<<
>>

На распутье

Центральноевропейская — и, в частности, венгерская внешняя политика 2004—2007 годов — не очень-то понимала, как быть с новыми акцентами американской, европейской и российской политики. Одна из причин состояла в том, что все эти страны были заняты (да и до сих пор заняты) собственными внутренними проблемами.
В некоторых из этих стран произошли резкие популистские повороты: в Польше вправо, в Словакии — влево. Долго оставалась неопределенной чешская внешняя политика, которую более полутора лет оттеснял на задний план популизм слабеющих левых сил, потом — трудности формирования правительства. В конце концов резкий поворот произошел и в Венгрии: после четырехлетнего периода социального популизма левое правительство, вновь одержав победу на выборах летом 2004 года и чтобы исправить положение, приняло пакет жестких мер, целью которых была политическая конвергенция. Во всех странах ощущается похмелье после EC-эйфории, во всех странах выдохся реформаторский пыл. Общества и элиты переживают тяжкий внутренний раскол. Повсюду эмоции легко переходят в озлобление и истерику, люди протестуют против власти и авторитетов. Вторая причина центральноевропейского кризиса состоит в том, что между 2003 и 2007 годами ни у США, ни у великих европейских держав не было выверенной, согласованной политики по отношению к Центральной Европе. Администрация Буша в 2003 году разыграла карту «новой Европы» против «старой», но после этого проявила равнодушие по отношению к региону в целом. Блэр, правда, выстраивал стратегические отношения с венгерским и отчасти польским руководством, но Великобритания едва ли решила бы экономические, энергетические и касающиеся безопасности проблемы этих стран. Германская политика Шрёдера и французская — Ширака были в претензии на «новую Европу» за ее атлантизм. А Россия Путина проводила в жизнь принцип «разделяй и властвуй». В конце 2006 года польское вето, венгерский политический кризис и изменения в российской внешней политике, с одной стороны, появление новых европейских политиков и политических курсов — с другой, заставили европейскую общественность вновь вспомнить о Центральной Европе. У наблюдающих за регионом со стороны более всего тревогу вызывают такие вещи, как отсутствие кредита доверия у тех, кто принимают решения, и непредсказуемость самих решений. В Западной Европе появились новые, динамичные, приверженные реформам, ответственные политики, в то время как в Центральной Европе главную роль все еще играют политики провинциальные, эксплуатирующие лозунги этнического национализма и социального популизма15. В то же время во всем регионе (кроме Венгрии) как итог прежних реформ — либерализации и приватизации, — а также под влиянием европейской конъюнктуры продолжается динамичный экономичес кий рост. Правительства, политически непредсказуемые и не имеющие кредита социального доверия, до сих пор не сильно вмешивались в механизмы экономики; они не пытаются проводить национализацию, не поворачивают реформы вспять, не преследуют частный капитал. Субъекты свободного рынка живут своей жизнью, не давая вовлечь себя в политическую истерию. Структурная проблема, повсеместно встающая в этой связи, общеизвестна: как сочетать быстрый, изменчивый, открытый и весьма чуткий к внешним факторам экономический темп с медленным, неохотно меняющимся, замкнутым в себе, зависящим от групповых интересов политическим ритмом? Экономика требует новых, гибких политических деятелей, которые не связаны сложившимися традициями; в то же время она нуждается в надежности и преемственности, ждет, чтобы государство и политическая система в целом эффективно содействовали экономическому росту.
Во внешней политике центральноевропейских стран прежде всего бросается в глаза ее несогласованность; в ней чаще всего доминируют мнимые, а не подлинные интересы национальных государств. Это, в общем, понятно: ведь и технократический либерализм, и социал-демократическое стремление подстроиться к передовому миру, и консервативная тяга к буржуазной устойчивости в равной мере исчерпали себя и не способны сплотить расползающиеся общественные слои неравномерно развитых стран. Что же касается воинствующего национализма, то он может лишь разрушать модернизирующиеся и европеизирующиеся институты, но целостную национально-государственную систему создать не в состоянии. Единая внешняя, внешнеэкономическая, энергетическая политика, политика в области безопасности не просто отсутствует внутри центральноевропейских стран: эти национальные государства даже не согласовывают друг с другом свои стратегические решения или, если общие ре шения приняты, не пытаются соблюдать их16. Здесь ни у кого нет внешнеполитической стратегии европейского типа, приспособленной к европейским институтам, опирающейся на общие политические принципы. Нет идеи, нет институциональных рамок, нет общей иерархии ценностей и интересов, на которые эта политика могла бы ориентироваться. Практику взаимного согласования в масштабах Европы центральноевропейские страны считают навязываемой им и потому для них необязательной. Польша, Венгрия, Чехия еще не используют европейскую «сеть взаимных услуг», которая в важных делах, выстроенных в стратегическую иерархическую систему, позволяет заключать нацеленные на далекую перспективу межгосударственные соглашения и принимать общие платформы, разработанные в европейских институтах. Институциональная система, опирающаяся на принцип «что-то даю — что-то получаю», система, предполагающая верность данному слову и намерение следовать ему, — важнейший критерий европейскости. Польша заняла последовательную и предсказуемую позицию неудобного партнера17. С сентября 2005 года она осуществляет антинемецкую и антирусскую политику, с декабря 2005-го, после бюджетной дискуссии в ЕС, — агрессивную политику вето27. Ее упорная антирусская и ан- тинемецкая политика опирается на традиции польской политики прошлого. И если учесть немецко-русский союз, заключенный весной 2003 года и направленный против Америки и Польши; если учесть Russland-politik Шрёдера; если учесть немецко-русское государственное и производственное (Gazprom. Е. On Ruhrgaz) соглашение; если учесть трубопровод, который планируется провести по дну Балтийского моря, — то у этой национальной паранойи есть известное объяснение. Можно ли сказать, что они сами, своей маниакальной политикой вызвали новые проблемы на свою голову? И да, и нет. Да — потому что атлантист- ская, с американским акцентом польская политика весьма раздражала Германию и Россию и потому что их претензии на ранг региональной великой державы сталкивались с планами двух соседних великанов. Однако, с другой стороны, немецкое и русское поведение тоже давало повод для подозрений. Шрёдер и Путин делали все, чтобы поставить Польшу «на место». Польская позиция — сугубо суверенитистская. Польша — решительный противник всяких федерационных устремлений. Она настаивает на весомости своего голоса и на тем не менее, существенна: Франция и Великобритания как неудобные партнеры были настоящими великими державами, с твердыми представлениями о приоритетах во внутренней и внешней сферах. Свою политику они подкрепляли своим экономическим весом. Де - Голль или Тетчер считались партнерами невыносимыми, но предсказуемыми. У Польши братьев Качиньских экономический вес отсутствует. «В той тревожной атмосфере, в которой правит нынешняя коалиция, в ход идет и консервативная риторика Джорджа У. Буша, и авторитарная практика Владимира Путина», — с горечью констатирует Адам Михник (Michnik, 2007). 27 «Когда в сентябре 2005 года Леха Качиньского, президента Польши, спросили, что он считает самой большой опасностью для страны, он ответил: “Опасностью? Наших соседей: Россию и Германию”» (The Unloved Neighbors, 2007). практике межправительственных связей. Но она противник и бюджетной реформы ЕС, которая, с подачи британцев, заменила бы аграрную и региональную поддержку более эффективной практикой спонсирования знаний и инфраструктур. У польской атлантистской политики (поддержка иракской войны, участие в «оранжевой» революции) не было и нет никакого барыша от ее проамериканского курса28. С другой стороны, европейская вето-политика тоже не обеспечивает многообещающих перспектив. У Польши нет настоящих союзников среди великих или средних держав; не обрела она и роль лидера среди малых государств Центральной Европы. Если образ России, каким он сложился у поляков и прибалтов, к июню 2007 года подтвердился как реальность — настолько, что его приняли и лидеры ЕС, — то 28 Польша не достигла никаких преимуществ (американские визы, инвестиции), поддерживая Америку в Ираке; результатом этой поддержки стала лишь непопулярность правительства. Польско-американская «экзотическая связь» опирается на два польских заблуждения. Во-первых, Польша почему-то предположила, что играет равноправную роль в системе безопасности, выстроенной Америкой. Во-вторых, Польша считала, что Америка хочет использовать ее как стратегический противовес против Германии. В действительности же Америка считает польский военный потенциал ничтожным, и ее мало заботит безопасность Польши. Америка никогда не думала всерьез, что Польша может стать противовесом Германии и России. А с тех пор как власть в Германии оказалась в руках у Ангелы Меркель, США убеждены, что «Германия — главный защитник и страж европейской стабильности» (Ocica, 2006). Есть и другое мнение, еще более предостерегающее Польшу: пора прекратить агрессивную стратегию, направленную против Москвы, пора заключить стратегический союз с Германией. В состоящем из шести пунктов проекте вашингтонской Ospolitik подчеркивается, что США не должны более вносить раскол в лагерь европейских стран, не должны вынуждать их делать выбор между Америкой и Европой. «Вашингтон должен побуждать Польшу к тому, чтобы она играла конструктивную роль в Европе и не осложняла соседские отношения, особенно с Германией. С точки зрения стабильности Центральной Европы добрые отношения между Варшавой и Берлином являются обязательным условием (Larrabee, 2006). это нужно считать не оправданием польской политики, а трагедией политики российской. Сначала Польша, осенью 2006 года, заявила, что в ответ на эмбарго польского мяса поставит вето на соглашении между ЕС и Россией. Россия могла бы просто уступить. Она не уступила. К маю 2007 года к польской жалобе добавились литовская и эстонская. Россия сделала неуступчивость своим принципом. В результате польская позиция возросла в цене. Но это не отменяет того факта, что ни США, ни великие европейские державы за Польшей по-настоящему не стоят. В Европе нет ни одной такой страны, которая добровольно захотела бы вовлечь Польшу в решение стратегических вопросов. На нее смотрят как на «дурно воспитанного» ребенка, который привлекает к себе внимание постоянными, не очень милыми проказами. А рыночные субъекты надеются на то, что правительство, занимаясь политикой, оставит их в покое18. Чешская внешняя политика пытается вырваться из прежней изоляции. После неуверенной политики среднего пути, политики, под которой не было солидного кредита доверия, правое трио — Клаус (президент), Тополанек (премьер-министр) и Шварценберг (министр иностранных дел) — прилагают много усилий, чтобы доказать реформаторский потенциал Чехии. Атлантический курс Чехии (инициатива Тополанека—Камерона19, участие в создании системы ПРО, выступление против федерализации ЕС) в настоящий момент сочетается с более строгой экономической политикой и настроенностью на реформы. Положительные черты чешской политики по сравнению с польской — ее осторожность и отсутствие великодержавных амбиций. В то же время чешская политика опирается на непрочные внутренние отношения, у нее нет партнеров. Нет тыла. Она скептически настроена не только по отношению к Европе, но и ко всем центрально- европейским начинаниям. По отношению к соседям — скорее враждебно, чем дружелюбно. Вместо масштабной, ищущей соратников в Европе, рассчитанной на большие перспективы политики (образцом которой можно считать политику Томаша Масарика) здесь имеет место политика мелочная, опирающаяся на случайные союзы, близорукая (с ориентиром скорее на Эдварда Бенеша). Венгерская политика, которой его величество случай явно благоприятствовал в 1989 или в 1995 годах, теперь получила в его лице врага. Европейские и американские партнеры проявили терпение и понимание клеволиберальному правительству, сформированному осенью 2004 года. Они не стремились загнать его в тупик, требуя выполнения экономических обязательств и обязательств по безопасности: они сделали правильный вывод, что только от левого правительства, а не от правой оппозиции могут ждать поворота в экономической политике, могут ждать реформ, а также однозначной лояльности к Европе. Отчасти благодаря этому левые выиграли выборы 2006 года, и второе правительство Дюрчаня могло приступить к преобразова ниям. Летом 2006 года и Буш, и Меркель высказали свое доверие новому правительству, которое разработало пакет жестких законопроектов и принялось осуществлять реформы. В этот период Венгрия считалась в регионе экономически неустойчивой, но политически самой стабильной страной. Стабильность эта рухнула осенью 2006-го, когда противоречия между правительством и оппозицией вылились в уличные беспорядки. Внешняя политика Венгрии страдает одновременно от двух факторов: ей не хватает, во-первых, широкой внутриполитической поддержки и, во-вторых, согласованности отдельных направлений. К огромному сожалению, оппозиция и правительство выносят свои внутренние конфликты на международную арену, и обе стороны делают все, чтобы скомпрометировать друг друга в глазах международной общественности. Платформы правительства и оппозиции практически во всех международных стратегических вопросах прямо противоположны, а искать согласия стороны не склонны. Особенно осложнилась ситуация, когда выяснилось, что Венгрия тоже стала ареной американско-европейско-российской борьбы за рынки, прежде всего споров за доступ к энергоресурсам. Правительство Дюрчаня, следуя прежней европейской — в первую очередь немецкой — тактике особого пути, попыталось выстроить свои, особые отношения с Россией. Ставкой хороших отношений с венгерской стороны должны были бы стать такие вещи, как надежность поставок энергоресурсов и их более низкая цена, а также прохождение через Венгрию нового трубопровода и строительство в Венгрии газохранилища. С русской же стороны — возможности для проникновения русского капитала через Венгрию на Западные Балканы. Если бы осенью 2006 года удалось подписать соглашение, Венгрия успешно сбалансировала бы свои новые связи. Подписать соглашение не удалось. После этого, в обстановке охлаждения европейской и американской политики русский акцент венгер ской внешней политики в глазах мировой общественности стал восприниматься более чем негативно. Весной 2007 года венгерская внешняя политика пребывала в растерянности. Ее обвиняли в прорусских настроениях, потому что венгерский премьер-министр отозвался о проекте «Набукко» как о несбыточной мечте, в то время как Венгрия продолжала покупать российский газ по высокой цене. У нее не было подписанного договора на долгосрочную перспективу, а строительство газохранилища, судя по всему, утратило актуальность. Венгерская политика, несмотря на успех пакета жестких мер, все еще страдает недостатком кредита доверия: ни реформы, ни поворот, сделанный Венгрией, так и не были оценены в должной мере. У нее нет настоящего стратегического партнера среди великих держав. Ее инициативы не встречают понимания в кругу центральноевропейских стран. Хотя то, что она установила дружеские отношения со всеми странами Западных Балкан, можно считать серьезным успехом, тем не менее эти отношения она не смогла реализовать в виде какой-либо широкой политической инициативы31. Отношения с соседями постоянно натыкаются на препятствия. При формальном внешнем единодушии до сих пор нет стратегического партнерства с Румынией и Украиной, Сербией и Хорватией, Словакией и Австрией. У венгерских национальных меньшинств за нашими границами — в Румынии, Словакии до присоединения их к 31 Венгерское правительство еще не прониклось сознанием важности предложения, выдвинутого Петером Балажем (бывшим комиссаром ЕС): страны Западных Балкан нужно подвигнуть на то, чтобы они заключили друг с другом продуманные соглашения, в которых была бы предусмотрена незыблемость границ и права национальных меньшинств в этих странах. Такие соглашения могли бы стать критериями членства в НАТО и ЕС. Правда, министр обороны Секереш представил в Соединенных Штатах проект Дёрдя Шурани (бывший президент Венгерского национального банка) программы помощи Сербии на один-два миллиарда евро для урегулирования ситуации в Косово, на строительство демократии и инфраструктуры, но эта инициатива еще не стала общим венгерским проектом. ЕС — были сильные партии, которые нельзя было игнорировать. Сегодня эти политические силы переживают кризис. Прежняя система политических институтов, обеспечивающих поддержку этих партий, в Венгрии перестала существовать, а новая еще не создана. Как Венгрии, так и Центральной Европе в целом нужна, чтобы выйти из изоляции, новая внешнеполитическая стратегия. Пока что имеются лишь теоретические контуры этой стратегии, но политические и экономические условия для нее отсутствуют. Запад ли сползет к Востоку — или Восток подтянется к Западу? Такова ставка интеграции или дезинтеграции, и это касается не одной только Венгрии, но центральноевропейского региона в целом.
<< | >>
Источник: Калинин И.. «Холодная гражданская война». Раскол венгерского общества / Пер. с венгерского. — М.: Новое литературное обозрение. — 224 с.. 2009

Еще по теме На распутье:

  1. Внешняя политика Венгрии и Центральной Европы: на распутье
  2. "Введение" (Introductio) в философский курс Феофилакта Лопатинского
  3. Литература
  4. МОЛИТВЫ О ЗАЩИТЕ АВТОМОБИЛЯ ОТ ВСЯКОГО ЗЛА И ОТ НАПРАСНОЙ СМЕРТИ ВОДИТЕЛЯ И ПАССАЖИРОВ
  5. ПОЛУПРОФЕССИОНАЛЫ
  6. НА ТЕРРАСЕ АТОМА
  7. 13. Два толкования богоподобия самости
  8. ГДЕ НАДО СОМНЕВАТЬСЯ?
  9. ПРИМЕЧАНИЯ
  10. СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ И ЦЕННОСТНЫЕ ОРИЕНТИРЫ ТЕХНОГЕННОГО ОБЩЕСТВА Можейко П.П.