<<
>>

Родовые архивы местников и их использование в тяжбах и для пополнения Разрядного архива

Архивы руских дворянских родов изучались преимущественно в двух аспектах. Б. Н. Морозов исследовал проблему в комплексе, преимущественно на базе более или менее сохранившихся значительных фрагментов родовых архивов и упоминаний их в различных источниках.

Автора они интересовали во всех аспектах, как землевладельческом, так и культурном и служебном, поскольку он включил в исследование и фонды монастырей, куда зачастую вместе с вотчинами переходила и владельческая документация, а также собрания памятников книжности. В последних, а именно в разрядных, родословных, летописных и других сборниках, многие из которых восходят не к духовной корпорации (монастырю или собору), а к определенному светскому лицу, сохранились также фрагменты личных и семейных архивов, поскольку автор-компилятор фиксировал деяния своего рода для местнических и иных нужд и копировал важные с его точки зрения документы[157]. Количественный прорыв совершил в данной теме

А.              В. Антонов. Путем фронтального просмотра столбцов Поместного приказа XVII в. (за 10 лет он изучил несколько сотен тысяч документов), а также материалов Герольдии и других собраний он выявил более 1700 актов XIV - начала XVII в. (до 1613 г.), реконструировав фрагменты архивов нескольких сотен родов, не затрагивая документы из монастырских архивов и более поздние материалы[158]. Это преимущественно землевладельческие документы, хранящиеся в виде копий, представленных в приказ в качестве доказательств на право владения вотчиной. Среди них имеется некоторое количество и иных документов, по разным причинам представленных тяжущимися сторонами и попавших в число скопированных в приказе - личные письма-грамотки, фрагменты служебного делопроизводства и др. Работы Антонова придали теме изучения родовых архивов иной масштаб и размах, выявленный им корпус источников еще долго будет изучаться.

Сведения о родовых архивах и их судьбе. Документы личных архивов из местнических дел не столь многочисленны, но также весьма интересны, и источниковедческое использование их началось еще в XIX в. В них можно встретить упоминания о родовых архивах, которые бережно хранились, возились с собой на службу, погибали в пожарах, конфисковывались. Ж. И. Квашнин в деле с Л. А. Бутурлиным 1575/76 г. ссылался на правую грамоту своему дяде А. И. Квашнину (приблизительно 1553/54 г.): «А подпись у грамоты дьяка Данилы Вылузгина, а печать - орел двое- главой. И ныне та грамота у сына Ондреева, у брата моево, Василья»[159]. В 1588 г. кн. Т. И. Долгорукий в деле с кн. Д. Б. Приимковым-Ростовским упомянул памяти воеводе Юрьева Я. А. Салтыкову; бояре велели послать за ними в Коломну к служившему там в то время И. Салтыкову, но тот ответил, что его архив в Москве[160]. В Москве же находился в 1668 г. и архив Г. Л. Кобякова, который «подал роспись, что напамятовал, а разрядные письма и чести старые родственников наших и жалованные великих государей грамоты у нас на Москве... а что сверх сей росписи которые письма и сродников наших чести у нас есть в домах наших, и великий государь.. . велел бы те письма у нас принять, как мы будем на Москве.. .»[161]. И. П. Писемский в 1620 г. в деле с Я. А. Демьяновым заявил, что основная часть его архива - в деревне, и он не брал ее с собой, «не чая на себя челобитья» Я. А. Демьянова[162]. Последний в той же тяжбе оправдывал отсутствие нужных документов тем, что «.. .были у отца его государевы жалованные грамоты с боярскою честью, и с вотчинами, и те грамоты взяты у отца в государевой опале»[163] -т.е. еще в конце XVI в. Чаще всего упоминается о гибели архива в пожары во время Смуты. Так, кн. Б. В. Касаткин-Ростовский, тягаясь с кн. В. И. Турениным в 1617-1623 гг., рассказал целую историю об утере очень ценной грамоты, которая могла бы стать решающим аргументом в соперничестве князей Ростовских и Оболенских: «...утерялась у нево грамота, в 125 году в королевичов приход, назавтрее тово дни, как королевич приходил под Москву приступом, а грабили ево воры на Дмитровке, против княж Ондреева двора Сатыева, в день перед вечернями, в ту пору как он з женою своею и с людьми с своего двора от Трубы перевозился в Егорьевской монастырь к тетке своей, к старице Понтинине, а была у него та государева грамота в коробье с рухлядью, и ту коробью воры совсем взяли»[164].

Соперник его, кн. В. И. Туренин, знал о существовании у Ростовских этой грамоты, но отрицал ее подлинность; для доказательства он даже раздобыл ее копию[165]. Подлинная грамота, по его словам, находилась у старшего в их роду, кн. А. В. Лобанова-Ростовского, и ее незаконно выдал в свое время дьяк Сыдавной Васильев, а не Михайлов; к месту службы кн. Б. В. Касаткина ушла копия, с человеком кн. А. В. Лобанова.[166]. Фавор кн. А. В. Лобанова-Ростовского в то время уже кончился, и боярская комиссия аннулировала грамоту и запретила ее к применению.

В «Московское разорение» погибли документы кн. В. Р. Барятинского, о чем он сообщал во время дела с А. Ф. Наумовым в 1623-1624 гг.[167] В 1626- 1627 гг. С. В. Колтовский, местничая с кн. Г. К. Волконским, в расспросных речах сказал боярину Б. М. Шейну, что грамота, данная Ф. Б. Колтовскому на И. О. Полева, «при царе Борисе», «згорела в розоренье»[168]; возможно, речь шла о весне 1593 г., когда на берегу в Рязанском разряде И. О. Полев был в сторожевом полку воеводой, а Ф. Б. Колтовский - головой, однако сведений о протесте последнего ни в разрядах, ни в известных делах не имеется[169]. И. В. Благой в деле с кн. И. Ф. Шаховским также заявил, что наказ «100 года» о посылке кн. Ф. И. Мстиславским П. В. Благого и кн. Федора Шаховского «рассматривать места, где стоять полкам» сгорел в пожар. Тогда у него спросили, была ли «явка» его родни о гибели документов. И. В. Благой уверял, что была, так как сгорело много документов, и поэтому про этот конкретный наказ в ней не упоминалось[170]. И. С. Колтовский в 1642 г. вспоминал, что, когда была тяжба с кн. Г. К. Волконским, судья, боярин М. Б. Шейн, «на суде многие их случаи драл, не принимал, грамоты многие поймал...»[171]. Впрочем, свалить в тот момент отсутствие документов на недавно казненного вельможу было весьма выгодно. В 1659 г., во время тяжбы В. Н. Лихарев — И. А. Полев, Лихарев сообщал, что «в 147 году у сыскного дела был он и Устьян Замыцкий», «и та грамота у меня и ныне...».

Но получить эту грамоту судьям было достаточно трудно - местничество началось на воеводстве в Тамбове, и тамошний голова Е. Клементьев писал в Разрядный приказ, что грамоту о Лихареве, который был вторым воеводой, у него забрал первый воевода, И. А. Полев, и не отдает[172].

Большую пользу своему роду можно было принести, оставив у себя и тщательно сохраняя документы об административном назначении. Собирать их начали давно, по крайней мере с начала XVI в.; некоторые могли их предъявить или хотя бы заявить об их наличии. Так, А. В Измайлов в 1615 г. предьявляет грамоту Ивана IV о назначении губных старост в Рязань 1556/57 г.[173] Б. И. Пушкин в 1648 г. предъявил также две грамоты Разбойного приказа о назначении губных старост в Вязьму в 1556/57 и 1557/58 гг.[174]; у кн. Р. П. Пожарского хранилась грамота об отзыве кн. И. И. Третьякова-Пожарского с должности городничего в Свияжске и назначении на его место некоего кн. М. Ростовского в 1569/70 г.[175] Однако кн. Роман побоялся ее предъявить, поскольку она неминуемо должна была быть частично сфальсифицирована[176].

Во время тяжб XVII в. предъявляется как собственно местническая, так и прочая служебная документация. Материал более поздний было легче проверить по сохранившимся архивам. Например, Огалины подали две мировые записи, доказывавшие их победы в местнических тяжбах, - Г. Пестова, данную И. М. и JI. П. Огалиным 22 октября 1623 г., и И. Ф. Кучюкова, данную им же до 5 февраля 1640 г.[177] Н. А. Зюзин в деле с Б. И. Пушкиным 1648 г. предъявил грамоту Ивана IV за приписью дьяка А. Шерефетдинова из дела В. Г. Зюзин - Ф. Ф. Нагой 1576 г.[178] В. Н. Пушкин в 1626/27 г. представил невместную грамоту в Новгород воеводе О. М. Пушкину на кн. И. М. Вяземского, который был с кн. И. С. Турениным «у сыску» от 8 декабря 1593 г., и грамоту Разряда на Михайлов воеводе И. И. Пушкину о безместии с И. С. Колтовским 1621 г.[179]

Особенно важное значение имели грамоты от царского имени, из приказов или от старших воевод, подтверждавшие высоту статуса.

Те же Огалины (род древний, но изрядно захудавший) подали грамоту Ивана IV «.. .89 году, а в той грамоте написан Василей Огалин, как он был по государеву указу на Коломне у государева дела с “вичом”»[180]. В семействе кн. Барятинских в 1623/24 г. хранился наказ 1577/78 г. о строительстве крепостей на Оке со списком голов под началом кн. М. Ф. Барятинского; кн. В. Р. Барятинский показал, что он хранится у его старшего родственника, кн. Ивана Михайловича[181]. У кн. Долгоруких в 1651 г. хранилась грамота 1574/75 г., подтверждающая их старшинство перед кн. Тюфякиными[182]. И. В. Благой в споре с кн. Шаховскими предъявил две похвальные грамоты кн. В. П. Щербатому и И. В. Благому за победы у города Белой в 1617 г.; важно было и то, что под его командой головами были и князья Шаховские; список голов Благой также сохранил как явную для своего рода «находку»[183]. Я. А. Демьянов предъявил наказную память Казанского приказа к нему в Сибирь 1620 г., а его соперник И. П. Писемский - аналогичную грамоту к себе в Арзамас, и тоже 1620 г.[184] Б. И. Пушкин предъявил в 1648 г. несколько документов, в том числе, кроме перечисленных ранее (XVI в., о губных старостах), еще и наказ тобольских воевод Ф. И. Шереметева и О. М. Пушкина кн. В. М. Масальскому об отпуске его в Мангазею 1602 г., наказы и памяти Разрядного приказа Ф. И. Пушкину о сборе владимирцев в войска к кн. Д. Т. Трубецкому 1613 г., память к Г. Г. Пушкину и кн. И. А. Львову о верстанье и окладчиках галичанах и пр.[185]
  1. Н. Пушкин в деле с А. О. Плещеевым в 1626-1627 гг. представил целых 14 документов с 1572 по 1621 г.[186] Комплекс этот хорошо известен историкам[187]. Кн. Ю. А. и Д. А. Долгорукие в 1651/52 г. предъявили в деле с Г. Г. и
  2. Г. Пушкиными пять грамот - две от Бориса Годунова в Пелым 1601 г., и три - от правительства Михаила Федоровича 1621/22 г., доказывающие их первенство перед Пушкиными[188]. Л. В. Ляпунов в деле с кн. Г. А. Козловским заявил в 1676 г., что у него целы и грамота деда, знаменитого Прокопия Петровича, когда в 1607 г.
    с Рязани с отпиской от него и кн. И. А. Хованского к царю Василию Шуйскому ездил Осип Измайлов, и грамота Михаила Федоровича с милостивым словом к его отцу, В. П. Ляпунову, 1613/14 г.[189]

67

5*

Порой местники извлекали из родовых архивов документы, не имевшие прямого отношения к делу. Служебные документы отнюдь не местнического характера предъявили, например, кн. Вяземские в деле с М. А. Вельяминовым в 1631 г. Это были пять памятей вяземских воевод кн. И. М. Барятинского и Ф. И. Чемоданова, отправленные в Царево-Займище к кн. Т. Вяземскому и С. Бакунину с указаниями пропускать через заставу различных купцов, монахов, крестьян, ездивших по торговым делам в 1628 г. [190] В ход шли и документы землевладельческого характера (о чем говорилось выше). Так, Я. А. Демьянов в 1620 г. «положил» грамоты, видимо подлинные, «за красными печатми», в числе которых имелась жалованная грамота Василия III от 2 февраля 1515 г.[191] Документы столь раннего периода имели в основном феодально-иммунитетный характер, но свидетельствовали о служебно-вассальных отношениях с государем и могли быть полезны в местническом споре. И. П. Писемский в 1620 г. представил послушную грамоту крестьянам вотчины, пожалованной его предку 1575 г.[192], замечательную тем, что она выдана была из Александровой слободы[193]. Его соперник Я. А. Демьянов заявлял, что у его отца тоже были жалованные грамоты «...с вотчинами», но взяты «в опале»[194]. К. А. Трусов в 1643 г. утверждал, что его прадед был пожалован наместничеством и кормлением. «И та государева жалованная грамота за ево государевою красною печатью у меня, холопа твоего», но не предъявил ее[195]. Не особо чиновный И. И. Чаадаев предъявил две жалованные грамоты Василия II и Ивана III своим предкам на вотчины 1430 и 1444 гг.: «А в тех грамотах родственники ево Матвей Иватин и сын ево Гришрей Чеодай написаны дворяны и с “вичем”»[196]. Выдвинувшимся в высшие слои государева двора Чаадаевым (первым и последним в роду думным дворянином стал Иван Иванович в 1662 г.) не один раз нужно было подтверждать свой статус[197].

Потенциальные местники стремились пополнить свои архивы и иными документами, не имеющими прямого отношения к их роду, но могущими пригодиться в тяжбе; именно с местнической целью переписывались добываемые в государственных приказных архивах ранние списки государева двора (Тысячная книга и Дворовая тетрадь) и различные списки служилых людей. Так, дьяк В. В. Брехов ссылался на запись своих предков еще в Дворовой тетради 1550-х гг.[198] И. М. Аничков в 1643 г. заявил, что его дед был в Полоцком походе 1563 г. в головах в большом полку, «а были в сотне с ним три города, и те списки и ныне у него»[199]. Ряд местников, особенно не слишком знатных, апеллировали в споре не к разрядным записям, а к десятням. Эти региональные дворянские списки известны со второй половины XVI в., причем до наших дней дошли преимущественно десятий XVII в., и весьма немного - от предыдущего столетия[200]. К ним обращались в основном представители родов, которые не могли представить достаточно весомых доказательств разрядных служб; в то же время «разрядные» люди использовали десятни для «утягивания» противника или в качестве наглядного примера служб членов своего рода, если они, например, ведали разбором. Ф. П. Огалин приводит уникальное свидетельство о ранних десятнях: «...буде де и те ярославские десятни целы, которые... при великом государе Василье Ивановиче, как прадед их служил по Ярославлю, и он Федор на те десятни шлетца...»[201]. Видимо, речь здесь действительно шла о времени Василия III, поскольку ранее Огалин указывал, что его дед Василей Дмитреев сын Огалин верстан был «89-го году при боярине князе Иване Михайловиче Воротынском, а учинен был ему оклад по дворовому 350 четей, денег 14 рублев, и в том... слался на десятни»[202]. Его соперник С. В. Норов: «Шлется он Симон на десятни, которые были при великом князе Василье Васильевиче» (sic! - судя по всему, описка. - Ю. Э.), т.е., видимо, на документы того же царствования. Всего нами обнаружены упоминания о 33 десятнях в 13 местнических делах. Приводятся сведения о девяти десятнях XVI в., из которых четыре точно не датированы, об 11 десятнях до 1626 г. й о 13 десятнях до 1650-х гг. Кроме того, уже упоминались одна выписка из Дворовой тетради, три - из московских боярских списков XVI в., три - из боярских списков и одна - из жилецкого списка XVII в. Упоминание ярославских десятен первой трети XVI в., приведенное выше, уникально, поскольку десятни Ярославля «в Московский пожар во 134-м году все згорели»[203]. Вышеназванный С. В. Норов слался на десятни «при государе Иване Васильевиче», заявляя, что его предки в них записаны, а переведенного из Ярославля в Коломну Дементия Парфеньева сына Огалина в них нет[204]. Огалин в ответ заявил, что «в тех старых десятнях 79 году написаны родители в первой статье в окладчикех», т.е. привел пример несохранившейся десятни 1570/71 г. В Разрядном приказе был отыскан документ 1576/77 г. с доказательством гибели Власа Огалина при обороне Пскова, видимо, в 1581 г., и служб других Огалиных[205]. В. П. Огалин, местничая на этот раз с И. Ф. Кучюковым, подал вышеупомянутую грамоту, согласно которой Василий Огалин в 1580/81 г. был на Коломне у государева дела с «вичем». В архиве Разряда были сысканы две коломенские десятни 1580-1581 гг. - верстанья и денежной раздачи боярина кн. М. И. Воротынского и дьяка Р. Хвощинского и «как верстал во Пскове коломнич детей боярских боярин кн. Иван Петрович Шуйской да дьяк Султас Булгаков»; по первой десятне было выяснено, что Влас Третьяков сын Огалин написан по дворовому списку с окладом в 350 четей и 13 руб., его брат Марк - в 300 четей и 14 руб., а предок их местника Ф. С. Кучюков - в городовых с окладом в 115 (?) четей и 10 руб.[206] В десятне коломничей во Пскове «написан в окладчикех во дворовых Василей Огалин, Ратай Норов, Лев Остой Борыков, а старых коломенских десятен великого князя Василья Васильевича (sic! -Ю. Э.) в розряде не сыскано, потому что в Московское разоренье пропали.. .»[207]. Коломенская десятня 1583/84 г. фигурирует в деле И. С. Колтовского - Г. Г. Пушкина 1642 г.: «92 году давали государево жалованье коломничам, и в окладчиках были у Ивана Пивова Михайло Иванов сын Колтовской»; тогда же он был окладчиком и у Романа Пивова[208]. проверкой в Разряде было подтверждено назначение М. И. Колтовского окладчиком у Р. М. Пивова[209]. Эта десятня фигурирует в описях 1648 и 1668 гг.[210] Суздальская десятня того же 1583/84 г. цитируется в справке из Приказа по запросу А. И. Козлова во время его тяжбы с В. В. Бреховым 1664 г: «В Суздальских десятнях 92 году городовой 150 четей 4 рубли - Бориско Иванов сын Козлов»[211]. Эта десятня уже в 1668 г. была в плохом состоянии[212]. И. К. Бегичев, желая «утянуть» в 1623 г. Г. А. Загряжского, бил челом, что дядья последнего Афанасий, Тимофей и Богдан «были в Новгороде в россылке, в том шлемся на новгородскую записную книгу и на чорные отписки Новгороцкого розряду девяноста в девятом и в сотом году из россылки»[213]. Ранее Бегичев упоминал их «брата», И. Г. Загряжского, по прозвищу Арюха, и его сына Григория (приходившегося местнику, видимо, двоюродным или троюродным братом), служивших в то же время «по Новгороду Бежецкия пятины по городовому списку»; таким образом, упоминается десятня Бежецкой пятины 7099 и 7100 (т.е. 1590/91-1591/92) гг., которых не было уже в XVII в.[214] К XVI в. относятся не датированные точно упоминания десятен в деле И. В. Благой - кн. И. Ф. Шаховской 1627-1628 гг. Известия эти весьма интересны: «Как царь Иван Васильевич верстал Ржеву Володимерову, - писал И. В. Благой, - и дядю ево меньшово Обросима Благово обвел верстаньем в большую статью перед Степаном и перед Иваном Васильевичами Годуновыми»[215]. Возможно, речь шла о боярском списке - но весьма раннего времени, поскольку С. В. Годунов уже в 1576 г. был окольничим[216], а И. В. Годунов стал боярином в 1585 г.[217] Шаховские же, по его словам, некогда служили «двум князьям Андреям». Можно предположить, что имеются в виду князья московского дома - Андрей Васильевич Большой Углицкий (ум. 1493 г.) и Андрей Васильевич Меньшой Вологодский (ум. 1481 г.), младшие братья Ивана III[218]. Затем они были «пущены в Торопец на помещики, и служили по се время дед его, князь Ивана Шаховского, и с отцом по Торопцу з городом, не по дворовому списку и не по выбору»[219]. Торопецких десятен XVI в. в то время также уже не было[220].

Десятни начала XVII в. (до Смутного времени) фигурируют в нескольких делах. Так, Арзамасскую, Коломенскую, Новгородскую (Деревской пятины) и Суздальскую десятни 1603/04 г. упоминают четыре местника. Я. А. Демьянов ссылается на Арзамасскую десятню денежной разборки «при царе Борисе», где Прохор Писемский верстан был с окладом в 10 руб.[221] И. М. Аничков в 1643 г. цитирует десятню Деревской пятины, в которой его дед был «другой человек», причем «стоял выше князей Ростовских, и Оболенских, и Кропоткиных, и Вадбольских, и Плещеевых, и Боборыкиных, и Жеребцовых, Белеутовых, и с тех де списков и ныне книга 112 году за дьячьею приписью цела»[222]. (Ныне десятая Деревской пятины осталась только за 114 г., она же занесена и в опись 1648 г.)[223] Суздальская десятая того же 112 (1603/04 г.) цитируется в деле А. И. Козлов - В. В. Брехов; там приводится официальная архивная выписка об окладе восьми городовых дворян Козловых от 200 до 115 четей[224]. В той же выписке приводятся сведения об А. Д. Козлове из Рузской десятни 114 (1605/06) г., также несохранившейся[225]. В деле Пушкины - кн. Долгорукие 1651-1652 гг. цитируется десятая Шелонской пятины верстанья М. Г. Салтыкова в Иваншроде 114 г. (от этого верстанья сохранилась только десятая Вотской пятины)[226]. В тех же делах использовались: Суздальская десятая 124 (1615/16) г., также не сохранившаяся (дело Козлов - Брехов)[227], новичная десятая Шелонской пятины Н. М. Пушкина 129 (1620/21) г., не сысканная в Разряде уже тогда (дело Пушкины - кн. Долгорукие), хотя в то время она могла еще существовать[228]. Казанская разборная десятая упоминается Я. А. Демьяновым без точной датировки: «.. .а ближнее ево родство (И. П. Писемского) - братья и дядья, служат по Казани в мелких детях боярских, и в разборной десятне написано про их худобу имянно; и в неделыциках ходили, и про то ведают многие приказные люди, которые были в Казани»[229]. Десятая эта должна датироваться ранее 1620 г. (времени самой тяжбы), однако сведений по архиву Приказа Казанского дворца в деле нет, а в пожары 1700 и 1737 гг. он практически весь сгорел. Десятни по Рузе и Кашину 130 (1621/22) г. в деле Козлов - Брехов доныне сохранились; причем для проверки кашинской подьячим пришлось взять Угличскую десятню разбора в Кашине кн. Ф. С. Куракина и подьячего А. Богвиньева, поскольку «как дьяка Василья Брехова отец и родицы при прежних государех в 130 году в Кашине служили, того в Розряде выписать не из чего, кашинские дела и списки в Московский большой пожар в 136 году в Розряде с ыными делами згорели»[230]. Упоминаются в делах и десятни позднейшего времени, после 1626 г. Среди них также есть несохранившиеся - Угличская 1627/28 г. верстанья кн. Ю. Е. Сулешева[231], десятни Рузская 1630/31 г. и Кашинская 1638/39 г. 162, не датированные (до 1644 г.), но, возможно, сохранившиеся десятни по Ржеве и Великим Лукам[232], по Твери разбора кн. И. И. Ромодановского (сохранился его же, но более поздний разбор)[233], «Звенигородский подлинный список» 1648/49 г. (имелся в описи 1668 г.)[234], Можайская десятня 1647/48 г., возможно уцелевшая[235], десятня Вотской пятины (до 1649 г.)[236]. Четыре самых поздних десятни фигурируют в деле Козлов - Брехов. Это «Белецкая десятня 157 году» - может быть, Белевская или Бежецкая - десятни 157 г. по этим городам сохранились[237], Звенигородская 1649/50 г и недатированная Волоцкая, видимо, к 1652 г. были целы, а Рузская (недатированная) - возможно, уже нет[238].

Документы подвергались проверке, государь и боярская комиссия решали, пригодны ли они в качестве судебных аргументов. В 1642 г. Г. Г. Пушкин подал две памяти (его местник кн. А. М. Львов просил взять их у него и проверить, так как Пушкин ими его «на стороне поносит» - во что, зная характеры этой ветви рода Пушкиных, можно поверить). Одна память оказалась за приписью дьяка М. Поздеева 1620/21 г., писана о галичанах, где в числе окладчиков был и кн. А. Д. Львов; таким образом, родственник местника являлся городовым дворянином. Память была прочтена государю, который, однако, указал, что «она к делу не стоит, писана об ином деле»; кроме того, этот факт не был сыскан в десятнях, не осталось от нее и черновика. Поэтому попытка Пушкиных «утянуть» князей Львовых не удалась. Вторая память, писанная к думному дворянину Г. Г. Пушкину и ко кн. И. А. Львову, была такой: «Году, месяца и числа не написано, за приписью дьяка Я. А. Демьянова...»,«.. .гостиной сотни о торговом человеке

  1. Б. Ключникове». Данная память вообще была объявлена неверной, поскольку даты не было, а в известное Разряду время кн. И. А. Львов служил в подчинении не Пушкина, а боярина И. В. Морозова, к тому же в период обьявленного безместия[239].

Предъявленная в 1665 г. Ф. В. Александровым грамота Ивана Грозного в Шую к Замятие Иванову сыну Александрову 1564/65 г. вообще после проверки была отвергнута - адресат написан без «вича», в тексте имеются исправления - т.е. документ подделан - «своровано»[240]. В то же время, если грамота при проверке вызывала доверие, как в деле кн. Т. И. Щербатый - М. М. Бутурлин 1647-1648 гг., где речь шла о документе 1591 г., то «...по челобитной... сыскивали грамоту государя ко князю Ф. М. Трубецкому... и государь, слушав того сыску, приказал грамоту положить в счет»[241]. О пристрастном обращении судей с документами упоминалось и выше, в частности в этом обвинялся боярин М. Б. Шейн. Дьяки и подьячие, конечно, стремились по возможности ограничиться разрядными книгами официальной редакции и с недоверием относились к «случаям», выписанным местниками из собственных разрядно-родословных сборников, которые было трудно проверить. Поэтому столь частым ответом на поданные памяти со «случаями» была формулировка «не сыскано». Например, в деле Г. JI. Кобяков - кн. И. М. Кольцов-Масальский первый предъявил запись о том, что, когда в 1590/91 г. И. Кобякову было указано быть меньше кн. В. Кольцова-Масальского из Донкова в сходных головах, Кобякову якобы дали невместную грамоту. По сыску назначение было подтверждено, а местничество и невместная грамота - нет. Князь Масальский по этому случаю заметил, что «тот розряд они Кобяковы писали сами, и местничая в 1668/69 г. с М. М. Дмитриевым, еще ставили себе в честь, что предки их были с кн. В. Кольцовым-Масальским»[242]. Отрицая сведения из частных разрядов, дьяки не всегда были правы - какие-то подробности и даже целые документы, внесенные в эти разряды, часто не были вымышленны, а копировались потому, что представляли узкородовой интерес.

<< | >>
Источник: Ю. М. Эскин. Очерки истории местничества в России XVI-XVII вв. / Юрий Эскин - М.: Квадрига. - 512 с.. 2009

Еще по теме Родовые архивы местников и их использование в тяжбах и для пополнения Разрядного архива:

  1. Родовые архивы местников и их использование в тяжбах и для пополнения Разрядного архива
  2. 1. СТАНОВЛЕНИЕ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА В XIV – НАЧАЛЕ XVI в.