<<
>>

В Правительстве: первые шаги

  27 сентября 1985 года в Кремле состоялось заседание Президиума Верховного Совета СССР. Вел его новый Председатель — Андрей Андреевич Громыко, уже два месяца как оставивший пост министра иностранных дел, который он занимал на протяжении десятилетий.
Вроде — повышение, вроде — благодарность Горбачева за поддержку, а по сути — почетная отставка, отход от реального дела...

Вместо него министерский портфель получил Эдуард Шеварднадзе. Он еще с 78 года состоял кандидатом в члены Политбюро и даже имел звание Героя Социалистического Труда, о чем потом, как мне показалось, старался не вспоминать. Этот «хитрый лис», как называли его за рубежом, будущий известный «демократ», «предсказатель» и «миротворец» впоследствии послал танки на Сухуми, развязал в своей республике братоубийственную войну.

На заседание Президиума приехал Горбачев, прочитал заявление 80-летнего Тихонова об уходе в отставку и на пенсию по состоянию здоровья и предложил членам Президиума обсудить мою кандидатуру на пост Председателя Совета Министров.

Никакого бурного обсуждения, помнится, не состоялось. Никто тогда предложений Генерального не опровергал, не ставил под сомнение. Тем более что Политбюро накануне все про меня решило. По традиции я выступил, поблагодарил за высокое доверие, пообещал стараться. Ритуал.

А на следующий день в газетах появился Указ о моем назначении за подписью Громыко. Своего рода подарок ко дню рождения: именно 28-го мне исполнилось пятьдесят шесть лет.

Чуть выше я написал: «знал, на что иду». Только знать оказалось мало. Надо было с головой окунуться в повсед-

невную деятельность Совета Министров, чтобы понять, как непросто оживить, заставить работать по-новому, по-современному Правительство СССР, являющееся «высшим исполнительным и распорядительным органом государственной власти СССР». Это я Конституцию СССР процитировал, принятую за шесть лет до моего назначения.

Прежде чем рассказать о том, как этот высший орган государственной власти «исполнял и распоряжался», хочу в нескольких словах напомнить его недавнюю историю.

Вслед за отнюдь не добровольным уходом от власти в 1964 году Никиты Сергеевича Хрущева начали быстро умирать и многие его «революционные начинания». Скончались совнархозы, и на смену им явились из временного небытия министерства. He оправдавшая себя территориальная система управления народным хозяйством была быстро заменена на отраслевую. Она и при «раннем» Хрущеве, и до него вообще, и при Сталине, и при Ленине, и при царе существовала. И не так уж плохо действовала. Другой вопрос, что до появления совнархозов число министерств и госкомитетов было куда меньше, нежели после их гибели. Как известно, любая бюрократическая система всегда склонна к делению и почкованию. Более того, умножение отраслевых ведомств внешне логично оправдывалось: чем меньше отрасль, тем удобнее и надежнее ею управлять. Уж не знаю, что там имелось в виду под надежностью, но выглядело это иногда как-то странно: ведь любую формулу можно довести до абсурда и создать, скажем, какое-нибудь министерство болтов и отдельно — министерство гаек...

Вспоминается, что и моя личная судьба впрямую связана с таким делением и почкованием. Было родное мне, урал- машевцу, Министерство тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения. И вот кому-то показалось, что энергетическое машиностроение не получает необходимого развития, что мало ему уделяется внимания. Решение ясно: выделиться в самостоятельную отрасль. Так и случилось. Убедили, уговорили одни большие начальники других больших начальников, и возникло Министерство энергетического машиностроения, во главе которого был поставлен первый заместитель из министерства прежнего. Ho в оставшемся Министерстве тяжелого и транспортного машиностроения понадобился новый первый зам. На эту должность надо было подобрать авторитетного руководителя из отрасли. Уралмаш, как известно, гигантское предприятие и к тому

же неплохо работающее.

Вот выбор и пал на его генерального директора, то есть на меня.

Повторяю, истинная причина отпочковывания энергома- шсвцсв так и осталась для меня тайной. А вот почему раскололи Министерство тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, знаю точно. Для конкретного человека портфель придумали — для К. Беляка, который приходился свояком Леониду Ильичу, сотворили специальное министерство, которое стало ведать производством машин для животноводства, кормопроизводства и т. д. Воистину: ну как не порадеть родному человечку!

А то, что для державы такое радение дорого стоит, — кому это интересно! Под «дорогим» я имею в виду отнюдь не создание очередной аппаратной государственной структуры со всеми атрибутами, хотя и это деньги немалые. Ho куда дороже стоила потеря налаженных производственных связей, которые рвались из-за вновь нарождающейся отрасли. Выделилось, скажем, из Министерства химической промышленности новое Министерство по производству минеральных удобрений — как поделить предприятия, когда все химики тесно связаны друг с другом, как в сплошной химической формуле. Почему Министерство плодоовощного хозяйства, ведавшее вареньем и прочими консервами, надо было выделять из Министерства пищевой промышленности?

Вопросы, вопросы... Ответы на них предстояло искать мне. Невероятно трудно руководить раздробленным на мелкие части хозяйством. И не потому, что много руководителей, с которыми надо встречаться, решать вопросы. При жесткой планово-распределительной системе все взаимоотношения, особенно по взаимным поставкам продукции, регулировались государственными органами. И все обращались в Правительство, как в третейский суд. Для сведения — народное хозяйство состояло в то время из более чем девятисот общесоюзных, союзно-республиканских и просто республиканских министерств и ведомств.

Непосредственно в. Совет Министров СССР входило сто с небольшим союзных министров и пятнадцать председателей правительств союзных республик. По закону о Совете Министров они автоматически входили в состав Правительства страны. Заседание Совмина в полном составе проводилось не часто, примерно раз в квартал. И только по значительным поводам: например, подведение квартальных хозяйственных итогов или обсуждение годовых планов, крупных, принципиальных для всей страны вопросов. В про

межутках руководил работой Правительства Президиум Совета Министров, в который вместе со мной входили все мои заместители, министр финансов и Управляющий делами. Президиум собирался еженедельно. В последний год существования Совмина — почти каждый день.

Функции заместителей главы Правительства ранее тоже были, мягко говоря, неопределенными. Хотя каждый из замов вел целое направление в экономике — машиностроение, например, или сельское хозяйство, но ни один из них не занимался проблемами этих направлений в комплексе. Основная их деятельность заключалась лишь в решении текущих, разовых вопросов и выполнении отдельных поручений. А как от них потребуешь взглянуть на проблему в целом, тут же отпор: я здесь ни при чем, есть Госплан, Госснаб — они все видят, все знают... А там, кстати, отраслевая раздробленность тоже куда как сильна была!

Много недоуменных вопросов вызывала и система взаимоотношений внутри Совмина, и методы руководства им. Одну из проблем в связи с этим отмечу. Внешне затушеванная, она имела принципиальное значение. Дело в том, что четыре союзных министра, формально входивших в Совет Министров, никак не подчинялись его Председателю. Деятельность этих министерств была неподотчетна Совмину, а то и вовсе неизвестна ему. Я имею в виду министерства обороны, иностранных и внутренних дел, а также Комитет государственной безопасности. Более того, даже два заместителя Председателя занимали особое положение и вели автономную деятельность — те, кто отвечал за военно-промышленный комплекс и сельское хозяйство. Всеми этими звеньями государственного аппарата безраздельно и властно руководила партия, соответствующие Секретари ЦК и лично Генеральный.

Впрочем, в то время КПСС руководила всем хозяйством и вообще страной в целом. До XIX партконференции еще было несколько лет, и никто не ставил под сомнение всеобъемлющую роль партии.

Я уже упоминал о параллелизме в работе ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Примерно одни и те же организационные структуры, примерно одни и тс же вопросы. Однако руководящая роль Коммунистической партии в той же Конституции, в знаменитой 6-й статье, давала право работникам ЦК и его секретарям, которые в своей деятельности, по сути, дублировали зампредов в Совете Министров,

командовать не только хозяйством, но и самим «высшим исполнительным и распорядительным органом».

Конец 89-го и начало 90 годов были пиком острейшей борьбы за ликвидацию 6-й статьи Конституции СССР. Это была битва не просто за формальное ее изъятие из Основного Закона: в борьбе за власть, по сценарию «демократов» — вчерашних коммунистов (впрочем, почему вчерашних? — в то время чуть ли не все они еще числились ими!), необходимо было выбить основные силы: партию, а потом и советское Правительство.

Если говорить откровенно, то до начала этой кампании мало кто помнил, что есть 6-я статья в Конституции. Десятилетиями все знали, что партия всем руководит, — и этим все сказано.

Раз уж я заговорил о Конституции, то не грех вспомнить и то, что в ее статье 108 недвусмысленно утверждалось: «Высшим органом государственной власти СССР является Верховный Совет СССР». Господи, да разве ж так было?!

Проекты законов или постановлений Верховного Совета готовились, как правило, в отделах ЦК или под их руководством. Были и выступления на сессиях, но для жарких дискуссий и баталий еще время не наступило. И только в году, когда страна в основном созрела для парламентского демократизма, началась борьба за каждую фразу, за каждую запятую.

И не виновны были депутаты, единогласно голосующие. Кстати, я знал немало парламентариев прошлых созывов, и все они были людьми чрезвычайно порядочными и честными. В моральном отношении они были на голову выше многих депутатов 89 года. За полтора года общения с новым Верховным Советом мне довелось столкнуться с самыми разными людьми, с потаенными и не всегда светлыми закоулками души политиков и политиканов. И даже при этом считаю, что создание активно действующего на постоянной основе парламента являлось большим достижением в демократических преобразованиях периода перестройки.

В последние годы через средства массовой информации власти настойчиво вбивают в сознание людей, что нынешние парламентарии занимаются пустопорожней болтовней, что именно они мешают нормально жить стране. И это говорят люди, которые пять лет назад на митингах кричали: «Вся власть Советам!» Ну, а поскольку мы живем в эпоху взаимоисключающих деклараций и таких же поступков, то этот тезис без всякого смущения по поводу публичного

насилия над логикой «дополняется» другим: у парламента должно быть полное единодушие с исполнительной властью. И если это не получается мирным путем, исполнительная власть прибегает к самому убедительному аргументу для установления единомыслия или хотя бы видимости его — к танковым пушкам, расстреливающим на глазах всего мира свою законодательную власть — «сердце государства», как еще в XVIII веке определил ее Жан-Жак Руссо. Власть же исполнительную он сравнивал с мозгом государства. Ну, а если мозг направляет вооруженную преступную руку прямо в сердце, всем ясно, чем это кончается: гибелью, в том числе и его самого.

Ho отойдем от аллегорий... Так вот, при всех недостатках деятельности парламентов — как союзного, так и российского, я не хотел бы возвращаться в период до 1989 года. Ведь если вспомнить взаимоотношения реальных властей того времени, можно выстроить такую последовательность: партия — правительство — парламент. He параллельное их существование, а последовательное. He похожа ли эта схема на сегодняшнюю: президент — правительство — парламент? И вернулось все это на круги своя именно после «черного октября» 93-го и последовавшего затем декабрьского голосования.

Если же продолжить размышления о прошлом, то «круги» эти были таковы, что власть у партийных лидеров была и впрямь абсолютной, почти безраздельной. По сути, аппарат партии в то время намертво сросся с государственным управлением. В Совет Министров частенько приходили на подпись его постановления, но подготовленные в ЦК. Председатель Совмина, будучи по должности членом Политбюро, только на его заседаниях узнавал иной раз о планах и деятельности формально подведомственного Правительству военно-промышленного комплекса (ВПК).

Только как член Политбюро, Председатель Совмина мог обсуждать вопросы внешней политики, государственной безопасности или внутренних дел. Впрочем, и некоторые другие министры, выслуживаясь перед Генеральным секретарем, порой обходили порядок и даже нормы порядочности. Совминовские старожилы рассказывали мне, например, как оказывался в глупейшем положении тактичный и умный Косыгин, когда Брежнев на ПБ вдруг заявлял: «Тут нам Коля пару сотен миллионов долларов сэкономил. Можем их потратить на то-то и на то-то...» В переводе это означало, что министр внешней торговли Н. С. Патоличев, используя

конъюнктуру внешнего рынка, а также разницу между госплановскими ценами и реально сложившимися на это время, мог «сэкономить» иногда довольно внушительные суммы. Пользуясь симпатией Брежнева и потому особым своим положением, он напрямую делал такие жесты. Минуя Косыгина.

Да и все мало-мальски руководящие должности — совминовские, министерские, производственные — ЦК держал в своих руках через систему так называемой номенклатуры. Причем номенклатура тоже была разной.

Самая высокая — номенклатура Политбюро. Сюда входили Председатель Совета Министров, как вы уже поняли, его заместители, министры, председатели госкомитетов... Руководители рангом пониже, в частности — заместители министров, входили в номенклатуру Секретариата ЦК, то есть утверждались в своих должностях коллективным решением секретарей. И наконец, должности начальников главков, членов коллегий министерств рассматривались на уровне отделов ЦК.

Пост директора Уралмаша, как и других крупных производственных объединений и заводов, кстати, был номенклатурой Секретариата. Вот почему, дошагав за два десятилетия от сменного мастера до директора Уралмаша, я волей-неволей попал в номенклатуру ЦК, откуда партия и черпала кадры, которые, по словам «вождя всех народов», решают все.

Таким образом, Председатель Совета Министров никого из министров или своих замов без решения Политбюро или Секретариата ЦК уволить не мог, даже если те из рук вон скверно работали. Более того, один из первых заместителей — опять по должности! — входил в состав Политбюро, так что по партийной линии вообще был равен своему непосредственному начальнику. Как и министр обороны. Как и Председатель КГБ. Как и министр иностранных дел.

О Политбюро много сложилось мифов и легенд, клеветы и домыслов. Я оставляю в стороне злобных ненавистников КПСС. С этими людьми все ясно. Ho мы действительно долгое время жили в закрытом обществе, при остром дефиците гласности. Ее отсутствие или нехватка и порождали всевозможные слухи и легенды, заменявшие нормальные источники информации. В основе же легенд обычно лежит какой-то факт, но соотношение правды и вымысла в них далеко не соответствует истине. И я надеюсь, что моя попытка объективно оценить положение дел в тогдашнем

руководстве партии не даст никому повод для того, чтобы обвинить меня в желании оправдать беззакония и произвол, творившиеся в период сталинщины.

Первый шаг в придании гласности работе ПБ сделал Андропов. Сразу же после прихода на пост Генерального секретаря он предложил давать информацию в прессу о заседаниях Политбюро. Эта традиция сохранилась до начала года. Ho, к сожалению, в этом отношении рамки гласности не были расширены. А жаль: такой шаг снял бы много вопросов о работе и решениях этого, по существу, высшего звена всей системы управления государством.

Политбюро было коллективным органом, регулирующим жизнь страны. Я не хочу идеализировать его деятельность, но, несмотря, на все недостатки в ней и на всю критику его «нынешними», это был весьма эффективный орган власти. Бытовало мнение, что его заседания проходят формально. При «позднем» Брежневе нередко так и было. Ho на П Б на самом деле рассматривались все основные вопросы жизни страны, и оно не давало возможности принимать опрометчивые единоличные решения или выходить за рамки дозволенного ведущим руководителям страны.

На мой взгляд, и при Горбачеве, и при Ельцине лихорадочно велся и ведется поиск коллективного органа при главе государства. И в подтверждение этого я напомню о полуторагодовалых горбачевских экспериментах по созданию всевозможных коллективных органов. Ельцин не отличается от него оригинальностью. Ныне существует множество советников вокруг Президента, роль которых мало понятна общественности и, судя по всему, совершенно неэффективна. Клубок созданных им структур, среди которых бесчисленное множество высосанных из пальца, дублирующих и паразитирующих, старательно делает вид, что он управляет жизнью страны. На самом деле реальная власть сосредоточена при этом, фактически авторитарном, режиме в руках ближайшего окружения Президента.

Итак, КПСС до XIX партконференции, как я отмечал, определяла все и вся. Естественно, она и заботилась о кадрах.

О подборе и расстановке кадров написано и наговорено очень много. В последние годы все это имеет негативный, а то и злопыхательский, злобный характер. И моя задача состоит в том, чтобы дать этому объективную оценку. Лейтмотивом «критики» бывшей политики в этой сфере было то, что партия, крепко удерживая в своих руках расстановку

кадров, не допускала якобы выдвижения талантливых людей.

При всех имевшихся здесь действительных недостатках не могу согласиться с таким огульным обвинением. Да, были перекосы. Лозунг «стабильность кадров» при Брежневе оправдывал, к сожалению, слишком медленное их обновление. На достаточно заметных постах должностные лица нередко находились практически до смерти. Конечно, среди выдвинутых партией кадров были разные люди, но подавляющее большинство составляли профессионально подготовленные, талантливые организаторы. И все хорошее в стране создано при их активном и позитивном участии.

Сейчас кадровую политику партии ставят ей в вину. Возникает вопрос: а не является ли это общепринятым в мировой практике? Разве любая партия, завоевав власть, не расставляет своих представителей на государственные и прочие посты? Разве новый президент США, придя к управлению страной, отдаст государственные посты потерпевшей поражение партии? Ничего подобного нет и не может быть — иначе зачем бороться за власть?

На наших глазах в последние годы проводится кадровая политика, и не снившаяся коммунистам. Тогда в ее основе была преданность идеалам партии, государству. Сейчас же все определяет личная преданность одному человеку. Понятие профессионализма ушло при этом в небытие. Из состава Совета Министров СССР только два человека входят в нынешнее Правительство. Страна отдана на откуп заведующим лабораториями, секторами, младшим научным сотрудникам. Один мудрый человек сказал: «Некомпетентность по разрушительной силе сродни идиотизму». Это убедительно подтверждается нынешней деятельностью вчерашних завлабов. Они, псевдоученые, извергают грубую брань в адрес директоров и председателей -хозяйств. В этом они мастера. Ho им вряд ли можно поручить руководить хотя бы заводом. А руководить страной — пожалуйста.

Вторая ярчайшая особенность «нынешних» — бешеная страсть к наживе. Их хватательные рефлексы не поддаются описанию. Коррупция и взяточничество стали нормой чиновнического мира, а один из гигантов мысли и отцов современной демократии Гавриил Попов даже «научно» вывел закономерность взяток и определил их оптимальную норму!

Мне могут возразить, что и раньше это было. Да, было. Ho это являлось исключением, и на пленумах таких людей

изгоняли из партии, снимали с должности, а то и отдавали под суд. Некоторые пускали себе пулю в лоб. На мой взгляд, уверенность в безнаказанности нынешних временщиков, находящихся у власти, побуждает их побыстрее набивать карманы. Плохо, когда министры не меняются десятилетиями, и плохо, когда они меняются слишком часто. Ho хуже всего, если «кадры», чьи имена давно стали притчей во языцех, остаются на своих местах. По-видимому, кому-то выгодно держать их на «крючке».

Конечно, рано или поздно подобный разгул преступности среди высших должностных лиц станет достоянием гласности. И, может быть, еще потребуются «чемоданы» бывшего второго лица государства. И, может быть, еще понадобится прокрутить старые телевизионные записи «разоблачителей» разоблачителя, один из которых благополучно возглавлял штаб юстиции, другой и поныне ждет назначения на высший прокурорский пост, а третий после бурной своей деятельности в качестве «обвинителя партии» вдруг возлюбил... шахматы.

Продолжая разговор о взаимоотношении структур власти, хотелось бы еще отметить следующее. Несмотря на кажущуюся монолитность, Политбюро как бы делилось на две части. Одна из них — секретари ЦК и вторая — представители Совмина и республик. Правда, в жарких дискуссиях по экономическим вопросам некоторые секретари ЦК, бывшие хозяйственные руководители (Зайков, Слюньков, Никонов) занимали позицию Предсовмина, нарушая свою «внутрицековскую» корпоративность.

Эти противоречия были там издавна. И не это ли толкало таких лидеров, как Сталин и Хрущев, к совмещению должностей Генерального (Первого) секретаря и Предсовмина? Противоречия были и при Брежневе. Вспомните его взаимоотношения с Косыгиным. Вот и я, после трех лет работы в ЦК, уйдя в Совет Министров, стал для многих прежних коллег по Секретариату своего рода «не нашим».

В основе этого антагонизма была одна закономерность: принимая то или иное решение, ЦК и ПБ, как я писал, за них не отвечали. Партийные верхи, диктуя и даже навязывая Совету Министров хозяйственные решения, никогда не несли ответственности за их выполнение. Все будет удачно — что ж, слава партийным руководителям, да и хозяйственники молодцы. He получилось — кара на головы исполнителей из Совмина, ведомств пониже или республик. А работников партийного аппарата и некоторых

секретарей лишь пожурят отечески за невысокую требовательность...

Такое положение и явилось одним из поводов для жесточайшей критики ЦК и ПБ, развернутой через несколько лет. Она шла не только от рядовых коммунистов, но и из Верховного Совета. Тезис «прав тот, у кого больше прав» уже не воспринимался беспрекословно и вызывал протест самых широких кругов общества. Исправь это, раздели честно и горечи, и печали своей многострадальной страны, — может, и сохранился бы авторитет партийного штаба.

Став Предсовмина, я ни за какие дела не получал наград — ни в прямом смысле, ни в переносном. Зато шишек и по партийной, и по государственной линиям навешали — места на голове живого не осталось.

...Мое назначение в 85 году, подписанное Громыко, считалось еще вроде бы неполноценным, так как по Конституции Совет Министров СССР образовывался на совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей. Полноценным назначение стало спустя два месяца, когда проходившая 26—27 ноября сессия Верховного Совета СССР его утвердила.

Ho, несмотря на подобные нерешенные формальности, мы работали, не оглядываясь на них. Я еще в ЦК видел явные недостатки неповоротливого Совета Министров, да и неготовность его брать лидерство в экономике на себя. И когда перебрался в Кремль, а аппарат Совета Министров СССР находился именно там, первой задачей для себя определил: избавиться от атмосферы коллективной ответственности, а практически — коллективной безответственности за все. Нельзя же было дальше терпеть, когда за бездеятельность или просто слабую работу в той или иной отрасли Председателю Правительства и спросить не с кого. Дело, конечно, не в том, чтоб найти стрелочника, а в том, чтобы каждый из моих заместителей да и работников аппарата знал, за какое дело он отвечает. И чтоб я тоже это знал.

Мы тогда много вариантов новой структуры Совмина рассматривали, но все больше склонялись к такому: объединить однородные отрасли народного хозяйства в некие комплексы, каждый из которых возглавит один из заместителей Председателя. Причем пример такой организации был. В Совете Министров много лет уже действовала Государственная комиссия по военно-промышленному комплексу. Сейчас его вовсю и часто несправедливо критикуют,

но управлялся он в то время Комиссией довольно хорошо. Нас интересовал именно такой толковый опыт управления всеми звеньями ВПК, умение понять и объединить, а значит, и решить их проблемы.

Поэтому для начала, исходя из опыта Военно-промышленной комиссии, мы решили объединить в один комплекс все машиностроительные министерства и создать Бюро Совета Министров по машиностроению. Во главе его встал заместитель Председателя Правительства.

Это вовсе не означало, что Бюро должно было подменить собой министерства. Ни подменять, ни заменять их никто не собирался. Мы просто изначально исходили из того, что Совет Министров обязан отвечать как за текущее состояние экономики, так и за близкие и дальние ее перспективы. Ho такую огромную ответственность может взять на себя лишь тот, кто понимает, знает, видит проблемы, боли, нужды каждой отрасли народного хозяйства в комплексе. Они, эти проблемы, боли и нужды, примерно одинаковы и у станкостроителей, и у тракторостроителей, и у автостроителей. Короче, у всех машиностроителей. Бюро по машиностроению было создано сразу после моего назначения на пост Предсовмина. Председатель Бюро получил не только ответственность, но и знающих, толковых сотрудников, которые с моим приходом начали активно вытеснять в отнюдь не гигантском аппарате Совмина канцеляристов-професси- оналов.

Потом мы сформировали Бюро по топливно-энергетическому комплексу, по химическому, по социальному развитию.

Дошли и до Агропрома. Почему я его выделяю в этом рассказе? Да потому, что никакое из подразделений Совмина не вызывало столько справедливых и несправедливых нареканий, столько критических стрел, как Агропром. Иной раз, когда я оглядываюсь назад, просматривая материалы тех лет, ловлю себя на ощущении, будто во всем Совете Министров только Агропром и был, все остальное — миф. Только он, вроде бы, и работал, причем работал чуть ли не против народа.

Одна всенародная борьба против Министерства мелиорации и водного хозяйства чего стоила! Кстати, надо справедливости ради отметить, что бороться с ним следовало начинать много раньше. Когда еще только рождались в его таинственных недрах буйные проекты поворота северных и сибирских рек, канала Волга—Чограй или строительства

печально знаменитой дамбы под Ленинградом (хотя, если быть точным, дамба — «работа» Минэнерго, но тоже ведь с водой связана).

Одним из борцов против этих грандиозных проектов постоянно был я. Помню, еще работал в Госплане, когда там рассматривалось строительство ленинградской дамбы. У меня, как у инженера, были на этот счет большие сомнения, причем аргументы я приводил те, что на поверхности лежали. Буквально сказал: построите ее, соберете всю гадость из города и получите грязную и вонючую лужу. Так и вышло, но и остановить тогда ленинградцев было невозможно. «Историки» Совмина рассказывали мне потом в лицах, как в свое время рассматривал эту проблему Сталин и отклонил подготовленное решение о ее строительстве.

Когда я перешел на работу в ЦК, как раз в Госплане, а затем и в Совмине обсуждался вопрос о повороте рек. Обсуждался, замечу, с явным оптимизмом. Он всегда слепо вел защитников сумасшедших проектов, хотя природа, как известно, ничего не делает просто так, и относиться к ее творениям следует с доверием, тактом и бережностью.

Категорически возражая против проекта поворота рек, я в первую очередь подчеркивал опасность нарушения природного баланса как на севере, у Ледовитого океана — в связи с уменьшением притока воды, так и южнее точки поворота — в связи с резким увеличением этого притока. Такой же точки зрения придерживался и мой коллега по Секретариату ЦК — Владимир Иванович Долгих.

Впрочем, подобные опасения высказывали очень многие, и куда профессиональнее меня. Вторым моим аргументом «против» был экономический: бессмысленно огромная стоимость проекта: восемьдесят, если я не запамятовал, миллиардов! А весь БАМ, к слову, стоил только десять...

Опять забегая по времени вперед, скажу, что в один прекрасный день, устав от бесконечного и малопродуктивного спора апологетов и противников поворота сибирских рек, мы собрали Президиум Совета Министров, еще раз обсудили этот проект и, взвесив все, своим решением закрыли его. Этот эпизод был одним из тех, что жадная до охулки пресса поставила все же в плюс своему «любимому» Совмину...

Большие споры в обществе вызывал и проект канала Волга—Чограй. В конце концов Правительство специально рассмотрело этот вопрос и также приняло решение остано

вить уже начавшееся осуществление этого проекта. Кстати, это было одно из первых заседаний Президиума Совета Министров, открытых для телевидения, радио и газет.

Ho, говоря о Минводхозе, надо иметь в виду не только его гигантские и не всегда экологически и экономически оправданные проекты. Ведь оно вело и повседневную скрупулезную работу на местах, которая незаметно, негромко несла свои добрые плоды. Вспомнить хотя бы огромную работу по орошению земель в Саратовской области или в Средней Азии, а по осушению — в Белоруссии или республиках Прибалтики — вот вам и явная заслуга «вражеского» министерства.

А таких заслуг немало. И сегодня я совершенно уверен в том, что в стране, поддавшись фанатичному давлению общественности, прессы и депутатов, поступили неверно, поставив жирный крест на мелиорации. Одним дождичком землю не напоишь; американцы, кстати, отлично это понимают. Вскинемся однажды — да поздно!

Я специально остановился на деятельности этого министерства. Уж слишком много было брошено камней и грязи в его адрес. Эта огульная критика заслонила все хорошее и нужное. И если положить на чашу весов гигантские замыслы, к счастью до конца не осуществленные, и повседневную крестьянскую работу, проводившуюся в течение десятилетий по всей стране, то второе, конечно, перетянет чашу весов.

Кажется, опять отступление? Похоже, что так: отступление об общественном мнении. Конечно, оно всегда во многом формировалось прессой, которая с первых лет перестройки вообще взяла на себя роль «агитатора, горлана, главаря». Ну, и как всегда, не обошлось без перекосов и передержек во всех отношениях — от исторических до экологических. Далеко не безупречные критические выступления порой вытесняли со страниц газет и журналов, с экранов телевизоров и из радиоэфира чуть ли не все иные.

Возьму для примера, опять же, некоторые экологические проблемы. Всем понятна их острота в нашей стране, но зачем же при этом, как говорится, стулья ломать? Победа в борьбе с тем же поворотом северных европейских и сибирских рек вызвала некую эйфорию у части общества, и накаленные средствами массовой информации люди толпами выходили на демонстрации протеста по любому, даже самому абсурдному поводу. Решили строить обувную фабрику

в Солнцеве? Ни в коем случае, нашим детям и так дышать нечем! И бессмысленно убеждать, что современное обувное производство экологически чисто, что обуви и самим демонстрантам не хватает. Нет — и все.

Или борьба с энергетикой. Гидростанции режут реку на части, гибнет рыба, тонут леса. Все верно, все так. Ho это — о равнинных гидростанциях, а горные, каньонные ничего не режут и ничего не губят. Они экологически совершенно чисты и дают баснословно дешевую электроэнергию. Ho и их — за компанию!

Перейдем к атомным. Ну, тут все ясно: Чернобыль живет в каждой из них, даже в еще не построенной. А тепловые? Да они же тепловой баланс нарушают! И, скажем, Северная ТЭЦ в Москве немедленно консервируется под влиянием общественного мнения. Проходит немного времени, страсти остывают, а с энергией и теплом дело обостряется. И те же московские лидеры, что в предвыборных речах клеймили решение Правительства о строительстве этой ТЭЦ, в торжественной обстановке перерезают ленточку.

Итак, гидростанции — нельзя, атомные — тем более, тепловые — туда же. А как же быть? К свечке вернуться? К лучине?

Или возьмем Агропром. За что только его не критиковали! Ведь Агропром — это продовольствие: хлеб, мясо, молоко, колбаса и сосиски, фрукты и овощи. И критикующих понять можно, поводов для атак было множество: не собранный до зимы картофель, оставшееся на полях зерно и т. д. Впрочем, уже поближе к 87 году мы начали резко разгружать Центр от руководства сельским хозяйством, передавать функции управления им республикам. А в 89-м и вообще ликвидировали Госагропром, оставив в Центре, в Совмине, лишь небольшую координационную комиссию.

Ho поначалу создание Агропрома стимулировало деятельность узкоспециализированных ведомств, многие из которых мы просто-напросто упразднили, объединили, перекроили. И дело-то пошло. Как, на мой взгляд, и вообще пошли получше дела в управлении хозяйством.

В 1986—1987 годах была закончена структурная перестройка управления народным хозяйством под экономическую модель, которая существовала в то время, и с учетом будущих экономических преобразований. Ho уже в 90-м вся эта модернизация управления потребовала дальнейшего развития для рынка, в который мы входили. Нужны были новые изменения. Одни, радикальные рыночники, считали,

что для рынка и самая «облегченная» централизация — помеха. Они кричали: «Долой Центр!» Другие, умеренные, к ним я и себя относил, были убеждены, что этот переход должен быть здравым, постепенным, напоминающим известные из физики сообщающиеся сосуды. Рождаются новые структуры — отмирают старые. Совершенно ясно, что быстрое, беспредельное разрушение механизма управления — прямой путь к экономическому хаосу.

Ho тогда, в середине 80-х, мне многое казалось радужным, поскольку многое и получалось. Удачно, на мой взгляд, была перестроена работа Совета Министров. Подтянулись министерства и республики. Сами ведомства подтянулись. На посты зампредов пришли люди, которым я искренне верил, и, думаю, они мне тоже верили. Один только пример. На место ушедшего на пенсию JI. В. Смирнова, зама по ВПК, я пригласил работавшего в Госплане Ю. Д. Маслюкова. Он, кстати, в Госплане тоже эти вопросы вел. И постепенно военно-промышленный комплекс начал выходить из-под жесткого влияния ЦК, а Комиссия по ВПК стала на деле подразделением Совета Министров. Надо отдать должное и JI. Н. Зайкову, который, заменив на этом посту Г. В. Романова, нашел деловой контакт с этой Комиссией.

Я старался искать работников творческих, инициативных, деловых, порядочных, прогрессивно мыслящих сам, больше надеясь на собственные впечатления и на мнение тех людей, кого я хорошо знал, ценил и уважал. Мне хотелось сбить в Совмине свою собственную команду, хотя, конечно, ритуал утверждения ее членов Политбюро или Секретариатом ЦК никто не отменял. Ho зато никто в ЦК мне, как правило, и не препятствовал.

Надо сказать, что, несмотря на прежнее, десятилетиями скроенное, подчиненное положение Совета Министров, нам быстро удалось завоевать относительную самостоятельность. Относительную — ибо решение серьезных вопросов экономики без Политбюро не обходилось по-прежнему. И все же авторитет Совета Министров стал заметно расти как внутри всей тогдашней системы управления страной, так и в самом обществе.

Здесь сказались разные обстоятельства, и я назову только некоторые, наиболее личностные, что ли. Во-первых, не стану из ложной скромности умалять собственную в том заслугу. Все-таки, предлагая мне новый пост, Горбачев отлично понимал, что у него не будет бессловесно-послуш

ного главы Правительства. Во-вторых, за последние годы в отраслевые отделы ЦК пришло немало свежих людей, которые — несмотря на все ту же «отраслевую болезнь» — с интересом и уважением относились к работе возглавляемого мной Экономического отдела. Полагаю, эти интерес и уважение были естественно перенесены и на мою деятельность в Совете Министров. В-третьих, моих новых заместителей было уже не так просто, как прежде, заставить воспринимать безропотно любые указания со Старой площади. Это происходило из-за постепенно менявшейся общественной атмосферы. Былые замы, повторюсь, не владели самостоятельным делом, разменивались на текущие задания, вот и боялись любого кивка из ЦК. А новым бегать туда с каждым вопросом было некогда, они по горло заняты были. Да и руководители отраслей, предприятий, объединений довольно быстро сообразили, что стало меняться положение, и уже не направлялись прямиком на Старую площадь, обходя стороной дом в Кремле. Этот дом постепенно становился хозяином в экономике. Конечно, до той степени, какая была достижима в те годы.

Приобретение самостоятельности Правительства не просто давалось. Сильны были десятилетние традиции и во взаимоотношениях внутри него, и в психологии руководителей, особенно министров. О ВПК я только что рассказал. В дальнейшем подобное произошло и с Агропромом, который возглавил Всеволод Серафимович Мураховский, и с внешнеэкономическим направлением, во главе которого стал Владимир Михайлович Каменцев. He просто складывались отношения с министром внутренних дел В. В. Бакатиным: он больше оглядывался на Старую площадь и в Правительстве стоял особняком.

Что касается Министерства обороны и Комитета государственной безопасности, то, несмотря на добрые личные отношения с Дмитрием Тимофеевичем Язовым и Владимиром Александровичем Крючковым, эти ведомства целиком замыкались на Генсеке. То же самое относилось и к МИДу. Горбачев сразу дал понять, что именно он и только он ведет работу министерств обороны и иностранных дел и Комитета государственной безопасности. Конечно, никакими конституционными нормами здесь и не пахло. Тогда, в 85-м, я еще не слишком задумывался обо всем этом, даже гордая самостоятельность трех-четырех перечисленных ведомств не волновала меня. He знаю, волнует ли сейчас главу Правительства этот вопрос. Ведь все осталось по-ста

рому: и в «демократической» России МВД и другие так называемые силовые министерства и ведомства находятся под неусыпным «оком государевым» и служат его верной (а может быть, и единственной серьезной) опорой.

Страна готовилась к Съезду партии. Горбачев готовился к Съезду партии. Совет Министров тоже готовился к Съезду партии, ибо для нас, экономистов, главным вопросом XXVII съезда КПСС был вопрос хозяйственный. Вспомните решение Пленума. Вопрос формулировался так: «Об основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1986—1990 годы и на период до 2000 года».

Так же, к слову, назывался и мой доклад на Съезде. He считаю нужным утомлять вас экономическими подробностями, тем более что газеты и брошюры с текстом доклада из библиотек пока не изъяты.

До меня с политическим докладом выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС. Речь шла о демократизации общества, международных отношениях, партийных вопросах. О новой редакции Программы КПСС, наконец. И опять ничего особо революционного, что появится в выступлениях Горбачева позже, тогда еще, в феврале-марте 86 года, не прозвучало. Идея ускорения социально-экономического развития по-прежнему оставалась коренной. Принятая Съездом Программа характеризовалась как «программа планомерного и всестороннего совершенствования социализма, дальнейшего продвижения советского общества к коммунизму на основе ускорения социально-экономического развития страны».

Я выступал через несколько дней после Горбачева и, по сути, наполнил конкретикой и анализом провозглашенные политические декларации. Это была двенадцатая пятилетка, ставшая, как показала жизнь, пятилеткой перестройки, пятилеткой реформ. Бросался в глаза слишком большой экономический раздел в докладе Генсека. Ho если вынуть из Отчетного доклада ЦК КПСС экономическую часть — что останется? В политике-то особо нового, повторяю, не появилось, время не приспело, все новое в экономике сосредоточилось.

Между тем экономику откровенно, беззастенчиво политизировали. Во всяком случае, такой процесс Горбачеву очень по душе был. Конечно, это — в разной мере на разных этапах — в нашей стране всегда существовало. Политика и экономика действительно в условиях планомерно организованного хозяйства связаны неразрывно. Ha-

шс общество успело накопить огромный (и, кстати, успешно используемый в развитых капиталистических странах) опыт государственного управления экономикой. В нем было много положительного и немало отрицательного. Ho, пожалуй, никогда еще не было такого перекоса в сторону политики, се сиюминутных, зачастую конъюнктурных задач, столько непродуманных по их экономическим и социальным последствиям предложений и требований со стороны Генсека, как во времена Горбачева. Видимо, сказались и обкомовская закваска, и деятельность на посту Секретаря ЦК по сельскому хозяйству, и стремление сосредоточить все нити управления в своих руках. Как бы то ни было, но ему очень хотелось быть и «ведущим экономистом». В то время, когда партия постепенно теряла свои позиции в обществе, когда реформы в ней самой все больше отставали от требований времени, лидер не думал ни о ее возможностях, ни о путях ее модернизации, ни о ее роли в обновляющемся обществе, ни о ее авторитете. О себе он думал.

Впрочем, это — отдельный разговор. В этой главе я предъявил высшим функционерам партии достаточно горькие обвинения. Выходит, и мой голос — голос коммуниста с тридцатипятилетним стажем — присоединился к хору тех, кто сегодня стремится добить поверженную партию? У нас любят бить упавших. Издеваться над свергнутыми. Толпой топтать тех, кто не в силах ответить на удары. Поэт-современник как-то признался: «...если сотня будет бить кого-то, сто первым я не буду никогда». Согласен с ним! Унизительно и подло поддаться всеразрушающему чувству стадной злости, охватывающей толпу, даже если оно, это чувство, изначально справедливо. Даже если оно направлено против преступника. И я не буду сто первым. Ho не только по этой причине. Главное — в другом. Партия — это многие миллионы людей, пришедших в нее с высокими помыслами, с чистыми руками, с горячим желанием сделать все возможное для счастья народа, для расцвета Родины. О ней, о партии, я и хочу сказать свое слово.

<< | >>
Источник: Н.И. РЫЖКОВ. Десять лет великих потрясений. 1995

Еще по теме В Правительстве: первые шаги:

  1. ГЛАВА ПЕРВАЯ ПЕРВЫЕ ШАГИ ПРИМЕНЕНИЯ МАШИН В ТЕКСТИЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
  2. Глава 11. Две Испании: республика и «национальная зона» в первой половине 1937 года
  3. ЧИЛИЙСКИЙ ПУТЬ К СОЦИАЛИЗМУ — ПРАВИТЕЛЬСТВО НАРОДНОГО ЕДИНСТВА (1970-1973)
  4. ПЕРВЫЕ ШАГИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА НА УКРАИНЕ
  5. 2. Первый период царствования Екатерины II. Политика «Просвещенного абсолютизма».
  6. ПЕРВАЯ РЕСТАВРАЦИЯ
  7. ПРАВИТЕЛЬСТВО «НАЦИОНАЛЬНОГО ЕДИІІЕНИЯ».
  8. ПАРЛАМЕНТСКИЕ ВЫБОРЫ 2 ЯНВАРЯ 1956 ГОДА. ПРАВИТЕЛЬСТВО ГИ МОЛЛЕ
  9. Проблема легитимности императорской власти и законодательство первых лет царствования
  10. День первый. Бахчисарай - г . Чуфут-кале.
  11. Последняя резиденция гитлеровского правительства
  12. Ельцин формирует правительство реформаторов
  13. Правительство Кириенко начинает — и проигрывает
  14. В Правительстве: первые шаги
  15. 2. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В КОНЦЕ XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIXв.
  16. Нравственная составляющая судебной власти в России начала XVIII - первой половины XIX в.
  17. 5.1. Первые попытки либерализации тоталитарной системы (50-е - сер. 60-х гг.)