<<
>>

РЕВИЗИОНИСТ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА

А теперь о том, как обстояло все на самом деле. Нет спора, Леонтьев смотрел на вещи куда трезвее Достоевского и Бакунина. Да и то ска- зать, восьмидесятые годы требовали трезвости.

Сокрушительная неудача обоих крестовых походов на Константинополь, воспетых Погодиным и Иваном Аксаковым, Берлинский конгресс, царе- убийство и "измена" Болгарии надолго излечили "национально- ориентированных" как от панславистских иллюзий, так и от мечта- ний о спасении Европы посредством распространения на нее "русского духа". С наивным мессианизмом отцов-основателей было покончено. И самого даже Ивана Аксакова заподозрили уже в крамольном либерализме.

Николай Данилевский первый, как мы помним, возвел различие между Россией и Европой в ранг естественно-исторического закона. Он отрицал само понятие всемирной истории, заменив его "теорией культурно-исторических типов" (на современном языке цивилиза- ций), между которыми столько же общего, сколько, допустим, между рыбами и ящерицами. И для его ученика Леонтьева Европа уже вовсе не "вторая родина", которую предстояло спасать "от парламентариз- ма, анархии, безверия и динамита", но лишь вредный и опасный ис- точник либеральной инфекции, от которого "северный исполин... заразился бактериями западной демократии... заболел либеральной горячкой". (53)

Вдобавок Леонтьев уже не верит, в отличие от Достоевского, в спасительную силу "всемирного единения во Христе", содержащую- ся якобы в православии простого народа, не верит даже и в сам этот простой народ, не желает перед ним "преклоняться и ждать от него правды". Ибо "русский простолюдин наш... вместо того, чтоб стать нам примером, как мы, националисты, когда-то смиренно и добро- сердечно полагали... стал теперь все более и более проявлять наклон- ность заменить почти европейского русского барина почти европей- скою же сволочью с местным оттенком бессмысленного пьянства и беззаботности в делах своих".

(54)

Короче, и на Европу, и на простой народ, и на все прочие иллюзии ретроспективной утопии, включая крестьянский "мир" и Земский собор, не говоря уже о панславизме, смотрит Леонтьев глазами трез- выми и беспощадными. Ему и в голову не приходит звать россиян "домой", в Московию. В ней находит он лишь "бесцветность и пус- тоту, бедность, неприготовленность". И к ужасу ортодоксальных сла- вянофилов честно признается, что своим "домом" считает как раз проклятую ими петербургскую Россию. Ибо "начало нашего более сложного и органического цветения <...> надо искать в XVIII веке, во время Петра I". (55)

Само собою разумеется, что Леонтьев с порога отвергает весь са- мокритический нравственный пафос, унаследованный славянофила- ми от декабристов, их страстный протест против отечественного угне- тения, против "внешней принудительной силы". Ему смешны пла- енные восклицания Константина Аксакова, что "нравственное дело Должно и совершаться нравственным путем, без помощи внешней ринудительной силы. Там, где грубая сила думает подкрепить исти- у'о°на подрывает ее, ибо вносит сомнения в ее собственной внутрен- еи силе; так что лучше для истины иметь грубую силу себе врагом,

Три пророчества^

251

250

Патриотизм и национализм в России. 1825-1921

чем союзницей. Одно есть оружие нравственной истины — это сво- бодное убеждение, это слово. Вот единственный меч духа". (56)

Леонтьев отвечает на это издевательской усмешкой опытного и циничного политика: "Нет ничего нравственного, а все нравственно или безнравственно только в эстетическом смысле". И потому "сам Нерон мне дороже и ближе Акакия Акакиевича или какого-нибудь другого простого и доброго человека". (57)

И вообще Леонтьев полагал себя "славянофилом на особый сал- тык" и, как мы уже слышали, заявлял с некоторой даже бравадой: "имею дерзость считать себя более близким к исходным точкам и ко- нечным целям Хомякова и Данилевского, чем полулиберальные сла- вянофилы неподвижного аксаковского стиля".

(58) И тех, "полули- беральных", презирал он откровенно, уверяя даже читателей, что "Государь Николай Павлович был прав, подозревая, что под широ- ким парчевым кафтаном их величавых вещаний незаметно для них самих скрыты узкие и скверные панталоны обыкновенной европей- ской буржуазности". (59)

Не пощадил он, впрочем, и своего учителя. Данилевский был уве- рен, как мы знаем, что "для всякого славянина после Бога и святой церкви идея славянства должна быть высшей идеей, выше свободы, выше просвещения, выше всякого земного блага". (60) Для Леонтье- ва это было лишь вредное "славянопотворчество", "славяноволие", "славянобесие". Ибо на самом деле, — беспощадно разрушал он са- мые основы пророчества учителя, — грозит Всеславянский Союз "ничем иным, как все большей и большей и весьма пошлой буржуаз- ной европеизацией; ибо вся славянская интеллигенция — сплошь от Софии и Филиппополя до Праги — с ничтожными оттенками как две капли воды похожа на среднего европейца". (61).

Как раз напротив, "если славянофилы не желают повторять одни только ошибки Хомякова и Данилевского, если они не хотят удов- летвориться одними только эмансипационными ошибками своих знаменитых учителей, а намерены служить их главному, высшему идеалу, то есть национализму настоящему <...> то они должны впредь остерегаться быстрого разрешения всеславянского вопроса". (62)

Теперь, я думаю, читатель понимает, почему так больно и ядовито жалили его свои, бывшие друзья и соратники, отчаянно цеплявшие- ся за обломки старой утопии. Он был единственным среди них, кто мужественно посмотрел в глаза правде и без обиняков осмелился бросить им эту правду в лицо. Он сказал то, во что они не смели по- верить: время умеренного национализма миновало безвозвратно. Ва-

ша утопия сгнила. Она смехотворна. Спасти самодержавную Россию изнутри больше невозможно. Забудьте то, чему учили вас Хомяков и Данилевский, не говоря уже об Аксаковых. Ибо "раз вековой сослов- но-корпоративный слой жизни разрушен эмансипационным про- цессом - новая прочная организация на старой почве и из одних ста- рых элементов становится невозможной... Нужен крутой поворот, нужна новая почва, новые перспективы и совершенно непривычные сочетания и, главное, необходим новый центр, новая культурная сто- лица". (63)

Как видим, Леонтьев и впрямь был величайшим из ревизионистов старого славянофильства. Подобно мощному бульдозеру, наехал он на их хрупкую средневековую конструкцию и доказал убедительнее, чем кто бы то ни было, что нет ей места в современном мире, что она безнадежный анахронизм. В этом и была его настоящая роль в исто- рии русской мысли. Именно этого никогда не простили ему бывшие соратники. Представьте себе после этого уровень наших "националь- но-ориентированных", если одинаково провозглашают они сегодня своими единомышленниками и Достоевского с Иваном Аксаковым, и Леонтьева, который, как мы уже знаем, ненавидел Достоевского и глубоко презирал Аксакова (за "честную глупость" и "травояд- ность". 64)

<< | >>
Источник: Янов А.Л.. Патриотизм и национализм в России. 1825—1921. — М.: ИКЦ “Академкнига”. — 398 с.. 2002

Еще по теме РЕВИЗИОНИСТ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА:

  1. ОТ АВТОРА Несколько слов о втором издании ОЧЕРКОВ ИСТОРИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА. 1825-1921
  2. РЕВИЗИОНИСТ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА
  3. Общины и шпицрутены