сохранивший армию боеспособной. Для штатских он миротворец. Для бедных — стоит за справедливость. Для националистов — он державник. К такому мандату отнесутся спокойно коммунисты, демократы, националисты и региональные бароны» 9. Настроения неверия в возможность демократии для России, возобладавшие в этот период, во многом стали следствием отрицательного эмоционального всплеска, реакцией на чеченскую войну, проявлением стремления хоть к какой-то стабильности. Но их нельзя было считать доминирующими и прочными в обществе, уже привыкшем жить в относительно свободной и плюралистической атмосфере. Можно было не сомневаться, что значительная его часть все же воспротивилась бы, если бы кто-то, даже популярный Лебедь, начал вдруг закручивать гайки, закрывать газеты, запрещать выезд за границу, разгонять демонстрации. Примечательным в этой новой ситуации стало поведение российского парламента. Коммунисты, воспользовавшись драмой в Буденновске, начали подготовку резолюции об импичменте президента. По существу оппоненты исполнительной власти сделали первую попытку прощупать ее устойчивость, думая о предстоящих в конце года парламентских выборах. Период временного перемирия между ветвями власти закончился. Для вынесения резолюции об импичменте необходимо было 300 голосов депутатов. Подготовленная коммунистами резолюция набрала только 172 голоса. Но зато поставленная затем на голосование резолюция о вотуме недоверия правительству Черномырдина набрала необходимые 249 голосов. В момент своего взлета премьер оказался в крайне неприятной ситуации. Теперь согласно Конституции в случае второго вотума недоверия президент должен был решать — либо распускать парламент и назначать досрочные выборы, либо отправить правительство в отставку. Впрочем, голосование по вотуму недоверия правительству было направлено не столько против премьера, сколько против президента. Создавшаяся ситуация способствовали консолидации оппозиции и одновременно стала проверкой на прочность самой власти. Впервые проявивший эмоциональность премьер, не желая терпеливо ждать повторного голосования по вотуму недоверия, сам пошел в атаку и начал требовать у Думы еще раз проголосовать за доверие правительству. Он повторил прием Гайдара, таким же образом в свое время бросившего вызов Съезду. Президент, в свою очередь, предупредил Думу, что не допустит отставки правительства, и пригрозил роспуском. «Не могу согласиться с таким решением (о вотуме недо верия Черномырдину. — Л. Ш.), — мрачно заявил президент. — На основании своих конституционных полномочий заявляю, что правительству Черномырдина доверяю». И далее сообщил, что если Дума будет настаивать на своем решении, то у него есть «другие возможности для сохранения нынешнего кабинета министров» 10. Депутаты попали в щекотливое положение: либо голосовать за доверие правительству, либо решиться на роспуск и назначение новых выборов в момент, когда большинство из них к выборам еще готово не было. И вновь, как когда-то в 1992—1993 гг., наблюдатели стали пророчить силовой вариант разрешения конфликта, не сомневаясь, что Ельцин распустит Думу. На сей раз для этого было даже больше поводов, чем в сентябре 1993 г. Продолжалась война в Чечне, усиливалась напряженность в соседних с Северным Кавказом российских регионах, где ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля. Началось глухое недовольство в других районах страны, в частности на Дальнем Востоке, где шахтеры вновь заговорили о забастовке. В то же время нельзя не отметить, что в этой ситуации не могло быть победителя. Так, парламент мог сделать еще одну попытку начать процедуру импичмента, и в этот период согласно Конституции президент не имел права его распускать. Депутаты выигрывали какое-то время. Но это мало что значило, ведь новые выборы должны были состояться уже в декабре 1995 г. Само решение об импичменте имело для парламента скорее моральное значение, ибо усложненная процедура делала его практически невозможным. Если же президент распускал парламент, то этим он только способствовал консолидации против себя различных сил, в том числе настроенных к нему довольно миролюбиво. Что касается депутатов, то, пожалуй, кроме коммунистов никто из них не был готов к досрочным выборам. Если же Ельцин все же решился бы на отставку кабинета Черномырдина, что весьма сомнительно, то тем самым он мог развязать премьеру руки и получить соперника на предстоящих президентских выборах. Дистанцирование Черномырдина от президента лишь повышало шансы премьера на то, чтобы стать публичным политиком первой величины. Ельцин терять Черномырдина не хотел — тот ему был еще нужен. В этой сложной конфигурации для самого Ельцина и для Государственной думы оптимальным было пойти на компромисс. Основу для такого компромисса Ельцин сформулировал сам на встрече с представителями всех фракций 27 июня, которых он сам пригласил в Кремль. Беседа депутатов с президентом выглядела так, как будто встретились старые друзья. Ельцин умел действовать завораживающе на своих собеседников, если, конечно, хотел. Он пообещал думцам дополнительные возможности: участвовать в выработке бюджета на следующий год и в урегулировании чеченского кризиса и т. д. Взамен президент попросил пересмотреть решение Думы о недоверии кабинету Черномырдина, а также взять на себя обязательство не вносить поправки в Конституцию и не расшатывать его режим. Таковы были исходные условия для восстановления мира со стороны Ельцина. Однако Дума взамен хотела уступок от президента, без чего депутатам невозможно было сохранить лицо. Она потребовала отставки всех «силовых» министров, которые попали под огонь критики после Буденновска. Ельцину было трудно возразить. На состоявшемся 29 июля заседании Совета безопасности, посвященном событиям в Буденновске и частично показанном по телевидению, Ельцин имел грозный вид. «России нанесен моральный и политический ущерб, — гремел он, — продемонстрирована низкая способность спецслужб решать сложные задачи» п. «Силовики» тщательно разглядывали стол, каялись и говорили, что готовы уйти в отставку. Уже в ходе обсуждения стало ясно, что Ельцин собирается пожертвовать некоторыми фигурами. Таким образом он разрешал спор с парламентом и одновременно перекладывал ответственность за чеченскую войну на своих министров. Ельцин уволил директора Федеральной службы контрразведки Степашина и своего любимца министра внутренних дел Ерина, но вопреки ожиданиям оставил министра обороны Грачева. Основная причина сохранения Грачева заключалось в том, что в преддверии выборов Ельцин не мог позволить себе роскошь потерять верного министра обороны. Через частичные уступки друг другу президент и парламент создали основу для разрешения острейшего после 1993 г. кризиса власти. Приведу оценку некоторыми депутатами возникшего кризиса и его последствий. Павел Бунич («Выбор России»): «Кризис разрешен, но скорее всего ненадолго. По мере приближения выборов будет увеличиваться число депутатов, которые станут выступать как противники правительства». Вячеслав Никонов (ПРЕС): «Президент полностью контролировал ситуацию, которая ему ничем не грозила». Как бы то ни было, первый политический кризис за последние два года был разрешен мирным способом. Проявилось здравомыслие обеих сторон и нежелание доводить дело до крайностей, в чем можно усмотреть взросление обеих ветвей власти. Но было ясно, что по мере приближения парламентских, а затем президентских выборов напряженность на политической арене возникнет вновь. Замена выбывшим «силовикам» нашлась быстро. Новым министром внутренних дел стал генерал-полковник Анатолий Куликов. Он не был милиционером, как Ерин, и всю жизнь носил военную форму. Но вырос он под крышей самого министерства и потому чужаком для него не был. Во внутренних войсках он прошел все ступени — от командира взвода до командующего. В Чечне он командовал объединенными федеральными войсками. Для Кремля Куликов был вполне предсказуем и управляем. Место Степашина занял Михаил Барсуков, до этого начальник Главного управления охраны Кремля, что означало еще большее усиление влияния президента на деятельность ФСБ. В самой Службе безопасности это назначение особого ропота не вызвало. Скорее наоборот, среди его сотрудников появилась надежда, что влиятельный и приближенный к Ельцину новый шеф убережет остатки ФСБ от дальнейших перетряхиваний и обеспечит ей стабильность. Сам же Ельцин в начале июля занемог и с диагнозом «ишемическая болезнь сердца» попал в больницу. Видимо, сказалось перенапряжение последних недель. Впоследствии стало ясно, что это был инфаркт. Ельцинская болезнь была воспринята и среди политических кругов, и в самом обществе как предвестник скорого ухода президента. Советские традиции сохранились, и внешний мир фактически ничего не знал о реальном состоянии здоровья президента. Показанный по телевидению Ельцин выглядел плохо, и это породило еще больше вопросов о степени его нездоровья. Отсутствие Ельцина начало вносить сумятицу в события. Понимая, что нужно успокоить общество, Ельцин, будучи уже в больнице, назначил парламентские выборы на 17 декабря 1995 г. Предвыборный марафон начался. Но все понимали, что он будет только разминкой перед президентскими выборами, которые должны были состояться в июне 1996 г.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Первый кризис с заложниками и выход на первый план Черномырдина:

  1. Первый кризис с заложниками и выход на первый план Черномырдина
  2. Старая пьеса сыграна
  3. Испытания для Примакова