<<
>>

Предварительные итоги гайдаровских реформ

Судьба Гайдара и его команды во многом типична для технократов, которые призывались для либерализации экономики в Восточной Европе и Латинской Америке. Серхио де Куадра и Хорхе Кауас в Чили, Лех Бальцерович в Польше, Вацлав Клаус в Чехии — это лишь некоторые технократы, осуществлявшие рыночные прорывы в других странах.
Роль реформаторов-технократов требовала особого склада людей, решительных и готовых к жестким действиям. Они не могли иметь социальной и политической базы, не могли быть публичными политиками. Они должны были подчинить свои политические амбиции четко понятой задаче экономических реформ. Их ничто не должно было отвлекать. Поэтому борьба за голоса избирателей исключалась. Те, кто шел на роль перестройщиков экономики, знали, что политического капитала на этом не заработают и политического будущего у них нет. В противном случае властные амбиции и неизбежный популизм вступали в конфликт с потребностями экономической эффективности. Почти все реформаторы-технократы были одиночками или имели очень немногочисленную команду. Чаще всего они опирались на лидера, на силу или на то и другое вместе. Сделав свое дело, они обычно уходили навсегда, и чаще всего им вслед неслись всевозможные обвинения. На смену им приходили прагматики, которые пытались исправить перекосы, допущенные технократами в социальной политике, и ослабить жесткость их финансового курса. Начинался переход к стабилизации, которая требовала и другого типа политиков, и иной идеологии. Обычно реформаторы не удостаивались благодарности потомков. Возможно, случай Леха Бальцеровича, который вернулся во власть, причем при президенте — вчерашнем коммунисте, изменит суровость этой логики. Но и поляк Бальцерович, и чех Клаус работали в иной схеме — они либерализовывали экономику в условиях готовности общества терпеть и имея высокий уровень доверия к своей политике. Наиболее успешными в сфере экономических реформ до сих пор считаются чилийские технократы, или «чикагские мальчики», которые сформировали команду прорыва при Пиночете в 1973 г.
Между тем результаты их деятельности не столь уж однозначны. Чилийские технократы действительно за короткое время сумели добиться успехов в либерализации экономики. Решительный курс реформаторов был энергично поддержан самим Милтоном Фридманом, который говорил: «Первейшая задача — сократить инфляцию, жестко ограничить дефицит и расходы. В Чили постепенность реформ невозможна». Команда технократов тогда состояла фактически из четырех человек, двое из них — Хорхе Кауас и Серхио де Бланко — по существу и сделали основную работу по финансовой стабилизации и приватизации. Они были одиноки — их опорой были генерал Пиночет и международные финансовые круги, в первую очередь МВФ. Но к 1981 г. стало ясно, что технократы оказались в сложном положении, которое весьма напоминало ситуацию 1998 г. в России. Международный экономический кризис и падение цен на медь, основу чилийского экспорта, обнажили слабые точки чилийской «шоковой реформы». У Чили образовался огромный внешний и внутренний долг, началось банкротство банковской системы. Финансовые монстры, которые возникли не без помощи технократов и были связаны с ними, лопнули первыми. Внезапно обнаружилось, что чилийское «чудо» было связано прежде всего с функционированием узкого банковского сектора, который процветал за счет спекуляции. Реальный сектор экономики стагнировал, промышленное производство падало. Мелкий и средний бизнес оказался на грани выживания. Техно краты попытались выйти из кризиса за счет сокращения расходов, в том числе и на армию. Но здесь Пиночет, до этого во всем поддерживавший их, сказал «нет». Правительству пришлось подать в отставку. Следующий кабинет девальвировал песо. Но это было сделано слишком поздно, и вскоре пришлось идти на новую девальвацию. Платой была очередная отставка правительства. Новый кабинет перед угрозой общего коллапса пошел на то, что сделал в России Кириенко, — объявил дефолт. В ходе краха банковской системы средний класс потерял сбережения. Но зарубежные банки и компании, вкладывавшие в Чили, ответили контратакой, угрожая разорвать все отношения со страной.
Перед угрозой изоляции правительству пришлось взять на себя обеспечение возврата всех коммерческих долгов за счет государства. Пиночет, наконец осознавший, что жесткий технократический курс не может вывести страну из тупика, пошел на попятную и впервые сформировал правительство прагматически-либеральной коалиции, в которую наравне с некоторыми технократами, не связанными с провалом прежней политики, вошли представители директоров и реального сектора экономики. Коалиция занялась реструктуризацией долгов, провела денежную эмиссию, перешла к политике протекционизма и поддержки экспорта, и вскоре Чили удалось выйти из кризиса. Чилийский опыт технократической реформы позволяет сделать вывод, что жесткая либерализация может быть реализована только при сильной авторитарной власти, но она не является гарантией успешного экономического развития, и перегибы монетаристской политики приходится исправлять. Кстати, чилийский опыт показал, что появление спекулятивного капитала, опирающегося на связи с технократами, является вовсе не российским изобретением. Известный политолог Гиллермо О’Доннелл, долгое время изучавший латиноамериканские бюрократически-авторитарные режимы, которые в качестве составляющих включают правительства техно- кратов-либералов, помощь международных финансовых кругов и правление авторитарных лидеров, доказал, что почти всегда конец этих режимов бесславен. Они могут решить некоторые проблемы либерализации экономики. Но в большинстве случаев они ведут к формированию олигархических кланов, расцвету коррупции и попыткам правящих групп удержаться силой. В итоге правление такого рода приводит общество к упадку или заканчивается переворотом. Более привлекателен, конечно, опыт польской и венгерской реформ, также проведенных технократами. Но там технократы опирались на поддержку и согласие общества. Именно поэтому им уда лось провести болезненные меры, не вызвав ни волны опасного разочарования, ни возврата к диктатуре. Но вернемся к Гайдару. Результаты деятельности его правительства были противоречивы.
Впрочем, при оценке гайдаровской реформы истины ради следует учесть ситуацию, в которой она была начата. Стране досталось исключительно тяжелое наследие, и возможности относительно безболезненного перехода к рынку были, увы, упущены еще до формирования гайдаровского кабинета. Тем не менее первое либеральное правительство сумело демонтировать плановую экономику и создать основу рыночного хозяйства. Правительство либерализовало цены, при этом зная, что идет на риск полной потери доверия населения. Дефицит и очереди начали постепенно исчезать, и это тоже заслуга гайдаровцев. В России впервые за долгие годы появился стимул зарабатывать, а не пытаться добывать товары через распределительную систему. Реформаторы пошли, правда, на жестокие меры по оздоровлению денежной системы. Они смогли снизить дефицит бюджета. В результате реформ постепенно начал формироваться класс собственников. Наконец, были сломаны заградительные барьеры, и российская экономика открылась для международных связей. Однако список неудач правительства Гайдара, возможно, еще более внушителен. Реформаторам удалось осуществить далеко не все необходимые мероприятия. Значительная часть цен осталась под контролем государства. Оно же продолжало контролировать огромную часть собственности. Сохранилась необооснованная поддержка государством отдельных предприятий, льготы по внешнеэкономической деятельности. Свобода конкуренции так и осталась ограниченной. Особо следует отметить практику кулуарного распределения государственной собственности. Финансовая политика оставалась хаотической — стабилизационные шаги чередовались с выплатами в пользу различных групп давления. «Самое главное, — писали Р. Рывкина и Л. Косалс, — возникла такая форма рыночной системы, которая никем из участников процесса не планировалась. Особую роль в этом процессе играли чиновники и криминальные группы» 14. Авторы назвали эту экономику «клановым капитализмом» 15. В то же время Рывкина и Косалс отмечают важное достижение — «социальная стабильность в целом не была утрачена» 16.
Но это достижение отнюдь не компенсировало ущербность экономической конструкции, которая возникла в России. Петр Авен, в свое время член гайдаровской команды, впоследствии признавал, что «реформы только дискредитировали либеральную идею, которой прикрывались реформаторы» 17. Обратимся к Николаю Шмелеву, который, в свою очередь, проанализировал то, что гайдаровцы сумели и не сумели сделать (либо сделали плохо). Так, среди основных упреков в адрес реформаторов он называет отсутствие открытости и даже честности. «Да, либерализация была необходима, — говорит Шмелев. — Но люди не забыли (и не забудут), что перед отпуском цен им была обещана компенсация по их сбережениям, которые менее чем за год обесценились более чем на 95%. Однако им не только не было предоставлено никакой компенсации по сбережениям, но и их зарплата в течение многих месяцев оставалась на прежнем уровне» 18. «На нормальном, не академическом, не теоретическом языке это называется одним словом: обман, чудовищный обман», — делает вывод Шмелев. Правительство, считал Шмелев, «не сумело пока создать сколько-нибудь надежную “социальную сетку безопасности” и в своей деятельности полагается на усталость людей от многочисленных социальных потрясений» 19. Самая серьезная ошибка Гайдара, по мнению Шмелева, — «практически полный паралич инвестиционного процесса в стране» 20. Правительство, на его взгляд, повинно и в том, что не удалось сохранить единое экономическое пространство. Немало других наблюдателей оценивали итоги гайдаровского периода более резко. Явлинский: «Октябрь 1991 г. — инфляция 6%, спад производства — 15% в год, курс — 60 рублей за доллар. Октябрь 1992 г. — инфляция — 28%, спад — 25%, курс — 308 рублей за доллар. У многих людей ощущение, что их обманули» 21. Одним из последствий недостаточно успешного реформирования либо недореформирования явилось не только сохранение в России теневой экономики, но и в ряде случаев ее расширение, что стало следствием отсутствия доверия общества к государству и бюрократии и стремления найти неформальные каналы активности.
Одним из следствий развития теневой экономики в новых условиях стало формирование слоя «олигархов» — предпринимателей, которые выживают прежде всего за счет своих политических или экономических (чаще и тех, и других) связей с аппаратом. Их существование отражает сохранение в России все того же феномена нерасчленен- ности — на этот раз сращивания власти и бизнеса. Теневая экономика явилась следствием сохранения бесконтрольного вмешательства государства и становилась основой теневой, неформальной, неинституциональной политики. Эксперты, опрошенные Рывкиной и Косалсом в 1993 г., сделали следующий анализ баланса достижений и потерь правительства Гайдара: 82% отметили, что реформаторам удалось разрушить старую систему управления, 44% подчеркнули, что реформаторы раскрепостили людей, 46% — что они наполнили рынок товарами, 44% — что Гайдар создал класс собственников. Одновременно 93% считали, что правительство не сумело остановить спад производства, 98% — что оно не остановило инфляцию, 50% — что правительство не сумело наполнить рынок товарами, 49% — что не удалось создать класса собственников, 86% — что реформаторы не смогли замедлить падение уровня жизни, 93% — что они не сумели стимулировать инвестиции в экономику22. В 1994 г. опрос показал, что только 4% экспертов считали, что роль государства в России «нормальная», такая, как нужна, а 57% полагали, что недостаточная, что государство слабо реагирует на экономические процессы 23. Гайдаровские реформы встретили в обществе волну критики. С одной стороны, реформаторов критиковали за недостаточный либерализм, медлительность и непоследовательность. Либеральные критики Гайдара — Лариса Пияшева, Андрей Илларионов, Виталий Найшуль — были уверены, что «хвост кошке нужно было рубить сразу, а не по частям», т. е. нужна была большая решительность в рыночных преобразованиях. Леонид Баткин говорил в тот период, что программа Гайдара провалится — не потому, что она радикальна, а потому, что она недостаточно радикальна. Эта точка зрения была поддержана некоторыми исследователями на Западе. Так, уважаемый американский экономист Ричард Эриксон писал, что «гайдаровские реформы были слишком поверхностны», что они только слегка затронули экономику, «не приведя к формированию прочных структур». По его мнению, несмотря на либерализацию цен, настоящую «шоковую терапию» Гайдар так и не провел. После первого квартала 1992 г., считал Эриксон, правительство вообще поддалось политическому прессингу, и его деятельность свелась к «финансовой безответственности» 24. Такую же оценку гайдаровской реформе дал и советник гайдаровского правительства Андерс Ослунд, называя ее «частичной либерализацией». Сам Гайдар и его соратники впоследствии также часто указывали, что им так и не дали довершить либеральные реформы и все последующие проблемы российской экономики связывали с «недолиберализацией». Наиболее объемно эту позицию обосновал Петр Авен в своей нашумевшей годы спустя после гайдаровской реформы статье «Экономика краха», где доказывается, что по существу либеральной реформы в России и не было, а то, что было, свелось к полумерам, компромиссам, соглашательству с группами влияния 25. Большинство российских экономистов, впрочем, считают, что дело не в недостаточной либерализации, а в ошибочной модели реформ, избранной Гайдаром, который механически подошел к рыночному прорыву. Его политика означала непомерный шок и для экономики, и для общества, которое не было к нему подготовлено. В ответ на аргумент, что гайдаровской модели реформ не было альтернативы, Олег Богомолов приводил опыт посткоммунистических стран Восточной Европы, особенно Польши и Венгрии, в которых, по его мнению, были успешно проведены социально ориентированные рыночные реформы 26. Любопытно, что политику либерал-технократов впоследствии критиковали даже те, кто должен быть им благодарен, сумев попав в результате либерализации в группу выигравших. Банкир Александр Смоленский так характеризовал реформаторов, по существу обвиняя их в необольшевизме: «Талантливые экономисты-выдвиженцы... в “красных директорах” вроде бы не ходили, а руки, видно, всегда чесались покомандовать. Вот и получилось, что учебники, по которым пытались руководить страной, вроде бы и правильные, а менталитет начальника — из советских кинофильмов, что ли? А наши реформаторы, похоже, ни тогда, ни сейчас так ничего и не создали своими руками. Зато многое сумели развалить... За годы “либеральных реформ” демократические идеалы и институты настолько обесценились в глазах населения, что вслед за коммунистами оно требует смены курса» 26а. Впрочем, нужно учесть, что критика реформаторов со стороны банкиров началась только после того, как «медовый месяц» в их отношениях закончился, когда Чубайс попытался отказаться от преференций отдельным «олигархам». Поэтому беспристрастность последних вызывает большие сомнения. Приведу высказывание Гжегожа Колодко, бывшего министра финансов Польши, который, оценивая гайдаровскую реформу, также пришел к выводу, что дело не в недостаточном либерализме, а в чрезмерной жесткости реформаторов. «Я думаю, что если бы Польша продолжала ту же политику “шоковой терапии” до 1992 г., мы бы были там, где Россия находится сегодня, — т. е. в постоянном финансовом кризисе, — писал Колодко. — Польша тоже попыталась было приватизировать собственность, используя политику “шока без терапии”, т. е. без создания социальной подстраховочной структуры. И у нас была идея либерализовать и приватизировать все как можно быстрее. Это вело к растущей бедности и безработице, к политической и социальной напряженности. Это заставило польское правительство изменить стратегию. Мы приняли новую “Стратегию развития Польши”, пытаясь ввести рынок, не ущемляя население. Польша стала приватизировать постепенно, вводя больше соревновательности, контролируя торговлю и постепенно открывая финансовые рынки. В результате инфляция упала, внутренний и внешний долг уменьшился. Потребление стало увеличиваться» 27. Особо жесткую критику вызвала в России политика приватизации. Вот что говорил о «приватизации по Чубайсу» Шмелев: «Для меня это просто комедия. Судите сами: сначала людей ограбили на 98— 99%. А потом, чтобы те не очень громко рыдали, сунули им какую-то бумаженцию, чья номинальная стоимость раз в 15 ниже отнятого, и считают, что это выход из положения... С какой жестокостью они проводят курс! Убежден — ни один шестидесятник не совершил бы такого ограбления народа» 28. Возможно, это чересчур резкая оценка. Но в ней немало справедливого. Впрочем, приватизацию критиковали и члены гайдаровской команды. «Одна из наших ошибок — пренебрежение к обесценению личных сбережений, — говорил Александр Шохин. — Если бы мы сразу поняли, что масштабы инфляции будут больше... следовало бы и программу приватизации сделать таким образом, чтобы она воспринималась как компенсация за понижение текущего уровня жизни... Но, к сожалению, приватизация пошла по иному пути». Чубайс не сумел убедить даже демократов, что его вариант приватизации был оптимальным. Демократически настроенная общественность увидела в его программе возможность перераспределения собственности в пользу бюрократии и формирования в экономике нескольких могущественных кланов, которые могли монополизировать и собственность, и власть. Многие были уверены, что российская схема приватизации являлась осознанно выбранным способом легализации той скрытой «прихватизации», которая, собственно, началась в период перестройки, когда часть номенклатуры энергично обменивала власть на собственность. Разумеется, политика приватизации нуждается во взвешенном анализе. Трудно игнорировать тот факт, что реформаторам удалось провести самую массовую приватизацию в мировой практике — к середине 1994 г. произошло разгосударствление почти 20 тыс. крупных предприятий 29. Приватизация раскрепостила руководителей предприятий, создала целый слой предприимчивых людей. Но одновременно приходится констатировать, что реальными собственниками большинство участников ваучерной приватизации так и не стали. Так что цель инициаторов приватизации — создать новый средний класс — не была достигнута. Значительная часть собственности по пала в руки тех, кто не смог ею эффективно распорядиться и потому ожидаемого экономического эффекта это не имело. В России возник очередной парадокс: приватизация была осуществлена, причем небывалая по масштабам, а реальный и эффективный собственник так и не появился. Целый ряд исследований, проведенных Н. Кисовской, И. Клям- киным, К. Холодковским и другими, убедительно доказывает, что российская приватизация на деле оказалась номенклатурной, осушеств- ленной в интересах части директората и бюрократии 30. Как показали Клямкин и его коллеги из Фонда «Общественное мнение», доля сторонников приватизации во всех без исключения группах населения последовательно сокращалась, а доля противников увеличивалась. Единственным исключением было отношение к приватизации земли, интерес к которой в некоторых группах сохранялся. Но это объяснялось скорее тем, что приватизация земли практически не началась. У каждой социальной группы были свои причины для недовольства итогами приватизации. Любопытно, что директора еще весной 1994 г. были расколоты примерно на две равные по численности группы — сторонников и противников приватизации. А год спустя доля сторонников составила лишь треть, доля же противников — почти вдвое больше. Рост антиприватизационных настроений внутри бывшей номенклатуры объяснялся в частности тем, что директора были недовольны сокращением государственных дотаций и необходимостью искать пути выживания. Спад интереса к приватизации сопровождался увеличением числа приверженцев «социалистического авторитаризма», т. е. идеи сильной личной власти, поддерживающей государственный сектор экономики, к которому многие директора продолжали причислять свои предприятия и после приватизации 31. В массовых группах рост числа противников приватизации был обусловлен тем, что представители самых разных слоев от нее почти ничего не получили и не рассчитывали на это впредь. Даже приватизация торговли и услуг привела к раздражению в обществе: к отсутствию дефицита уже привыкли, а постоянно растущие цены в частной сфере начали вызывать недовольство. Клям- кин и его коллеги делали вывод, что приватизация без демонополизации, без создания конкурентной среды (экономическая демократия без рынка) «оборачивается ее неприятием и сопутствующим ему усилением авторитарных настроений» 32. Российская приватизация в итоге усилила сращивание власти, администрации и бизнеса и привела к оформлению слоя, который Михаил Афанасьев назвал «бюрократической буржуазией» 33. Этот слой оказался совершенно не готов ни к эффективному управлению, ни к предпринимательству и фактически преуспевал за счет ограбления государства. Анализируя социально-экономические последствия приватизации, Рывкина и Косалс делали вывод, что характер собственности на показателях предприятий сказывается несущественно м. Порой на частных предприятиях ситуация даже хуже, чем на государственных. Исследователи приватизации в ВПК, например, Леонид Баум- гартен, оценивали ее последствия для работы предприятий в большинстве случае негативно 35. Правда, справедливости ради следует отметить, что отсутствие ожидаемых социально-экономических результатов от приватизации во многом можно объяснить сохранением в экономике кризисной ситуации, которая влияет на развитие всех форм собственности. Гайдар и его коллеги пережили сложный период массового неприятия и критики со всех сторон. Однако парадокс в том, что то, за что их более всего критиковали, — социальная нечувствительность и политическая слабость — во многом не было их виной. Реформаторы- технократы были приглашены на роль, которая изначально предполагала равнодушие к социальной цене реформы и отсутствие политической базы. Не исключено, что если бы Гайдар больше думал о социальных издержках своего курса, он так и не смог бы демонтировать плановую экономику. А если бы он стал вдруг активно заботиться о своей политической поддержке, его бы «ушли» из правительства намного раньше. Самостоятельный премьер отторгался моделью ельцинской «вертикали». Словом, мы часто обвиняем Гайдара в том, что он не вышел за пределы той технократической функции, на которую его взял Ельцин. Но он и не мог этого сделать в рамках «выборной монархии», будучи «карманным» премьером. При этом все же складывается впечатление, что даже в рамках тех весьма узких политических возможностей, которые имелись у гайдаровцев, они могли маневрировать и подкорректировать курс, к которому их постоянно сносило под влиянием лоббистских групп, груза старых экономических механизмов, отсутствия новой экономической культуры мышления. Так, они вполне могли бы избежать обвинений в самоизоляции, в пренебрежении к другим силам и к обществу в целом, в нежелании объяснять свою политику народу, в чрезмерной самонадеянности. Именно в этом их упрекали, и справедливо, в том числе и демократы. «Хотя и говорят о радикальных реформах команды Гайдара, но пока большинством, и мною в том числе, политика реформ — как некое содержательное понятие — вос принимается приблизительно так же, как существование души после смерти. Пощупать, представить себе осязаемо, что такое гайдаровская “политика радикальных экономических реформ”, я не могу... Есть просто какие-то отрывочные решения, о которых даже нельзя сказать, систематизированы они или бессистемны», — говорил Юрий Афанасьев в разгар реформы 36. Напомню, что демократы же обвиняли правительство в том, что оно не говорит правды о реальном состоянии экономики. «Реальная инфляция намного больше видимой... И тогда получается, что правительство и Ельцин и от нас утаивают истинное положение», — писал Афанасьев 37. Реформаторы слишком понадеялись на эффективность рынка, на то, что он сам все расставит все на свои места, исключив необходимость сохранения некоторых инструментов государственного регулирования. Здесь они подошли к вопросу действительно почти по- большевистски, слепо следуя одной схеме, успешность реализации которой в России у многих вызывала сомнения. Трудно избежать впечатления, что российские реформаторы (осознанно или нет — не столь важно) слишком буквально начали осуществлять то, что Фридрих фон Хайек называл «спонтанным порядком». Напомню, что Хайек основывал свой подход на вере в неограниченные возможности макроэкономической стабилизации и отказе от регулирующей роли государства. В его понимании рыночные институты зарождались как незапланированные результаты человеческой активности. Но ведь его анализ развития рынка и его рецепты были сделаны на основе изучения рыночных институтов в Великобритании, которые претерпели многовековое развитие и естественный общественно-экономический отбор. Применение подобного экономического дарвинизма к новым, только возникающим рынкам вряд ли оправданно. В России политика «спонтанного порядка», во многом облегчила возникновение мафиозного «анархо- капитализма», который начал порождать ответную реакцию в виде попыток возвратиться к дирижистской экономике 38. Плохо и то, что реформаторы не сумели предвидеть всех результатов своих действий и не попытались хотя бы частично нейтрализовать их негативные последствия. Как справедливо писал известный историк Алекс Даллин, «при определенном воображении и творческом подходе можно было хотя бы частично минимизировать последствия рыночной реформы для населения» 39. Впрочем, все эти слабости в той или иной мере характерны для технократических реформ и в остальных переходных обществах. То же обстоятельство, что на фоне довольно благополучной судьбы тех нократов в других странах Гайдар и его соратники остаются под огнем критики и для многих политических сил являются основным средством для повышенного выделения политического адреналина, а самое главное — до сих пор многими воспринимаются как главные виновники всех бед, имеет и другие причины. В России в результате посткоммунистической трансформации основная часть общества серьезно проиграла, и это факт, от которого никуда не деться. Простым россиянам все равно, проиграли они в результате «шоковой терапии» либо «недореформы». Свои проблемы они будут связывать с политиками, которые в общественном мнении начали восприниматься как символы соответствующего курса. А символом либерального реформаторства в России стали Гайдар и его коллеги. Наиболее болезненным, однако, для либерал-рефоматоров должно быть то, что в массовом сознании они до сих пор несут ответственность и не за свои ошибки, за курс, который определялся уже после завершения гайдаровского периода. И сколько бы они не пытались очиститься от порой незаслуженных обвинений, у них это вряд ли получится, потому что отдельные представители либерал- технократов, в первую очередь Чубайс, Уринсон, Ясин, Лившиц, были и в правительстве Черномырдина, которое занималось строительством «пирамид» из воздуха, взращивало «олигархов» и создавало тот «бандитский капитализм», который потом стал развенчивать их же коллега Немцов, оставаясь при этом членом черномырдинского правительства. Уже тем, что реформаторы не вышли из правительства Черномырдина, они взяли на себя ответственность за его действия. Более того, как и президент Ельцин, либерал-технократы повинны в том, что, используя реформаторскую риторику и одновременно участвуя в проведении не всегда реформаторского курса, они тем самым дискредитировали в России идею либеральной демократии. Разумеется, свою роль играет и чисто психологический фактор, который отчасти объясняет неприятие многими российских реформаторов. Речь идет об их постоянном самооправдании, порой даже излишне агрессивной самоуверенности и явной вере в собственную непогрешимость. Большинство реформаторов до сих пор не признают своих ошибок и промахов. А если и признают, то самую малость и только технические ошибки, и то в основном те, которые были допущены в силу обстоятельств, под давлением извне и т. д. Такая позиция понятна и объяснима: в условиях постоянных атак со всех сторон инстинктивно возникает желание доказывать свою правоту. Это естественный способ самозащиты. Но он не позволяет конструктив но разобраться, что же произошло, что было возможно, а что нет. Как тут не вспомнить Томаса Карлейля, который говорил: «Стремление постоянно доказывать свою правоту только усиливает сомнения в ней». К чести Гайдара, он начал отказываться от прежней линии на упорное самооправдание. Вот одно из его признаний, которое он сделал, анализируя свою политику в 1992 г.: «Наибольшие неудачи нас постигли в области укрепления рубля. Мы надеялись, что жесткая финансовая стабилизация позволит снижать темпы инфляции... К сожалению, с июня произошло существенное ослабление кредитноденежной политики... К октябрю мы вышли на 25% инфляции в месяц. Это было близко к 50%, границе гиперинфляции, когда начиналось общее разрушение денежного обращения» 40. Прошло несколько лет, в течение которых Чубайс доказывал успешность приватизации, и он был вынужден констатировать: «Нам не удалось в ходе приватизации создать широкий слой частных собственников. Не получилось из-за серьезных ошибок, которые мы совершили, не получилось из-за конкретных финансовых институтов...» 41. Чубайс обещал, что о всех ошибках реформаторов он и его коллеги напишут в своей книге, которая, кстати, в 1997 г. явилась поводом для скандала. Мы все еще ждем эту книгу и честного анализа курса со стороны тех, кто его проводил. Пока основные реформаторы молчат, довольно откровенный анализ причин (в том числе психологических) их провалов сделал член гайдаровской команды Авен. Почему гайдаровцы так часто шли на недопустимые отступления, делали поблажки отдельным группам, отступали от стратегической либеральной линии? По мнению Авена, здесь сыграла роль вера реформаторов в свою исключительность: «лучше я соглашусь на уступки и останусь в правительстве, чем придет некто совсем негодный и вовсе остановит реформы». Авен довольно прозрачно намекнул и на склонность ведущих членов команды, явно имея в виду Чубайса, к авторитарным замашкам. Он упрекал реформаторов в догматизме, в слепом следовании лозунгам, что наиболее драматично проявилось в процессе приватизации: «неважно, как собственность распределена, важно, что она распределена». Наконец, он писал о «характерной черте наших реформаторов — серьезной переоценке собственных способностей и возможностей». Действительно, с этим нельзя не согласиться: сколько раз, попадая в труднейшие ситуации, реформаторы успокаивали общество: ничего, прорвемся, завтра будет лучше. Вера в традиционное «авось» была чуть ли не лейтмотивом деятельности российских реформаторов. Нельзя не процитировать следующий пассаж бывшего реформатора Авена, ставшего «олигархом»: «Миссия осуществления либеральных реформ выпала советским интеллигентам, внутренне далеким от либерализма — высокомерно самоуверенным, лишенным уважения к чужому мнению. А посему не утруждающим себя объяснением своих действий. И присвоившим себе право на мифотворчество и ложь». По мнению Авена, реформаторы «ответственны за создание традиционной советской “экономики торга и исключений”» 42. Что ж, начало покаянию положено. Но это сделано слишком поздно, только в 1999 г. Никто из главных реформаторов в этот процесс покаяния не включился — началась новая предвыборная борьба и нужно было зарабатывать очки. Причина провалов, которую назвал Авен (а с его диагнозом вскоре согласилось большинство других членов гайдаровской команды), — «недолиберализация» — заслуживает отдельного рассуждения. Можно ли было проводить либеральную реформу более жестко, последовательно, не идя на тормозящие движение компромиссы, не делая поблажек группам влияния, не подкармливая «олигархов»? Можно, но при одном из двух условий: либо при массовой поддержке реформ и согласии общества на крутые чрезвычайные меры, либо при наличии диктаторского режима, который посредством насилия освободит реформаторов от необходимости делать уступки и идти на компромиссы. Ни того, ни другого в России в момент ее перехода к либерализации не было. Еще одно препятствие, осложняющее экономическую реформу при любом сценарии ее осуществления, — это патронажно-клиентелистские привычки, оказавшиеся неискоренимыми в политике, укрепившаяся в советский период способность к выживанию через посредство теневых отношений, уход в «серую зону», паразитирование на государстве. Как можно было более решительно «либерализовывать», оставляя за собой такие фланги? Так что идеальной реформы в такой ситуации не получилось бы все равно, и мы, очевидно, были обречены идти по ухабам. Это, однако, ни в коей мере не оправдывает ошибки российских реформаторов, их самонадеянность и беспечность, а также их ответственность за ту уродливую постройку, к строительству которой они приложили руку.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Предварительные итоги гайдаровских реформ:

  1. Предварительные итоги гайдаровских реформ
  2. Конец двоевластия