<<
>>

Президент опять маневрирует

Тем временем Москва вновь принялась активно обсуждать будущую президентскую борьбу. Мало кто верил, что Ельцин дотянет до 2000 г. Причем некоторые политики явно пытались получить благословение Ельцина, пока тот еще мог его дать.
Основные кандидаты на пост в Кремле начали свои кампании. Лужкову повезло — у него был серьезный повод напомнить о себе. Речь идет о 850-летии Москвы, которое мэр 5—7 сентября отметил с грандиозным размахом. Явлинский уже давно заявил, что собирается участвовать в выборах. Что касается Лебедя, то он, еще будучи членом ельцинского окружения, начал бороться за Кремль. Ельцин, понимая, что его начинают выталкивать с политического поля, повел свою игру. 1 сентября он заявил, что не собирается участвовать в выборах. Пусть «более молодой» и «более энергичный» лидер будет управлять Россией, лукаво улыбаясь, заметил Ельцин. Однако мало кто верил, что президент искренен. 2 октября Ельцин заявил, что его советники просили его больше не комментировать этот вопрос. «Мои друзья и коллеги запретили мне говорить на эти темы», — сказал Ельцин во время поездки в Нижний Новгород. Это заявление уже не звучало двусмысленно — оно было воспринято однозначно как признание готовности к борьбе. Отныне одной из самых популярных тем стала конституционность третьего срока Ельцина. Конституция говорила о невозможности трех президентских сроков подряд. Но ельцинские соратники считали, что у него есть шанс, ибо по новой Конституции России он избирался только один раз. Пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский, взявший на себя смелость толковать Конституцию, заявил, что Основной закон позволяет президенту баллотироваться на третий срок. Вскоре, прибыв на заседание Совета Европы в Страсбург, Ельцин вновь вернулся к этой теме и заявил: «Как президент я являюсь гарантом Конституции. Я должен давать пример того, как следовать Конституции». Он пообещал, что не будет баллотироваться на третий срок, и выразил надежду, что его наследник будет «молодым энергичным демократом».
Разумеется, это был далеко не конец истории. Ельцин известен как человек, который не заботится о выполнении своих обещаний. Но по крайней мере на Западе многие обратили внимание на его рефрен «молодой и энергичный наследник» и стали выискивать кандидата на эту роль в ельцинском окружении. Самым подходящим был, конечно, Немцов. Он все еще был чрезвычайно популярен. Даже в скептически настроенном российском обществе многие смотрели на него как на человека, который может стать официальным преемником стареющего президента. А некоторые начали даже посматривать в сторону Чубайса. «Почему бы и нет, — говорили они, — ведь он уже набрался опыта, у него есть необходимая жесткость и хватка, он умеет решать проблемы. А популярность — дело наживное». Вероятно, Ельцин получал удовольствие от того, как ловко пустил по ложному следу многочисленную аналитическую братию: пусть себе делают прогнозы, наверное, думал он, придет время — я еще не раз удивлю их. Ведь история с наследником началась давно, еще в 1995 г., когда Ельцину впервые вздумалось предложить некоторым соратниками взять на себя эту «почетную» роль. Такие предложения он делал Черномырдину и Лужкову, а те, догадываясь о коварных замыслах «хозяина», отнекивались и отшучивались. Было ли в этой истории с «формированием» наследника что-то продуманное, была ли это часть интриги или нечто, как это обычно случалось с Ельциным, спонтанное? Конечно, о «наследнике» в ельцинском окружении не могли не размышлять. Но речь, разумеется, шла не о конкретном человеке, который должен был заменить его, а скорее о том, как, используя эту тему, снять давление с президента. Вряд ли кто-то в Кремле верил, что шеф собрался уходить. Но «молодые реформаторы» вполне могли пойматься на удочку и серьезно втянуться в игру с «преемственностью». Впрочем, сама история с угадыванием преемника президента в стране, где по Конституции президент избирается всеобщим голосованием, свидетельствовала о возникновении власти, которую Игорь Клямкин вскоре назвал «выборной монархией».
При этом мало кому приходило в голову, что говорить о наследнике Ельцина значило подтверждать существующее в самой структуре власти неразрешимое противоречие между ее выборностью и стремлением лидера к пожизненному правлению. Кроме того, восприятие какого-либо политического актера в качестве ельцинского наследника ничего хорошего ему принести не могло: это был верный путь к преждевременному завершению карьеры. Президент вряд ли мог испытывать добрые чувства к тому, кто осмелился бы согласиться на эту роль. Впрочем, игра в преемника была для Ельцина новым обоснованием своей нужности при отсутствии других факторов поддержки: ведь коль скоро необходим преемник, его еще надобно найти, «воспитать», подготовить и благословить, а в таком деле без отца-основате- ля не обойтись. Начав эту игру, Ельцин тем самым выводил себя из унизительной для него предвыборной тусовки, заставляя других бежать по кругу, соревноваться в рейтингах (которые были безжалостны к президенту) и в «сбрасывании» компромата. Сам он же оказывался в судейском кресле и контролировал гонку, поддерживая одних, ставя подножку другим. Ельцин был явно заинтересован в существовании нескольких претендентов на роль преемника и в расколе «партии власти». Появление официально назначенного наследника означало бы его отказ от власти. Впрочем, всем было ясно, что пока Ельцин дышит, этого не случится. Возможные преемники Ельцина должны были облегчать его выживание, но убийственным для себя способом. Если они сами претендовали на эту роль, президент был в силах с ними разделаться. А для любого назначенного наследника поддержка Ельцина означала бы «поцелуй смерти» — прежде всего потому, что избранник становился объектом коллективной неприязни 8. Но игра в поиск наследника была не единственным, чем развлекал себя российский истеблишмент осенью 1997 г. Подходило время принимать бюджет, а это означало оживление Думы и возможность нового противостояния. Кроме того, Думе еще предстояло рассмотреть новый Налоговый кодекс и программу социальных реформ, предложенные технократами. Ельцин переключил внимание на Думу и вернулся к излюбленной политике кнута и пряника. Как обычно в таких случаях, из президентской администрации понеслись намеки на то, что Думу могут все же распустить. Этот до боли знакомый тезис обычно озвучивал Сергей Шахрай. Но теперь за дело взялись другие, и вышло совсем не страшно. Одновременно Ельцин решил обойти Думу и обратился к Совету Федерации за помощью. 24 сентября президент выступил в верхней палате с речью. Он обещал уступки регионам и гарантировал, что правительство будет консультироваться с сенаторами по всем вопросам бюджета. А несколько раньше он отказался выступить перед Думой, ссылаясь на загруженность. Все было ясно: Ельцин вовсю пытался польстить региональным начальникам, называя Совет Федерации «стабилизирующей силой» и обвиняя Думу в «политической анархии». Желание столкнуть обе палаты было очевидно. Но сенаторам не стоило особенно радоваться: чтобы уравновесить губернаторов, Ельцин решил усилить местное самоуправление — мэров и муниципальные власти. Он подписал указ о финансовых основах местного самоуправления, что вряд ли могло понравиться губернаторам. В начале октября Госдума принялась за обсуждение бюджета на 1998 г. Как и ожидалось, проект бюджета в первом чтении был от вергнут (326 голосов «против» и 13 «за» при одном воздержавшемся) 9. После этого депутаты решили начать процедуру вынесения недоверия правительству, в котором им не нравились, конечно же, «молодые реформаторы». Перетягивание каната между парламентом и исполнительной властью возобновилось. Коммунисты стремились не только заставить правительство усилить популизм, но и осуществить свою давнюю мечту об изгнании технократов. Вряд ли они серьезно рассматривали возможность собственного вхождения в кабинет. «Яблоко» тоже критиковало кабинет, но за слишком медленные и непоследовательные действия. Проблема была, однако, в том, что обе эти силы не были готовы к сотрудничеству при подготовке вотума недоверия Черномырдину. Поэтому когда коммунисты предложили для голосования свою резолюцию по вотуму недоверия 10, Явлинский в последний момент отказался к ним присоединиться и выдвинул собственную резолюцию о вотуме недоверия, которую не поддержали коммунисты 11. И здесь неожиданно оказалось, что никто (возможно, кроме «Яблока») не был серьезно заинтересован в том, чтобы «уйти» правительство Черномырдина. Сам премьер устраивал многих — ну, разве что без либералов. Впрочем, Черномырдин, очевидно, знал, что на этот раз ему беспокоиться нечего. Тем временем коммунистическое большинство раскололось по поводу недоверия правительству. Умеренные его члены, в первую очередь Геннадий Селезнев, выразили опасение, что если премьер будет вынужден уйти, Ельцин назначит на его место Чубайса либо Немцова. Депутаты, считал Селезнев, должны были «найти точки соприкосновения с премьером». Угроза пришествия Чубайса вновь была пущена в ход, чтобы сохранить Черномырдина. Впрочем, боевого духа для непримиримой борьбы у парламентского большинства не было. Совет Федерации, обычно более уступчивый и миролюбивый, 15 октября в решающий момент обсуждения вотума недоверия кабинету принял резолюцию, призывающую президента, премьера и обе палаты к сотрудничеству. Возникло отчетливое ощущение, что и компартия, и региональные боссы ищут путь к примирению, но при этом, как обычно, пытаются сохранить лицо перед электоратом. В тот же день, когда вопрос о недоверии правительству обсуждался в Думе, произошло невиданное: президент дважды звонил Селезневу с просьбой снять с голосования вопрос о вотуме недоверия. Как передавал гордый от сознания важности своей миссии Селезнев, президент «не хочет конфронтации и не хочет новых парламентских выборов». Ельцин через спикера просил депутатов не ставить его в сложную ситуацию. Подобное миролюбие Ельцина было вещью неслыханной и непонятной. Дума, со своей стороны, пошла Ельцину навстречу, вняла его призывам и отложила голосование. Явлинский был единственным политиком, кто не выдержал и обвинил коммунистов в интриганстве и закулисных переговорах с президентом. Лидер «Яблока» заявил, что КПРФ несет ответственность за состояние экономики, ибо она поддержала бюджет 1997 г. и все остальные инициативы кабинета. Явлинский публично высказал то, о чем говорили в кулуарах: о секретных сделках между исполнительной властью, с одной стороны, и коммунистами и Жириновским — с другой. В результате бюджет накачивался воздухом за счет удовлетворения групповых интересов. И на этот раз было ясно, что разыгрывается спектакль, в ходе которого все хотели лишь взаимных уступок, но никак не решительного изменения соотношения сил: парламент не хотел ухода Черномырдина, а президент в этот момент не хотел распускать Думу. Правда, некоторые считали, что игра идет всерьез и отставка Черномырдина реальна. Те, кто питал надежды на взлет Чубайса, выглядели в эти дни особенно взволнованными. Немцов, кандидатуру которого на пост премьера также называли, зачастил в Думу. Словом, кое-кто в который раз начал делить портфели. 17 октября Ельцин в очередном радиообращении сделал еще одну попытку снизить напряженность, заявив, что нет никаких оснований для политического кризиса. «Я хочу вас уверить, — заявил он, — что в стране нет никакой катастрофы». Он убеждал слушателей, что повторения событий 1993 г. не будет. «Сегодня мы имеем стабильную политическую систему», — заверил президент. Далее он призвал граждан страны продолжать «квасить капусту, закатывать консервы, утеплять окна» 12. Ельцинские спичрайтеры постарались изо всех сил. Миролюбие и благодушие президента было тем более странным, что еще несколько дней назад он метал громы и молнии и обещал задать парламенту трепку. Возможно, Ельцин пришел к выводу, что в результате конфронтации он скорее не выиграет, а проиграет. Может быть, он вспомнил, что сам провозгласил «год мира и согласия», и решил обуздать свою агрессивность. А может, не хотел обострения напряженности перед празднованием 70-летия Октябрьской революции. Не исключено, что миролюбивый шаг Ельцина был спонтанной акцией, как и большинство его действий, — ну, изменилось у президента настроение... Как бы то ни было, 21 октября представители основных фракций встретились с Ельциным и после обсуждения довольно быстро при шли к компромиссу. Причем президент добровольно принял большинство условий оппозиции. Так, под давлением Явлинского он неожиданно для всех согласился отозвать Налоговый кодекс. После встречи Ельцин опубликовал официальное письмо, в котором были изложены условия компромисса. Он согласился проводить регулярные встречи «четверки» (президента, премьера и председателей палат), на чем настаивало думское большинство, и «круглые столы» с участием основных политических сил. Президент также признал, что коммунальная реформа, планировавшаяся Немцовым, нуждается в совершенствовании. Он одобрил создание совместной правительственно-парламентской комиссии для обсуждения поправок к закону о правительстве. Еще одной уступкой было согласие на «парламентский час» по телевидению. Он также пообещал организовать общественные наблюдательные советы на двух контролируемых государством каналах — ОРТ и РТР. Парламентские представители были приглашены присоединиться к этим советам. Ельцин даже согласился на создание парламентской газеты и внесение соответствующей строки в бюджет. В ответ парламент 22 октября снял с повестки дня вопрос о вотуме недоверия кабинету. Зюганов выглядел именинником: он заявил, что его партия полностью удовлетворена результатом компромисса с президентом, который должен вести к «лучшему взаимному пониманию» и более «рациональному балансу» между властями. В то же время Зюганов сказал, что его фракция резервирует за собой право вновь поставить вопрос о недоверии кабинету в будущем, если «круглый стол» и встречи «четверки» будут безрезультатными. В самый разгар правительственного кризиса только 7% населения, согласно данным ВЦИОМ, полностью доверяли парламенту, 42% не доверяли полностью, 29% не доверяли совсем, 22% не высказали определенного мнения. В то же время только 10% полностью доверяли правительству, 45% не доверяли полностью, 32% не доверяли совсем, 13% затруднились ответить на соответствующий вопрос. Только 11% опрошенных поддерживали роспуск Думы (12% больше поддерживали, чем нет, 23% в большей степени не поддерживали, 38% не поддерживали совсем, 16% не имели определенного мнения). В то же время только 12% поддерживали отставку кабинета (10% больше поддерживали, чем нет, 23% больше не поддерживали, 38% не поддерживали, 17% не ответили на вопрос определенно). Опросы подтвердили, что количество поддерживавших Думу и правительство почти одинаково. А это означало, что большинство населения было против резких действий и нарушения статус-кво 13. В Москве на вопрос «Если Дума выразит недоверие правительству, как должен поступить президент?» 6,9% опрошенных ответили «Отправить в отставку правительство», 13,5% — «Распустить Думу», 19,1% — «Должен уйти сам президент», 15,3% дали другие ответы, затруднились ответить 45,2% 14. Что касается рейтингов популярности отдельных политических лидеров, то их потенциал воспринимался населением следующим образом: 40,6% опрошенных доверяло Лужкову, 32,9% — Немцову, 31,8% — Лебедю, 28,2% — Явлинскому, 22,5% — Зюганову, 18,4% — Ельцину, 17,4% — Черномырдину 15. Тот факт, что Ельцин решил не обострять отношений с парламентом и пошел на диалог с представительной властью, являлось позитивным сдвигом. Россия не выиграла бы от роспуска Думы, ибо по всем прогнозам новый парламент был бы еще более оппозиционным, в нем могло оказаться больше сторонников Лебедя и других непредсказуемых сил, что внесло бы новую напряженность в жизнь общества. Исполнительной власти и парламенту нужно было учиться диалогу. Но все зависело от того, для чего он велся: во имя нового этапа реформ или ради сохранения баланса сил и удержания у власти ельцинской группы за счет сделки с коммунистами. Дальнейшие события показали, что достигнутый компромисс работал прежде всего на консервацию режима. Осенние события и диалог двух властей продемонстрировали тот замкнутый круг, который возник перед режимом. С одной стороны, потребности нормального развития заставляли думать об усилении влияния парламента на принятие решений. С другой стороны, если учитывать, кто имел большинство в Думе (коммунисты вместе с союзниками), такое усиление вело к торможению экономической реформы. Напротив, укрепление команды реформаторов в правительстве и расширение их самостоятельности могло означать прогресс в налоговой, бюджетной, социальной сферах. Но одновременно это усиливало напряженность в отношениях кабинета с парламентом, а может быть, и с обществом, если реформы сопровождались бы новыми тяготами для населения. Осенью 1997 г. после того, как сторонники компартии выиграли выборы в ряде регионов, Зюганов был вынужден признать, что «партия пока не смогла переварить добытый ею кусок власти». На протяжении 1997 г. он все чаще говорил о необходимости «встроиться во власть» 16. Не исключено, что вероятность самостоятельного прихода КПРФ к власти он уже считал сомнительной. Зюганов выработал определенную тактику поведения: он пытался не раздражать Ельцина при личных встречах и одновременно изо всех сил ругал «ельцинизм» на публике, понимая, что должен сохранить партию и ее базу. Согласно опросам в сентябре — ноябре Зюганов продолжал лидировать, за него в случае досрочных президентских выборов готовы были проголосовать 17% избирателей. Но это не давало гарантии победы и не означало, что сам Зюганов хотел стать президентом. Дмитрий Фурман верно подметил: «Зюганов и его соратники — блестящие политики, которые в труднейших условиях добились почти невозможного: не сумели прийти к власти. Наше политическое пространство населено страшными радикалами, которые ведут себя с властью более “ответственно”, чем любая вполне “системная” и нерадикальная оппозиция в других странах. Это вообще не оппозиция, а функциональный элемент системы власти» 17. И действительно, в России постепенно возникло то, что пытался создать Ельцин еще в 1995 г., — двухпартийная система. Роль одной ее составляющей играла бюрократия, рупором которой был черномырдинский НДР, а второй была КПРФ. Пока эта система обеспечивала определенное равновесие. Что касается октябрьского компромисса, то он мог в конечном счете ослабить позиции компартии. Уступчивость Зюганова, то, что он сознательно отказался от конфронтации с властью, могло оттолкнуть от него протестный электорат. Зюганова уже называли «соци- ал-предателем». Вот как реагировали его коллеги (например, Александр Куваев, первый секретарь Московского горкома КПРФ) на компромисс с Ельциным: «На последнем съезде мы провозгласили линию наступления на режим, собрали 10 миллионов подписей за отставку президента. А как теперь объяснить избирателям наш отказ от выражения недоверия правительству? Ельцин ведет игру с оппозицией. Такую игру, при которой у него на руках все козыри» 18. Это была правда. Ельцин и на этот раз вновь переиграл всех, и прежде всего Зюганова 19. В то же время Ельцину Зюганов был нужен как представитель влиятельной оппозиции, чтобы он сохранял влияние на недовольных, предотвращая их уход к более непримиримому и опасному политику типа Лебедя. Зюганов нужен был и как основной оппонент на следующих выборах. «Получить лидера компартии в соперники во втором туре — мечта каждого претендента на президентский пост», — справедливо отмечал Вячеслав Никонов 20. Однако для того чтобы сохранить партию и ее электоральную опору, Зюганову необходимо было вновь перейти в атаку на правительство.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Президент опять маневрирует:

  1. Опять угадал
  2. Опять на родине
  3. А В ВИЗАНТИИ ОПЯТЬ ВОЙНА!
  4. Кадры опять решают все
  5. Президент Российской Федерации
  6. Типология президентов Дж. Д. Барбера
  7. § 8. Президент Российской Федерации
  8. § 2. Полномочия и деятельность Президента РФ
  9. Кто подставил Президента
  10. Очередное возрождение президента
  11. ИЗБРАНИЕ ЛУИ-НАПОЛЕОНА ПРЕЗИДЕНТОМ.
  12. 34. Внешняя политика Президента Б.Н. Ельцина
  13. § 3. Досрочное освобождение Президента РФ от должности и его ответственность
  14. ПОЛОЖЕНИЕ О ПРЕСС-СЛУЖБЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ