<<
>>

Пустая метафора и захиревшая теория — о понятии линии раскола

«Линия раскола» — это попытка венгерской социологии передать значение английского термина cleavage, но не дать его буквальный перевод. Английское cleavage означает трещину, разлом и в профессиональном словаре вен герских геологов давно используется во взятой из французского языка форме как klivazs.
Первоначально это понятие появилось в петрографии и кристаллографии. Для геологов, например, оно означает наблюдаемую на поверхности земли и наносимую на карту линию раскола геологических слоев или пластов (шт. fault line). Однако прояснение термина «раскол» и связанного с ним термина «линия раскола» — как понятий естественных наук — едва ли имеет какое-то значение, когда в разговорной речи эти слова служат для обозначения общественного и / или политического состояния. Ведь в этом случае имеют в виду не какую-нибудь естественнонаучную, точную предметность, а метафорическое заимствование принятого в другой области знания понятия. Однако это имеет своеобразные последствия. Надо принять во внимание, что в ходе социологического изучения состава и функционирования общества исторически сложившиеся крупные общественные группы были не только определены как сословия и классы (которые как бы расслаивают общество); наряду с выделением сословий и классов в ходе исследований был пролит свет и на другой тип расслаивания. Это сделало как бы само собой разумеющимся метафорическое использование геологических терминов, относящихся к слоям земли и движениям геологических пластов. Накладывающиеся друг на друга общественные слои сравнивали со слоями земной коры. Метафора в мышлении человека — как заимствованное, образное объяснение одного через другое — известна с древних времен. Метафору называют живой до тех пор, пока сравнение способствует пониманию свойств, функций изучаемого предмета или явления; то есть изучаемое явление похоже на что-то, с чем мы знакомы в большей степени.
И, напротив, метафору называют «мертвой», когда сравнение уже не работает. По мере того как социология вырабатывала собственные принципы объяснения структуры общества, метафо ра теряла свою силу, отмирала, и теперь понятия «общественные слои» или «социальное расслоение» используются как собственная категория социологии — по крайней мере в научном обиходе. В этом отношении «линии раскола» — это уже отжившая метафора. Но как бы красиво ни определяли в социологии и в научном политическом анализе категорию «линия раскола», ее более широкое, повседневное употребление не может уйти от первоначального, естественнонаучного значения. Если в области науки метафора «линии раскола» и устарела, то в среде говорящих о политике она не желает отмирать. Толкования нередко попадают в круговорот метафоры, потому что само выражение «линия раскола» вызывает образ катастрофических оползней, землетрясений, расщелин. Упоминание о «линии раскола» невольно вызывает ассоциацию с геологическими явлениями или по крайней мере с их постоянной угрозой, и нередко именно такое метафорическое потрясение заставляет нас ощущать наличие социального раскола Венгрии. В круговороте метафоры в коллективном воображении появляются две Венгрии. Несомненно, нет мышления без метафор и аналогий. Благоприятное развитие сейсмологии и усовершенствование строительных технологий, противостоящих землетрясениям, делают жизнь многих людей более безопасной в случае подвижек земной коры. Но в вопросах, касающихся природы человека, мы не можем опираться ни на естественные науки, ни на инженерные знания. Эти науки не могут стать ориентирами в вопросах человеческой природы. Разве что в качестве метафорических инструментов, предоставляющих ресурс для формирования собственного языка описания, как это происходит и в случае не желающего отмирать понятия «линия раскола». Конечно, не вызывает сомнений, что между отдельными группами общества есть различия и некоторые из них способны вызреть в тяжелые противоречия. Но каким об разом это может произойти? Может быть, не стоит обвинять в этом существующий социологический и политический взгляд на общество? В то же время не вызывает сомнений, что там, где один видит незначительное различие между двумя социальными группами, другой усматривает непримиримый конфликт.
А в период крупных перемен этот будничный конфликт внутри политической фразеологии усиливается еще больше: в одном и том же явлении один усматривает уничтожающий пожар, беспредельную анархию, другой — освобождение от оков, замечательный прорыв творческой энергии. Ракурс, в котором мы смотрим на что-либо, как известно, сильно влияет на саму реальность, которую мы видим. И в этом смысле обращенный к обществу взгляд может иметь действительно структурирующее влияние — как конструктивное, так и деструктивное. Именно из этого следуют неизбежные дилеммы. Отчего, почему и каким образом возникают трещины в некогда, как полагают, едином обществе? Каковы те различия, которые могут привести к критическим конфликтам, в каком случае недовольство может разрушить общественное согласие? Нечто движется и приводит в движение различные страхи и надежды, которые коренятся в глубине проблем, сгущающихся в понятии «линия раскола». И здесь редко смягчает ситуацию тот вид научного подхода, который, желая стать независимым от политических движений, объективно ставит вопрос о структуре общества, о том, можем ли мы ее вообще обнаружить. Таким образом, понятие «линия раскола» является отчасти результатом беспристрастного научного интереса, попытки установления логического порядка; но отчасти это и смесь различных политических страхов и надежд. Конечно, проблема идеологии или научной парадигмы как проблема обращенного на общество взгляда, который это общество и формирует, — не нова. Но старые ответы на прежние ситуации уже никого не удовлетворяют. В церковном сообществе эпохи религиозных войн достаточно было обоснованного объяснения теологических различий. Позднее, вследствие процессов, преобразующих средневековую сословную структуру в связи с развитием торговли и промышленности, возникали новые крупные общественные группы, указывающие на перспективу классовых войн. Как бы ни относились к этому обществоведы, они, строя различные социальные теории, давали объяснение существующему многообразию общества, а зачастую во многом и определяли то, каким видится (а соответственно, и является) данное общество.
По этой причине в тех авторах, чье взгляды несли возможность каких-то перемен, их оппоненты и политические противники видели то высекающих искру, то непосредственных поджигателей. Что они делали — высекали очищающий огонь или поджигали мирные жилища? Какая разница! Главное, что они утверждали зависимость между тем, как описывают общество, и тем, как оно реально функционирует. Другие, напротив, отрицают роль ученого наблюдателя или политика, берущегося за описание общества. Решающими, с их точки зрения, являются объективные факторы, не зависящие от интеллектуального уровня, образования и эмоционального состояния исследователя. Не Карл Маркс выдумал эксплуатацию рабочего класса, не Карл Клаузевиц придумал войны, не Карл Шмитт изобрел кардинальные различия между другом и врагом. Действительность не такова, как ее представляют себе и другим яйцеголовые умники, их взгляды вытекают из клубящегося тумана истории идей, а не из общественной реальности. В случае с дискуссией о расколе Венгрии скрыта эта же дилемма. Что перед нами: факт или безосновательный страх перед несуществующей опасностью? В связи с этим встает проблема раскола или линии раскола, потому что перед нами по-прежнему маячит вопрос: на основании чего разделяется народ Венгрии? Объяснения понятия «линия рас кола» изначально исходит из предположения, что если под неким актуальным воздействием общество распадается, трещит по швам, раскалывается, то это происходит вдоль так называемых линий раскола. Если по кристаллу ударить молотком, то расщепление произойдет по граням его внутренней структуры. Но можно ли — пусть даже метафорически — отождествлять кристаллическую решетку камня и структуру общества? А если метафора на самом деле мертва, то можно также спросить, обладает ли венгерское общество вообще какой-то жесткой структурой. Если обладает, то партии, вероятно, ведут свои спекуляции вдоль этой структуры. Если нет, то мы можем прийти к выводу, что сами партии в конечном счете и приводят все в движение. Политические партии представляют собой такие независимые переменные нашего общества, которые меняются если и не совсем произвольно, то таким образом, что все прочие перемены зависят от них.
Все это доведенные до крайности утверждения, которых в их наготе мало кто придерживается. Если уж обязательно нужно занять какую-то позицию, то трезвое большинство чаще всего придерживается некого усредненного мнения: и так, и этак. Например: существует, конечно, независимая, объективная общественная реальность, но идеи тоже оказывают на нее свое воздействие; политические движения являются выражением объективной ситуации, но они имеют также значительное влияние на развитие этой ситуации. Одним словом, есть и искра, и факел для поджигания, и горючий материал, пепел и угли плюс огнестойкие рекомендации советников и проч. Значит, и так, и этак. Только мы не знаем пропорций, приглядываясь к подозрительному коктейлю. В качестве социологического понятие «линия раскола» возникло в ходе политических исследований и используется примерно полстолетия при научной трактовке политической ситуации. Как на первоисточник обычно ссылаются на вступительную статью американца Сейму ра Мартина Липсета и норвежца Стейна Роккана, которую они написали в 1967 году к последнему тому серии исследований, посвященных политическому поведению. Серию завершили в связи с тем, что к тому времени в англоязычной академической литературе, занимающей в те времена ведущую позицию в политологии, изучение политического поведения уже стало общепринятым. При этом понятие линии раскола играло ключевую роль в объяснении политического поведения людей. Дело в том, что, согласно предположениям исследователей, вербовка и привлечение в политические движения и партии происходит именно вдоль линий раскола. Следовательно, возникал вопрос: где же находятся эти линии? В размышлениях и терминологии Сеймура Липсета уже и до этого возникала проблематика линий раскола. В I960 году он опубликовал книгу о политизированном человеке, которую читают и сегодня. В ней он развивает такую мысль: вследствие реформации и промышленной революции государство и общество отделяются друг от друга, возникает необходимость различения человека и гражданина, из этого разделения-раскола возникает проблематика политической социологии.
Сначала появилась линия раскола между абсолютным монархом и поднимающейся буржуазией, затем все более значительными становятся линии раскола между общественными классами. Голосованием как одной из важных форм политического поведения отдельного человека следует заниматься потому, что в демократических процессах это один из способов достижения консенсуса. Расслаивающееся на низшие, средние и высшие классы общество является мировой тенденцией, и политические партии встраиваются в линии раскола между классами, полагает Липсет. Есть, конечно, и другие критерии разграничения, например религия, регионы, село / город, возраст, но борьба политических партий строится прежде всего на неравенстве, вытекающем из классовых различий. Все другие линии раскола только делают картину более пестрой. Классовые конфликты выражаются в идеологиях, в конфликте интересов, политических ценностей правых и левых. Другие разграничения либо делают эти расколы более заметными, либо на время приглушают их. Линии раскола между общественными классами и вытекающие из них противоречия питают демократию. После Второй мировой войны для обеих сторон глобального мира, расколотого надвое «холодной» войной, был характерен планетарный оптимизм, тогда еще была жива вера в прогресс. В связи с этим у американского политолога даже возникло опасение: что же станет с подпитываемой указанными противоречиями демократией, если благосостояние станет всеобщим, социальные противоречия размоются и, таким образом, исчезнут классовые конфликты? Сегодня этот вопрос представляется наивным, но он был характерен для той эпохи. По сравнению с этой исторической, теоретической и социологической основой совместная работа Липсона и Роккана о структурах линии раскола стала дальнейшей систематизацией, шлифовкой и — главным образом, благодаря Стейну Роккану — эмпирическим обоснованием этой позиции. Под знаком сравнительной политический социологии, на основе собранных в пятидесятые годы данных, с учетом модной в те времена категории политического развития были выделены несколько линий раскола, вытекающих из общественных конфликтов и переходящих в партийные позиции, поляризующие избирателей и выстраивающие более или менее устойчивые политические блоки. Внутри той или иной политической целостности эти линии раскола представляют собой разграничения, возникающие между доминантной и локальной культурами (как вариант — языковые и этнические конфликты), между церковью и светским государством, конфликт между землевладельцами и пред- принимателями-промышленниками и, наконец, конфликт между рабочими и предпринимателями-собственниками. Вызванная первыми двумя линиями раскола динамика способствует развитию национального государства; два другие типа раскола способствуют общественному обогащению и развитию в целом. Надо сказать, что эта часто цитируемая статья формулирует сравнительную политико-социологическую парадигму, опираясь на категориальный аппарат Толкотта Парсонса. Этого вполне достаточно, чтобы те, кто сегодня занимаются проблематикой линии раскола, цитировали эту статью, не будучи с ней знакомыми. И нынешнего читателя отпугивает не абстрактность и усложненный формализм парсонсовских категорий, а то, что с тех пор произошла коренная смена парадигм, и сегодня мы имеем уже совсем иной подход к политическому поведению, нежели полвека назад. Исследования, книги и главы книг, посвященные Венгрии в связи с проблемой линии раскола, на первый взгляд отличаются от цитируемого первоисточника тем, что они уже не опираются на историю и на социологический анализ структуры общества. Они не хотят зацикливаться на исторически сложившейся структуре общества, на которую опирается — как это когда-то считалось — политическое разделение. Точка зрения Мартина Липсета — в свете сегодняшнего дня — относительно мало отличается от того, как пятьдесят лет назад смотрели на те же проблемы в различных марксистских исследовательских центрах. Для описания политических ситуаций как марксисты, так и не-марксис- ты прибегали к политэкономии и социологии. Последователи как Адама Смита, так и Карла Маркса были весьма близки друг к другу в мнении о том, что научные открытия и технологические инновации ведут к экономическим изменениям, а экономические изменения меняют структурное разделение общества, и все это каким-то образом фиксируется в культурной и политической жизни общества. В течение длительного времени у марксистов и не- марксистов не было никаких существенных расхождений относительно того, что есть зависимая, а что — независимая переменная в общественных событиях. Разве что при непосредственном анализе политических процессов для утверждения того, что независимая переменная, от которой зависят все остальные, находится в области экономики, использовали разные понятия. В последней трети XX века, однако, эта классическая парадигма, из-за разных идеологических воздействий, встала с ног на голову, как мы могли увидеть уже в 1980-е годы из работ Эндрю Яноша. В социологических исследованиях постепенно распространялось сначала неясное, а затем все более четкое убеждение, что по-настоящему независимой переменной является феномен — впрочем, весьма расплывчатый — культуры, включая и феномен политической культуры. Изменила ли мир паровая машина или протестантская этика? — этот вопрос задавался уже долгое время и в столь же упрощенной форме. Сто лет, пятьдесят лет тому назад как научное, так и более широкое общественное мнение больше склонялось к первому варианту, а к концу XX века большинство проголосовало бы за второй (по крайней мере большинство обществоведов). В ходе данной смены парадигм положение социологии определенно пошатнулось, во всяком случае ее популярность, общее внимание к ней — все то, что окружало ее десятилетиями, несколько поблекло. Дисциплинарное оформление социологии было многообещающим и сопровождалось все более пристальным вниманием в научной сфере, а также в общественном мнении и на политической арене. С ней связывали надежды на то, что она сумеет ответить на вопросы: какова структура общества, каковы взаимоотношения между классами и социальными слоями, которые как исторически, так и актуально вырастают из экономических взаимосвязей и которые в ходе политических конфликтов находят свое выражение в повседневной жизни? Прожектор социологии — как ка залось — в состоянии раскрыть социальную природу человека и благодаря этому сделать понятными и предсказуемыми происходящие в обществе изменения. Одной из ветвей этого зреющего более ста лет оптимистического подъема был и поныне продолжающийся успех изучения общественного мнения. Здесь тоже вырисовывались большие перспективы. Те, кто управляют политикой, с незапамятных времен ссылались на волю народа, верующих, нации и громогласно провозглашали этот принцип. Откуда они знают эту волю? — возникал вопрос, на который, казалось, невозможно ответить ни в деталях, ни в целом. В условиях демократии все более важным становилось знание о поведении электората. Социология, наряду с описанием общественной структуры развивающая эмпирические и количественные методы, создала возможность для ответа на данный вопрос. Каким образом разделяется мнение общества, каково соотношение принятия / отвержения обещаний и предостережений политиков? На все эти вопросы на основании социологического знания теперь можно было получить достоверный ответ. По крайней мере, казалось, что можно получить такой ответ — пока распространение результатов разнообразных социологических опросов не превратили в часть избирательных кампаний, влияющую на результаты выборов и финансирующуюся соперничающими партиями. Спустя некоторое время, благодаря более продвинутым методам социологии, для общества — любого общества — могли быть представлены три вида дифференцированного описания. Сложилась парадигма социальной статистики, описывающей группы, различающиеся по занятости, доходам, образованию, месту жительства, возрасту. Ее по большей части формировали статистические институты, входящие в государственные структуры. Научные социологические исследования мыслили категориями исторически сложившихся сословий, слоев, классовых отношений и с помощью эмпирических данных представ ляли описание общества, которое они называли структурным. Политические организации — главным образом партии, — отчасти используя две эти группы знаний, отчасти на свой страх и риск все больше опираются на ими же заказанные у исследователей рейтинги и, естественно, мыслят категориями политической дифференциации, ими же создаваемой. Таким образом, задаются три взаимосвязанных уровня: социальная статистика, разработанное социологами описание общественной структуры и собственно политическая дифференциация, ядром которой являются партийная структура и политические предпочтения избирателей. Если присмотреться, картина никогда не была столь простой и ясной. Все спорили со всеми. Но в основных чертах научное сообщество рассчитывало на то, что можно пролить свет на настоящее и, обладая структурными знаниями, — чуточку заглянуть в будущее. Научный прогресс триумфально шагал вперед. Особенности культуры, лежащие на периферии научного поля, долго казались второстепенными. Происходящее в этом «третьем мире» культуры часто не вписывалось в классические рамки социологии, и попытки анализа, прибегающего к этому материалу, спустя какое-то время потрясли надежность классической парадигмы. А затем развалилось и все здание. Исследования, проводившиеся в отдаленных уголках мира и оперирующие локальными обычаями, ценностными представлениями и мифами, привели к тому, что в круг общественных наук с шумом ворвалась антропология. Появилась убежденность в равноценности культур, и все больше подрывались представления о жесткой экономической детерминированности общественной структуры. Речь шла уже не просто о том, что за политическими процессами, за трансформацией политических ценностей стоят какие-то автономные механизмы развития, но о том, что сама культура (регионально, локально и глобально; в национальных, этнических, религиозных, профессиональных и тысячах других вариантах) стала определяющим и независимым фактором в восприятии все большего числа исследователей. На фоне таких событий в истории науки теория так называемых линий раскола уже не несет в себе никаких старомодных обещаний с присущим им масштабом и хо- листским привкусом. Поскольку великие посулы социологии не сбылись, а исследования общественного мнения политически апроприировались, связанные с линиями раскола исследования с трезвым чувством меры занимаются лишь выяснением того, из каких кругов общества выходят сторонники той или иной партии, но не углубляются в анализ причинно-следственных связей крупных общественных процессов. Конечно, можно сказать, что ставшая самостоятельной, сбросившая оковы исторического и социологического анализа политология способна развиваться вместе с политическими партиями. В нынешних политологических анализах линия раскола уже утратила смысл в качестве работающей концептуальной метафоры. Движение политических групп не сковывают структурные факторы так, как это казалось прежде. Возникло новое «пространство волюнтаризма» — как об этом пишет Жолт Энеди, и если появляется необходимость, партии сами заботятся о том, чтобы линии раскола оказывались там, где они требуются, — потому что без усилия партий, возможно, мы даже не знали бы ни об этих линиях, ни о том, где они пролегают.
<< | >>
Источник: Калинин И.. «Холодная гражданская война». Раскол венгерского общества / Пер. с венгерского. — М.: Новое литературное обозрение. — 224 с.. 2009

Еще по теме Пустая метафора и захиревшая теория — о понятии линии раскола:

  1. Пустая метафора и захиревшая теория — о понятии линии раскола