<<
>>

Глава V Разжалование командира

Когда я был разжалован из командира в школьника, в Деревянковке не было школы. Учил всех желающих и нежелающих, которых силой водворяли в школе, Харитон Захарович у себя на дому. Были ли действительно желающие учиться - я не знаю, но сам я учиться не желал.

Учили же детей только паны-офицеры, духовенство, разночинцы и немногие богатые казаки. Учитель был один на всю станицу - Харитон Захарович. Пытался было завести школу Зиновей Перепелица, молодой казак из «граждан», то есть не служивший в строевой службе по физическим недостаткам казак, но сам учитель так плохо читал, а еще плоше писал, что из его школы ничего путного не вышло и родители разобрали детей по домам. А зашедший откуда-то в станицу солдат-учитель оказался необузданным хвастуном и горьким пьяницей. Не успел он еще набрать в школу детей, как был избит в кабаке Савостоем Хаблаком до того «усердно и основательно», как острил его приятель дьячок Андроник Черный, что самому ему, Хаблаку, пришлось везти на другой день учителя в военный госпиталь. Харитон же Захарович считался самым большим грамотеем не только в собственной станице, но и по всему Ейскому округу. К

нему за сто верст приезжали, чтобы он составил просьбу «до архиерея» или прошение к наказному атаману. Рассказывали, что ему не раз приходилось писать прошение даже «прямо в Петинбурх». Ну, понятно, и учителем он считался первостепенным. Да и на самом деле, все «письменні люде» в Деревянковке вышли в его время из его домашней школы.

С утра, перед отправлением моим в школу, мать особенно заботилась обо мне. В серьезных ее заботах чувствовался целый поток той материнской любви, которой живились мы, ее дети, искренне и глубоко привязанные к ней. Но увы! Каждое движение в ее материнских ласках и заботливости напоминали мне горькую действительность - предстоящее обращение командира в школьника.

Когда я проснулся, крестившая меня мать заботливо приложила руку сначала к моему лбу, потом к темени и как бы сама собой пригорюнилась, пока я одевался.

И мне, чувствовавшему эту любвеобильную заботливость, чудилось вместе с тем, что сама мать жалела меня, отправляя в школу. Ей тяжело было лишать командира вольной домашней жизни. Школа отрывала детей от матерей и дома. Недаром же раньше, когда мои старшие братья говорили «пора учить Федьку» - она заступалась за меня и возражала: «Нехай ще погуляє».

На дворе было чудесное летнее утро, тихое и прохладное. Солнце только что показалось на горизонте. Вся станица просыпалась еще, а у нас у крыльца шипел и клокотал уже самовар. Это была забота обо мне. Мы жили в таких переходах от довольства к недостаткам, что не всегда могли допускать такую роскошь, как чаепитие. Бывало, получишь на свою долю крошечный кусочек сахару и стараешься выпить «в прикуску» возможно большее количество жидкости. И вот теперь кипит самовар, несомненно поставленный для меня. Я был достаточно умен и догадлив для своего возраста, чтобы понять это. Но опять таки я смутно чувствовал, что кипящий самовар представлял лишь обстановку, после которой должно было произойти мое разжалование.

Когда я оделся, мать вышла за мною на крыльцо. Собственноручно умыла меня и причесала голову. Это несколько покоробило меня.

Я привык уже к некоторой самостоятельности. Какой же, в самом деле, был я командир, когда меня умывали как маленького ребенка.

На столе появился самовар, был заварен чай, поставлены чашки, а на тарелке оказался целый ворох нарезанных маленькими ломтиками просфор. Моя мать была просфирнею и изредка баловала нас просфорами, которые приготовлялись из крупичатой муки, дорогого для нас лавочного продукта. И вот теперь мать предлагает мне за чаем не какой-нибудь ломтик - верхушку с печаткой или вкусный «спод» просфоры, а столько, сколько я мог съесть. Раньше никогда этого не бывало. Очевидно, это была цена, которой погашались мои казачьи вольности. Мы пили чай вдвоем с матерью. Старшая сестра и младший брат, с которыми она, как с малышами, обыкновенно возилась, мирно спали.

Чаепитие, да еще с такою приправою, как «проскурки», мне было во всяком случае приятно. Но главное, что резануло меня по сердцу, так это облачение меня после чаепития в ненадлежащий для казака костюм. Когда я напился чаю и съел приличную порцию просфор, мать начала торопить, чтобы я поскорее надевал «пати- тук». Патитук был новенький, твиновый и представлял собою нечто вроде пиджака с легким перехватом в талии. Костюм этот только что начал входить в моду у привилегированных обывателей станицы - у духовенства, панов, лавочников, писарей, богатых казаков и прочих. Я терпеть не мог этого модного костюма, предпочитая казачий балахон или бешмет. Когда почти силой был напялен на меня патитук, я чуть не всплакнул; мне казалось, что этим противным мне костюмом навсегда были прикрыты мои казачьи вольности и командирское достоинство. Ну, на кого я, в самом деле, был похож в патитуке? Патитуком я выделялся из серой массы казачат, и это смущало меня, ибо казачата смеялись над «патитуком» и «патитут- чиками».

Потом мать достала из сундука новую фуражку, и я был готов. Штаны на мне остались старые, а сапог или башмаков летом у меня совсем не водилось. Командир, как и все его казачье войско, ходил летом босиком. На «черевики», и тем более, на «чоботы», требовались деньги, а у казаков их было мало, и неохотно они тратили их. И вот патитук и босые ноги более всего смущали меня. Мне почему-то было стыдно от этого несоответствия в модном костюме с босыми ногами, которые от засохшей грязи после дождя «порепались», и мать не вымыла даже ног, боясь тронуть накожные повреждения.

Мать спешила пораньше свести меня в школу, чтобы отправиться потом в степь на сенокос, а сестру с Андреем отправить в

Новощербиновку к родным. К тому же и Харитон Захарович занимался обучением по утрам - «на свіжу голову», как он выражался. И вот вдвоем с матерью мы направляемся через площадь ко двору Харитона Захаровича. Когда мы вышли из дому и за мною хлопнула калитка, мне показалось, что подо мной подкашивались ноги и все время, пока мы переходили площадь, сердце учащенно стучало и я чувствовал какую-то тревогу. Но вот на другой стороне площади показался угольный двор Харитона Захаровича. Мы вошли в раскрытые ворота, через которые незадолго перед тем было привезено несколько возов свежего сена, и направились к длинному дому Харитона Захаровича.

- Яцько! Біжи скоріше та принеси мені новий каптан, - послышался голос Харитона Захаровича на заднем дворе.

Дело в том, что как только привезли Харитону Захаровичу сено, нагруженное еще с вечера в степи приглашенными на помощь односельчанами - кто за обучение детей, кто за написанное Харитоном Захаровичем прошение или письмо, а кто просто за могорыч, так Харитон Захарович одетый налегке в утреннем костюме - в одной рубахе навыпуск и в исподниках, самолично взобрался на стог сена, взял в руки вилы и принялся за работу. Старик «вивершував» так мастерски стога, что капля дождя или воды от таявшего зимой снега не могла проникнуть внутрь сложенного на стога сена. И вот, увидев входившую во двор матушку, Харитон Захарович и приказал Яцьку немедленно принести ему кафтан, да не какой-нибудь старый, а новый, праздничный, желая достойно встретить матушку. Яцько не заставил отца повторять ему приказание. Перекувыркнувшись предварительно через голову на возу с сеном, он спрыгнул на землю и стрелою понесся к дому. Не успели мы подойти к дверям дома, как Яцько быстро прошмыгнул мимо нас и, не здороваясь, успел сделать при этом такую смешную гримасу на перечеркнутом порезом моей камышевой шашки лице, что даже я рассмеялся, несмотря на мое удрученное состояние.

В доме приняла нас Захаровна, супруга Харитона Захаровича, или дьячиха, как называли ее все в станице. Захаровна была полная и предобрейшая женщина. С ее полного и круглого, как луна, лица, с карими глазами и слегка вздернутым носом, почти не сходила улыбка, которая, казалось, всем откровенно сообщала по поручению Захаровны: «Сита я, Захаровна, одягнута, обута, до того ж ще й дячиха - чого ж мені ще треба?» Захаровна была в темном с крапинками ситцевом платье и в темном же, обыкновенном у казачек, чепчике, с засученными по локоть рукавами, так как пришла прямо из кухни, в которой пекла для сеновозов «перепічки» или пышки на свином сале. На ходу она успела несколько принарядиться. Лишь только Захаровна услышала от работницы Мотри, что «іде матушка з сыном», как немедленно же накинула на голову желтый мериносовый платок, а на плечи черную шелковую косынку. Вышло несколько торжественно, что придавало лицу Захаровны еще больше довольства, но скоро это добродушное лицо покрылось обильным потом и Захаровне, видимо, тяжело было дышать под двойным покровом теплого платка и косынки. -

Здрастуйте, матушко, здрастуйте! - приветствовала мою мать хозяйка, трижды облобызавшись с ней, а меня погладила по голове. - А мені моя Мотря... Мотре! Мотре! - вдруг перебила себя Захаровна, - гляди лишень, щоб перепічки не підгоріли!... так Мотря і каже мені: «Ой, лишенько, каже, хтось чужий до нас іде», а сама в вікно дивиться. «Та то, - каже, - матушка з сином». Ну, -

кажу я Мотри, і слава Богу. - И Захаровна ласково улыбалась, а сама продолжала гладить своею полною рукою меня по голове. -

Та я, Захаровна, прийшла до Вас не без діла, - ответила моя мать, - а от Федю привела в школу. -

И охота Вам, матушко, Федю до школи неволить! На що? Він же ще маленький. Нехай би дитятко погуляло ще хоч трошечки. -

И Захаровна так участливо посмотрела на меня, что я едва не расплакался. - От і мій Захарович усе допікає мене: «Пора, пора посадить Яцька за книжку», а я йому кажу: «Потривай! Успієш ще поморочить дитину». -

Нам, Захаровна, не можна откладувать учення, - заметила моя мать. - Ми ж сироти, і Феди самому треба клопотати за себе, щоб вийти в люде». -

Та воно так таки так, - соглашалась Захаровна, - а все ж ... и снова перебила себя: «Що це я роблю? Мотре! Мотре! Неси сюди скоріше на красній тарільці перепічку,та вибери піджарену, найсмашнішу! ... а все ж, кажу, жаль неволити мале дитя», - закончила Захаровна.

Я даже целовал руку Захаровны, все время гладившей меня по голове, за ее, казалось, справедливые слова.

В комнату влетела, словно бомба, Мотря, раскрасневшаяся у печки как рак, низенькая и коренастая, с раздутыми, словно пузыри, щеками и с носом-пуговкой. Роскошные черные волосы, заплетенные в две косы, такие же черные брови и черные глаза только еще резче оттеняли эту небольшую, но склеенную, как монолит, фигуру на толстых ногах. От Мотри так и веяло жизнерадостностью и цветущим здоровьем, а смеющиеся из-под черных бровей глаза горели таким задором и смелостью, точно они без слов предупреждали: «Не лізьте до мене, хлопці, а то сдачі дам!» Об этом свидетельствовали и короткие сильные руки, в которых Мотря держала большую красную тарелку с огромною румяною перепічкою, испускающей целое облако пара от прикосновения с влажною тарелкою. -

Ось Вам! - громко произнесла Мотря, ставя на край стола перед Захаровной тарелку, кинула на меня быстрый взгляд, поклонилась чуть не до земли моей матери и с такою же быстротою, как влетела в комнату, побежала обратно в кухню, закатившись там громким раскатистым смехом. Захаровна, встав с места, крикнула Мотре: «Ну, чого ти, дурна, там регочешся, як той Мартин, наївшись мила? Перестань!»

Мотря перестала смеяться, но разразилась громкой нотацией поросенку: «Куди ти, свиняча твоя морда, лізеш? Не налопався ще? Тобі мало? Ось тобі! Ось тобі!» - кричала Мотря и чем-то била поросенка, который, в свою очередь, пронзительно визжал на всю кухню. В замену смеха на кухне поднялась такая кутерьма, что Захаровна быстро побежала на кухню и выгнала из кухни и поросенка и Мотрю. -

От така вона все! - объяснила моей матери поведение Мотри возвращавшаяся из кухни Захаровна. -

Кушайте, матушко, кушайте! - приглашала мою мать Захаровна и, отломив порядочный кусок горячей перепички, совала мне в руки: -

На, Федінька, на, голубчику, возьми ж! - говорила она мне, неловкому и смущенному.

Я конфузился. Мать, заметив мое замешательство, пришла ко мне на помощь. -

Та Ви, Захаровна, не беспокойтесь, пожалуста, - заговорила она. - Він не голодний . Та це ж такі і дуже багато для нього даєте. Дозвольте, я сама одломлю йому кусочок. - И, взяв из рук Захаровны почти полперепички, отломила небольшой кусочек и дала его мне. Хотя я и не был голоден, но перпичка так соблазнительно пахла, что я не вытерпел и начал, что называется, уплетать за обе щеки горячее, пропитанное салом, печенье.

Не успел я окончить своей порции, как на пороге показался Харитон Захарович. Я всегда любил старого дьячка и как только увидел его в этот раз, то почувствовал некоторую бодрость. «Может быть, думалось мне, и Харитон Захарович, как Захаровна, скажет матери, что не надо еще меня учить».

Перед нами стоял бодрый худощавый старик среднего роста с правильным продолговатым лицом, голубыми глазами, прямым большим носом и серебристой клинообразной бородой. У Харитона Захаровича были менее седые волосы, тщательно заплетенные в падавшую с затылка на спину косу. На Харитоне Захаровиче был светлый люстриновый кафтан, который надевался только в торжественных случаях; опоясан был старик широким голубым поясом, блестевшим мишурой, а на ногах красовались обильно пропитанные пахучим дегтем выростковые сапоги. Я точно вот теперь, когда пишу эти строки, вижу серьезное и вдумчивое лицо Харитона Захаровича. Легкие морщины симпатичной физиономии свидетельствовали о том, что ему не были чужды тревоги и людское горе, но и в лице, и в фигуре, и в манере держать себя сквозило такое спокойствие и столько собственного достоинства, что каждый, кто видел даже в первый раз старого дьячка, невольно проникался к нему уважением. Стоило только поручить что-нибудь Харитону Захаровичу - и заранее можно быть уверенным, что серьезный и степенный дьячок-старик проведет дело как следует.

Таков Харитон Захарович был всегда и везде - и в церкви на клиросе, когда он громко и отчетливо, сорок раз подряд повторял «Господи, помилуй», и на рыбной ловле, когда от обилия рыбы терялись самые опытные рыбаки, а он весь превращался в энергию и умел не упустить из рук ни одного карпа, ни одной щуки или даже карася, и в поле, когда, бывало, целый день с утра до захода солнца ходил с «отцом іереем», с хоругвями и иконами с нивы на ниву и пел, не переставая, до хрипоты духовные песни о ниспослании Господом Богом дождя, и в дороге, когда возил нас, детей, в духовное училище, рискуя встретиться с черкесами или с «харцизами», убежавшими из острога, и в своей домашней мирной обстановке, рядом с цветущей и довольной Захаровной, как в тот раз, когда мы с матерью были у него.

- А я, признаться, матушка, і не ожидал вас так рано, - начал Харитон Захарович, входя в комнату и отвешивая низкий поклон моей матери. -

Та я тепер и сама бачу, - заговорила, как бы оправдываясь, моя мать, - що рано прийшла і од діла вас одтягнула...

Но Харитон Захарович замахал руками и не дал матери даже договорить. -

Що ви, Господь Бог з вами, що ви? - заговорил он быстро и энергично. - Од якого там діла? Я майже скінчаю його, а як би і не скінчив, то не велика біда - добрі люде скінчать за мене.

Смутившаяся мать только рукою махнула, что в переводе на человеческую речь означало: «Такий ви, Харитон Захарович, завше, завше клопочете за нас».

И Харитон Захарович, кажется, хорошо понял этот жест и довольный стал поглаживать свою седую бороду и покашливать. Особое, характерное покашливание у Харитона Захаровича было признаком хорошего расположения духа. Когда, бывало, Харитон Захарович выпьет немного с добрыми людьми, то он гладил бороду и волосы на голове и поминутно откашливался покрякивая; но когда Харитон Захарович переставал откашливаться и покрякивать, а только молча гладил бороду и волосы на голове, тогда настроение у него менялось и он становился мрачным, замкнутым и жестоким, совершенно терявшим обычное свое добродушие. Это был его порок. Теперь он только покашливал, значит, находился в хорошем расположении духа. Наверное, ввиду угощения с еновозов, Харитон Захарович пропустил уже рюмочку, другую.

Разговор скоро перешел на близкий для меня вопрос. Я весь превратился в слух и внимание. Речь шла о том, чтобы подготовить меня к нынешней же осени в первый класс войскового духовного училища. Я все больше и больше падал духом и с невероятными усилиями сдерживал себя, чтобы не расплакаться. Под влиянием чисто делового разговора матери с Харитоном Захаровичем ближайшее будущее рисовалось мне мрачным, зловещим, грозившим наказаниями и огорчениями. Мать видимо хорошо понимала состояние моего духа и под предлогом, чтобы я поиграл с Яцьком во дворе, удалила меня из комнаты, предложив отыскать моего неугомонного и шаловливого приятеля.

Яцько бегал по двору и пытался поймать за хвост теленка, который, высоко подбрасывая задние ноги, испуганно бегал, мычал и боязливо таращил глаза на Яцька. -

Лови! - кричал мне Яцько.

Но я стоял, точно сонный и не имел ни малейшего желания принимать участие в затее Яцька, которая в другое время, может быть, могла бы увлечь меня.

Яцько подошел ко мне. Речь зашла о причине моего прихода с матерью. Когда я сообщил Яцьку, что мать привела меня в школу, то он свистнул и покрутил головой. Сообщив со своей стороны мне, что и ему отец велел не отлучаться из дому, он решил, что значит и ему придется сесть за книжку. -

Бить буде батя лінейкою й тройчаткою, - заявил Яцько. - Знаєш що? Давай утечемо, - предложил он мне. -

Куда? - спросил я. -

Прямо в степ, за велику могилу, - фантазировал Яцько. -

Що ми будем там робить? - с беспокойством спросил я. -

Сядемо на коней, та й будемо вперегонку бігать, - не задумываясь, начал развивать свой план Яцько. А когда я спросил его, как мы будем питаться в степи, то Яцько легкомысленно заявил, что будем ходить домой за пищей. Заинтересованный мыслью о побеге, я был разочарован нелепым планом Яцька, сознавая безвыходность своего положения. Мне припомнились слова матери, что я сам должен заботиться о том, чтобы выйти в люди, и что для этого надо учиться так, как учились мои старшие братья. Я был уверен, что смогу, но меня мучила мысль о предстоящем ученье у Харитона Захаровича и о перспективе ознакомления не только с грамотою, но и с линейкою, тройчаткой и лозами, о чем я знал от Яцька и от тех школьников, которые учились у Харитона Захаровича.

Скоро вышла из комнаты мать в сопровождении Харитона Захаровича. Я насторожил уши и услышал слова матери: «Так, по- жалуста, Харитон Захарович! Я там, що слідує, постараюсь.». Но Харитон Захарович замахал руками и, волнуясь, заговорил: «Що там слідує? Нічого не слідує, та й не слід про це і говорити. Хто ви і хто я перед покійним отцем Андріем? Нічого не треба, а то хоч і зараз беріть Федьку до дому».

Я встрепенулся, подумав, как хорошо было бы, если бы Харитон Захарович рассердился на мою мать и отказался бы учить меня. Но мать опять только махнула рукою, вытащила из кармана платок, и как бы отирая пот с лица, смахнула катившуюся по щеке крупную слезу. Я стремглав прибежал к ней, предполагая, что мы пойдем домой, но тут именно и произошло разжалование командира. -

Ти, Федя, - ласково заговорила со мною мать, - оставайся тут, у Харитона Захаровича, учиться будеш. Я прийду за тобою вечером, коли повернуся из степу до дому; у нас все одно дома нікого не буде. -

А Домочка та Андрюша? - схватился я, как утопающий за соломинку. -

I вони поїдуть у Новощербинівку до дідушки та до тіток, - сообщила мне мать неожиданную новость. -

У нас і обідать будеш з Яцьком, - ободряла меня Захаровна.

Но я так и застыл на месте, понурив голову и только потому

не заревел, что стыдно было плакать в присутствии Яцька. -

Шабаш! - добродушно произнес Харитон Захарович. - Кінець вольниці. Тепер, Федька, ти в моїй команді, я твій командир. Нехай твоя команда шукає на твоє місце другого командира. Ти для них уже не командир. Марш в мою учебну команду! - шутил Харитон Захарович.

Это был в окончательной форме приговор о разжаловании меня из командиров в школяра.

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава V Разжалование командира:

  1. Глава IV Горе командира
  2. Глава I. О злоумышленных против Его Императорскаго Величества, и о противящихся командирам своим, или кто оных поносить будет
  3. § 2.9. Психология риска в управленческой деятельности командира в бою.
  4. № 80 ПРИКАЗ М. В. ФРУНЗЕ ПО ВОЙСКАМ ТУРКЕСТАНСКОГО ФРОНТА О НАГРАЖДЕНИИ ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ БОЙЦОВ И КОМАНДИРОВ ЗА ОТЛИЧИЕ В БОЯХ С ПРОТИВНИКОМ 8 января 1920 г.
  5. № 391 ПРИКАЗ НАЧАЛЬНИКА 2 ТУРКЕСТАНСКОЙ СТРЕЛКОВОЙ ДИВИЗИИ КОМАНДИРУ КАВАЛЕРИЙСКОЙ БРИГАДЫ О ПОДГОТОВКЕ ОПЕРАЦИИ ПО ЛИКВИДАЦИИ ШАЕК КУРШИРМАТА 23 мая 1920 г.
  6. № 177 ПРИКАЗ РЕВВОЕНСОВЕТА V АРМИИ КОМАНДИРУ ОТДЕЛЬНОЙ СТЕПНОЙ БРИГАДЫ ОБ ОБЪЕДИНЕНИИ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ КУСТАНАИСКОГО УЕЗДА С РЕГУЛЯРНЫМИ ЧАСТЯМИ КРАСНОЙ АРМИИ* Кустанай 12 октября 1919 г
  7. Глава 2. РОЛЬ ВНЕШНЕГО ПОРТАЛА ОРГАНИЗАЦИИ В ПОСТРОЕНИИ ЭФФЕКТИВНОЙ СТРАТЕГИИ КОММУНИКАЦИИ (глава для корпоративного пиара)
  8. Глава 4. Сравнительный анализ медиаобразовательных моделей* (глава 4 написана при участии к.п.н., доцента И.В.Челышевой)
  9. Глава VIII FAKE2 - ДЛЯ ЗАПАДА (глава для работников ЦРУ)
  10. Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях Глава 26. Правовые и организационные основы безопасности жизнедеятельности Глава 25. Обеспечение безопасности жизнедеятельности в чрезвычайных ситуациях
  11. Глава X. О сдаче кораблей
  12. ГЛАВА 1
  13. ГЛАВА 2