<<
>>

Глава IX Семейное событие

Тимоши было получено письмо. До города Ставрополя, в котором он учился, от станицы Деревянковки считалось четыреста верст, и город это находился в чужой губернии. Письма поэтому шли долго и получать их было трудно.

Ни в Новодеревянковке, ни в ближайших к ней станицах не было почтовых отделений. Ближайшие почтовые пункты были в станицах Старощербиновской и Каневской. До первой станицы было тридцать семь верст и столько же до второй. По дороге в Старощербиновку находилась Новощербиновка и благодаря близости станиц никаких происшествий по этой дороге не происходило, а до Каневской приходилось все тридцать семь верст проезжать степью, да через болотистую речку Мигуту, в камышах которой временами скрывались харцызы, разбойники, и дорога, особенно ночью, считалась небезопасной, но и поездка, даже на лошади в Старощербиновку, при расстоянии семьдесят пять верст туда и обратно, длилась больше суток, а казачки, ходившие пешком за письмами, возвращались домой не ранее трех суток.

В том году, когда было получено письмо от Тимоши, станичным атаманом в Новодеревянковке был Макар Матвеевич Вольховский, человек еще молодой, хорошо грамотный и остроумный. Его выражения: «спать хочется, аж деревья гнуться» или «урізали до положения риз», то есть напились до бесчувствия, ходили по станице как образцы остроумия. И вот Макар Матвеевич завел впервые порядки, которые всем пришлись по душе. Так как «летюками», посыльными на лошади, были мальчики, то посылать их в дальнюю дорогу, да еще с такими поручениями, как получение и отправка корреспонденции по почте, было рискованно. Атаман «придумал» посылать за получением и отправкой корреспонденции раз в неделю на лошади одного из расторопных «огневщиков» казаков, постоянно, днем и ночью, дежуривших при правлении на случай пожара в станице. Таким способом получено письмо и от Тимоши. Это было событие не только в нашей семье, но и целой Деревянковке. Казачки при встрече делились новостью: «Чи чули, сестро, що матушка одержали письмо од сина аж із самого Ставрополя?!» -

Що ж, про войну не пише? - осведомлялась сестричка. -

Ні, не пише! - получался успокоительный ответ.

Читать письма от мужей казачки носили большею частью к Харитону Захаровичу, который ничего не брал за это, а когда письмо читал станичный писарь, то за прочтение письма требовал или вишен, или яблок и груш, или арбуз и дыню, смотря по сезону, а деньгами - пятак. У нас дома письма читала сестра; мать была малограмотна, читала только печатное, да и то чрезвычайно редко; «за роботами мені ніколи читать», - поясняла она. Мы всей семьей - мать, я и даже маленький брат Андрей, немедленно собрались, как только письмо было принесено из правления. В письме Тимоша сообщал, что он выдержал уже большую часть экзаменов, надеется скоро справиться с остальными и тогда немедленно двинется к нам и, если не будет дома на Петра и Павла, то несколькими днями позже мы непременно увидим его. -

А ну, Домочко, прочитай мені ще раз письмо, бо я не поняла з ким і як Тимоша приїде, - сказала мать. -

Він пише, - ответила Домочка, - що приїде, а з ким і як, про це не пише. -

От тобі і на! - воскликнула мать. - Пише, що приїде, а кому прийдется платити за проїзд, про це ні слова.

Як же мені бути?

Дело в том, что поездка учащихся в Ставропольской епархии туда и обратно соединена была с большими затруднениями и расходами, особенно для таким отдаленных от Ставрополя местностей, как Черномория. Обыкновенно духовенство из разных станиц сообща нанимало большой фургон и посылало этот удобный при дожде и жаре экипаж за учащимися в Ставрополь. В прошлом году, ограниченные денежные средства не позволили матери взять Тимошу из семинарии домой, и он не был дома два года. Мать сильно волновалась, что и в этом году она не увидит сына, хотя и убеждена была в том, что Тимоша во время каникул будет дома. «Если Тимоша пише, що приїде, то буде дома», - утешала она себя и нас. Так или иначе, а она решила подготовить средства, как на оплату проезда в фургоне, так и на экстраординарные покупки чаю, сахару и других предметов домашнего обихода, чтобы обставить возможно лучше старшего сына на дому. Над этою задачею она и призадумалась.

Как просфирня, мать получала за просфоры по десяти рублей ежемесячно из церковных сумм, но из них три рубля в месяц затрачивались на покупку крупчатки для просфор, а остальных семи рублей не хватало на домашние нужды. Вот почему мать и задумалась, как и сколько к приезду Тимоши добыть денег. Обыкновенно на большие экстраординарные расходы мать извлекала средства от продажи разводившихся в домашнем хозяйстве животных, но в то время не было лишних ценных животных для продажи и мать, после некоторых колебаний, решила продать телицу Мазуху. Мазуха была рослая, красивая и очень ручная трехлетка телка, которую мать очень ценила и берегла, а мы, дети, любили и баловали теличку, нося ей кусочки хлеба, корки от арбузов или дынь, кукурузные кочаны, куски тыкв и даже «грудочки» каши и т. п., почему она и была названа Мазухою. Узнав, что мать хочет продать Мазуху, мы все всполошились и стали упрашивать мать, чтобы она не продавала любимой телицы. А пастух Охтиан, пригнав вечером из степи коров во двор и узнав об участи Мазухи, стремглав прибежал к матери и бухнул ей в ноги. Стоя на коленях, он с плачем умолял мать не продавать Мазухи. -

Вони ж оті кляті купці на заріз її куплять! - восклицал Охти- ан. - З’їдять нашу нещасну Мазуху. Ой, горечко, горечко! - заливался горючими слезами Охтиан. А мы с братом потихоньку вторили ему. Охтиан сильно любил скот, который он пас, и заботился о нем, как мать о детях. Мазуха ж у него была самое любимое дитя после бугая Папуся. -

Вона ж, - характеризовал Охтиан Мазуху, - така смирна, розумна та понятлива, мов та людина.

И Охтиану, и нам мать говорила успокоительно: «та добре, добре!» и не давала никаких обещаний. Когда же наступило время отправки Мазухи в Старощербиновку на ярмарку, начавшуюся неделею раньше наступления праздника Петра и Павла, то накануне отправки на продажу мать поручила работнику Явтуху, взять ночью Мазуху на налыгач и увести ее скрытно к соседу Трохиму Хабло, который рано утром отправлялся на ярмарок и согласился туда же доставить и Мазуху, привязав ее к возу. Мы спали, а Охтиан не заметил, как и куда исчезла Мазуха. Утром Охтиан, собрав стадо и, не найдя Мазухи, погнал коров в степь, плачущи по Мазухе как по покойнице. И мы с братом Андреем оплакивали любимую теличку. Это была и для нас чувствительная потеря.

На ярмарке за Мазуху дали необычайную цену - целых двадцать пять рублей и два покупщика, по рассказу матери, ездившей на ярмарку, едва не подрались из-за Мазухи. Тот из них, который сам набавил к двадцати рублям, предложенных за Мазуху соперником, еще пять рублей, взял верх. Хотя мать, скрепя сердце, продала Мазуху, но была очень довольна, получив за нее приличную сумму. Это давало ей полную возможность обставить старшего сына на дому так, как подсказывало любящее материнское сердце.

Домой мать приехала утром в день Петра и Павла, а накануне вечером явился из Екатеринодара и другой старший брат Василий. Целый день в этот праздник все мы ждали и выглядывали, не едет ли Тимоша, но настал вечер, пришла ночь - Тимоши не было. Это заметно смутило мать и нас, детей. На другой день, на Полупетра, повторилось почти то же. Ни с утра, ни в обед не было Тимоши. Солнце начало склоняться к вечеру. С теневой стороны дома мать приказала разослать ряднину и поставить на ней сырно для чашек и съестных припасов. Закипел самовар. Началось чаепитие. Мать два раза со вздохом произнесла: «де то тепер Тимоша?!» Делались разного рода догадки и предположения на эти темы, все увлеклись разговорами. В это время какой-то, как показалось мне, странный человек перелазил через доски, которыми был отгорожен от станичного правления наш двор. Он был в синих нанковых штанах, в каком-то сюртуке с фуражкой на голове и нес в одной руке палку, а в другой небольшой узелок. Я всмотрелся в незнакомца и вдруг в моей голове мелькнула догадка, что это Тимоша.

- Тимоша! - закричал я и побежал к нему навстречу. Когда я подбежал к нему, он пытался обнять меня, но я, схватив его за правую руку, припал к ней и начал целовать, переполненный бурною радостью.

Возле хаты все тоже повскакивали с места и бежали к Тимоше. Крики: «Тимоша! Тимоша!», объятья, поцелуи, радостные слезы у матери и сестры - все это смешалось и перепуталось под дружным порывом нахлынувших на всех радостных чувств. Это была такая спаянная родственная встреча, какой я не помню во всей своей жизни. Воспоминания о ней волнуют меня и сию минуту, когда я пишу эти строки, и если бы меня спросили тогда, что собственно так порадовало меня, то я не смог бы ответить на этот вопрос, а сказал бы: «Тимоша приехалав!»

Тимошу все любили, на Тимошу возлагали большие надежды, что когда он окончит курс в семинарии и женится, то непременно будет священником в Деревянковке. Так же думали и деревянковские казаки. Они заранее говорили, что составят приговор, чтобы Тимоша был у них «пан-отцем», а об отце Касьяне попросят архиерея, чтобы он перевел его из Деревянковки на другое место. У казаков была еще твердая вера в свои права назначения общественными приговорами духовных лиц на месте в своей станице, как это водилось еще недавно в Черномории. И все думали, что так будет непременно и с моим братом, до того было сильно это общее желание. -

Та який же ти, Тимоша, великий став! - неожиданно раздался голос маленького Андрея, после того, как прекратились первые порывы радостной встречи.

Все засмеялись. Смеялся и Тимоша. -

А каким же ти, Андрюша, видел меня в последний раз? - спросил в свою очередь Тимоша братишку. -

Ось яким! - и Андрей изобразил его рост рукою себе по

пояс.

Тут уж раздался общий хохот.

Тимоша, по мнению матери, сестры и брата Василия, действительно сильно вырос за последние два года сравнительно с тем, как они видели его в последний раз. Росту он был выше среднего. На верхней губе показался черный пушок. Выглядел он серьезно и спокойно, как взрослый человек и рассказывал не торопясь о том, о чем спрашивали его.

Тимошу усадили на стул, налили ему чаю, положили свежеиспеченный хлеб, принесли масла, сметаны, молока и прочего. -

А мне так сильно захотелось есть, я ел сегодня только зеленый горох, - сказал он, принявшись за чай и еду. -

Як же ти приїхав? - спросила Тимошу мать, когда он наелся и напился чаю. -

На своїх ногах! - ответил он, смеясь. -

Як? Пішком? - переспросила его мать. -

Пешком! - подтвердил он и подробно рассказал о своем путешествии.

Мы молча с интересом слушали его рассказ.

В предшествующем году Тимошу не пустило начальство из бурсы потому, что он собирался идти домой один, а в этом году он заранее подговорил целую группу товарищей на отправку домой пешком во время каникул, заходя по пути в те места, в которых они жили и придерживаясь направления по линии от Ставрополя на г. Ейск при Азовском море в Черномории. В группу набралось восемнадцать попутчиков. Начальство охотно разрешило такой группе идти пешком по домам и даже отпустило их раньше праздника Петра и Павла.

Идти пешком, по словам Тимоши, было весело, удобно и дешево. Из восемнадцати в пятнадцати местах они заходили к родным тех товарищей, которые жили в ближайших по линии путешествия местах, а там, где не было таких товарищей, они останавливались на короткий отдых у кого-либо из духовных лиц, каких знали семинаристы. Их охотно всюду принимали, продовольствовали и снабжали съестными припасами и на дорогу. Поэтому не было необходимости в денежных расходах. Только у некоторых были деньги, в том числе и Тимоша имел на дорогу один рубль сорок копеек, с которыми он дошел до Уманской станицы, истратив только двадцать пять копеек. В Уманской товарищ снабдил его куском одного хлеба, так как дома у него не оказалось ни отца, ни матери, находившихся на сенокосе, а Тимоше очень хотелось скорее придти домой. Дальше у него уже не было попутчиков. Поэтому в Уманской, большой и торговой станице, он истратил девяносто пять копеек на гостинцы домой - на пряники и на два платочка - один для матери, другой для сестры, оставив на всякий случай двадцать копеек.

От Уманской до Деревянковки он шел в течение двух дней. Ночью он спал под стогом сена в степи, а днем отдыхал, где приходилось, так как по случаю праздника Петра и Павла почти не было людей в степи. В первый же день он съел почти весь хлеб, а на второй день рано утром позавтракал остальным маленьким кусочком, и так как в степи не у кого было купить хлеба, то он решил идти домой не евши, рассчитывая вечером быть дома, как и случилось. В полдень ему очень хотелось поесть чего-нибудь и, на счастье, по дороге он увидел курень, возле которого сидела девочка. То была «царина» козака. Девочка срывала с зеленого куста стрючки гороха. Он сел также у куреня и не решился спросить у девочки, нет ли у нее хлеба, так как девочка сильно испугалась его. Но есть очень хотелось, и он спросил у девочки: можно ли ему есть горох? Девочка молчала, «а я, - говорил Тимоша, смеясь, - приняв молчание за знак согласия, накинулся с голоду на горох». Утолив немного свой аппетит, он ласково спросил девочку, чего она молчит.

Девочка как бы очнулась и сердито заговорила: «А того, що ти пожер багато гороху. Горох стрючками мати продає лавушникові в станиці і буде мене лаять, що я обірвала мало стрючків. Вона мабуть скоро приїде сюда», - закончила девочка.

Сначала, по рассказу Тимоши, он хотел расплатиться с девочкой деньгами за горох, но у него было деньгами два гривенника и ему жаль было давать целый гривенник, так как это была бы непомерно высокая плата за стрючки. -

У меня была бутылка для воды, - рассказывал Тимоша. - Я выпил из нее воду и отдал девочке за горох. Скажи, - говорю, - матери, что ты продала горох за эту бутылку. Сам я, добавил Тимоша, отдал за нее в Ставрополе на базаре три копейки.

Девочка сразу повеселела и, взяв у Тимоши бутылку, с восхищением воскликнула: «Яка ж гарна!». Стеклянная посуда была редкостью в то время в наших станицах, особенно находившихся в глуши.

Тогда Тимоша, достав из кулька два пряника, передал их девочке. Тут уже девочка совсем развеселилась и с грубого «ты» перешла на «вы». -

Та ви, - говорила она, - візьміть іще гороху. Хіба ж так лавуш- ник чи кабатчик дав би матері за горох бутільку та ще й пряників? - высказала она Тимоше соображение и начала сама совать ему в карман горох.

Я набил на дорогу оба кармана, а девочка весело смеялась и убеждала: «Та візьміть ще за пазуху!»

Тимоша не дождался приезда матери, которую все время выглядывала девочка, приговаривая: «Ні, мама ще не їдуть». -

А вот и гороховые стрючки! - закончил свой рассказ Тимоша и выложил стрючки на сырно.

Андрюша и я немедленно завладели большею частью этой лакомой зелени.

Горох все ели, как какую-то редкость, принесенную Тимошей, и расхваливали. Когда наступила минутная тишина, маленький Андрей снова завладел всеобщим вниманием. -

Добрий горох! - говорил он. - А ну лишень Тимоша, покажи, які пряники печуть в Уманській? - серьезно, как взрослый, обратился он к Тимоше.

Раздался снова дружный хохот.

Тимоша схватил узелок и, развязывая его, говорил Андрею: «Ну, спасибо тебе, Андрюша, что напомнил мне. Я так исправно ел и пил, что забыл угостить тебя пряниками». -

А я не забув, - сказал Андрей при новом взрыве хохота.

Тимоша развязал узелок и передал все пряники Андрею со словами: «Ты, Андрюша, я вижу, старший в доме, подели пряники».

Андрей взял пряники и стал раскладывать на кучки. Сестра восхищалась красивенькими платочками для нее и для матери. Мать была тронута вниманием Тимоши, подошла к нему и горячо поцеловала. -

А мене? - обратился Андрей к матери. - Я ж старший!

Мать целовала со смехом и Андрея, и все весело смеялись.

Так в родной обстановке и в дружном единении встречен был

Тимоша. Дома он был поставлен матерью в наиболее благоприятные условия домашнего довольства и заботливости, пользовался всеобщей любовью и сам платил тем же.

Мало помалу Тимоша стал втягиваться в ту жизнь и среду, от которых в достаточной степени отвык, обучаясь вдали от дома с девяти лет, в течение восьми годов в духовном училище и в духовной семинарии. Прежде всего он, как и все мы в семье, стал говорить на том украинском языке, какой господствовал в станичном населении. Временами он смешил нас неправильным выговором и оборотами речи, но вскоре приучился так же говорить, как говорил когда-то в детстве дома. Только встречаясь с отцом Касьяном, да с казацкой знатью, он резал «по-московськи».

Еще с большим увлечением он отдавался хозяйству и его операциям, чем занималась исключительно мать и что постоянно связывало его с нею. Как работник он был плохим сотрудником, потому что недостаточно был знаком с хозяйственной областью, не привык к физическому труду и, к тому же, не отличался крепким здоровьем. Тем не менее, он играл роль старшего в семье, и мать часто «совітувалася - по ее выражению - с Тимошею». Само собою разумеется, что Тимоша не столько советовал матери, сколько сам почерпал сведений о ведении хозяйства из разговоров с нею, пользуясь ее опытом и знаниями. Тем не менее, бывали моменты, когда Тимоша неожиданно для себя являлся ценным сотрудником матери и даже своего рода авторитетом. В моей памяти удержались два случая, очень характерные и колоритные для тогдашней жизни казачьего населения и казачьего духовенства, которое по своей жизни мало чем отличалось от казаков.

Как-то мать и Тимоша направились к довольно неказистой хатенке, находившейся в углу нашего обширного двора. Я с меньшим братом следом побежал за ними. Хатенка была хотя и небольшая по размерам, но состояла из большой комнаты с печью и из тесных сеней «с кабицею». Для нас, малышей, это помещение имело только тогда цену, когда в нем находилась какая-нибудь снедь - огурцы, арбузы, дыни, вишни, сливы, яблоки, груши, терен и др. Мы вошли в хату, но в ней в то время ничего подобного не было, а валялись какие-то лубки, поломанные колеса, ободья, спицы и другие полуиспорченные предметы в хозяйстве. «Що вони будуть тут робить?» - мелькнуло у меня в голове. -

Ось бач, - говорила мать Тимоше, притрагиваясь кое-где рукою и указывая на стены, - стеля, пічь, двери и вікна, - можуть ще послужити і поправки тут дуже мало: побанить, почистить, побілить, може кой-де гвіздочок забить - і готове! -

Все добряче, самим можна багато зробить, - заметил со своей стороны Тимоша.- Ходім тепер вибірать місце для лавки. -

Ходім, - согласилась мать, - виберемо і місце.

И они вышли из хаты, а мы за ними.

Хата была расположена очень близко, шагах в двух от огорожи в углу, примыкавшему с одной стороны к глухому переулку, а с другой - к обширной площади с церковью в центре ее. Тимоша отмерил пять шагов от хаты вдоль огорожи к площади и сказал: «Лавка буде з цього місця, а отут, рядом буде калитка, або перелаз». -

А ворота? - спросила мать. -

Ворота, - объяснил Тимоша, - будуть по той бік лавки. Треба, щоб лавка була ближче до хати. Ворота можна зробить отут, - продолжал Тимоша, отмеривая шагами место для лавки и в некотором расстоянии от нее пространство для ворот. -

Добре, добре! - заговорила мать. - Треба огородить ще й дворик.

Меня и брата брало нетерпение, и мы почти в один голос спросили: «Яка лавка? Відкіля вона візьметься?» -

Ніякої лавки нема, - смеясь, пояснила мать. - Це Тимоша придумує ще лавку.

Тогда мы пристали к Тимоше с вопросом, какую лавку он придумал.

После я узнал в подробности историю придуманной Тимошей лавки. Однажды у матери зашла речь с Тимошею о денежных средствах, их недостатке и случайных поступлениях. Мать говорила, что если бы она как просфирня получала за просфоры для церкви не десять рублей, а хотя бы двадцать в месяц, то тогда «і горечка було б мало», хозяйство велось бы в исправности и в порядке, потому что деньги получались бы в определенные сроки, и она наперед знала бы, сколько и когда получит их. Тимоша напомнил матери о приезде из Нахичевани армянина-торговца, который предлагал ей выстроить лавку и сдать ее в аренду. Он указал ей даже облюбованное им место возле хатки от площади, где прекрасно, по его словам, велась бы торговля, благодаря большому движению людей по улице и на площади. Тимоша советовал матери не выпускать из рук это выгодное предложение и построить лавку. Мать возразила, что на это нужны деньги, а у нее нет их. Тимоша находил, что деньги можно взять взаймы, а потом погасить долг арендною платою за лавку. Мать указала на то, что за ссуженные деньги берут большие проценты и что она боится надевать на шею эту петлю. Подумав, однако, немного, она высказала то соображение, что если уж добывать деньги для постройки лавки, то лучше всего в своем же хозяйстве и что для этого придется продать часть скота. -

Що ж ви, маминько, продасте, коли самі ви ж росказували, з якою жалісттю ви продали телицу Мазуху і як за нею всі плакали? - говорил Тимоша с явным скептицизмом. -

Крім телиці, - сообщила ему мать, - є ще пара бичків-третяч- ків, куди кращих телиці.

Их можно было бы продать, по мнению матери, но хватит ли вырученных за них денег на постройку лавки? -

Та це ж можна прикинуть и росчитать, скільки грошей треба на лавку.

И начали они вдвоем с матерью прикидывать и рассчитывать. Выяснилось, что еще от отца остался в хозяйстве запас досок, столбов, обаполков и другого лесного материала и прикупить придется мало. Хату тоже можно привести в надлежащий порядок без особых расходов, своими домашними средствами. Покроет лавку камышем Явтух, мастер по этой части. Стоимость плотничьих работ и покупка разного рода мелочей - гвоздей, замков, задвижек и прочего определена будет при переговорах с плотниками-москалями, весной прибывшими уже из России в Деревянковку. Прикинул Тимоша с матерью раза два-три для большей точности и остановились они на двух суммах - на меньшей от 90 до 100 рублей и на большей от 100 до 120 рублей. За быков можно было взять приблизительно такую же сумму денег. Из денег за проданную Мазуху осталось еще пятнадцать рублей и за просфоры за июльскую треть следовало получить тридцать рублей. Решено было строить лавку. Беда была в том, что некому было продать бычков и что бычки, хотя были очень смирные, ручные, рослые и видные, «насто- ящи воли», по словам Охтиана, но «неучені», не ходили еще в возе и не были в работе. Мать, со свойственной ей энергией, немедленно же поручила Явтуху взять бычков «на налигач» и «учить», в чем Явтух был очень опытен.

На другой день с утра Явтух смастерил «карету для бичків», по его выражению. Это была огромная дубовая колода, к которой он прикрепил «війя» с ярмом, а на колоду положил тяжелый молотильный камень, закрепив его канатом к колоде. После завтрака решено было приступить к «обученію» бычков.

Явтух отворил сначала ворота, затем привел бычков и стал надевать на них ярмо. Смирные до того бычки заартачились, противясь надеванию на их шеи ярма. Подошел наблюдавший за вознею Явтуха с бычками сосед Трохим Хабло, бывший табунщик и мастер объезжать «неуків» лошадей, взятых из полудикого табуна. При помощи Хабла, Явтух надел, наконец, ярмо на бычков, которые безуспешно пытались освободиться от ярма, потряхивая шеями и вытягивая из ярма головы. Мы все были на дворе, следя с живейшим интересом за тем, как Явтух будет «учить» бычков. Был небольшой праздник и многие не выехали в степь. Постепенно начали заходить к нам во двор проходившие мимо по улице через площадь казаки, подростки, женщины, девушки и дети. Образовалась небольшая толпа. Общими силами Явтуха, Хабла и других казаков бычки были проведены через ворота на площадь, таща за собою карету. Толпа нарастала и за двором, но в то время, когда Явтух и его помощники собирались двинуть покорно стоявших бычков через площадь за станицу, неожиданно явился из здания станичного правления дежурный казак, франтовито одетый и державший себя козырем. -

Яке таке повне право маєш ти учити неуків на площі? - напустился он на Явтуха. - Повертай назад у двір, - приказал он. -

Чом же не можна провести бичків через площу за станицю? - вежливо спросил Тимоша дежурного. -

А через те, що не дозволяється, закон на це є! - отрезал с важностью дежурный. -

Дивись ти, який пруткий найшовся! - насмешливо и громко произнесла из толпы какая-то казачка. - Иш ти! Задрав ніс у гору, та й матушки не замітив і шапки не поламав! - сыпала остротами казачка. -

Мавчать! - прикрикнул дежурный. - А то арештую! -

Та не вжеж?! - рассмеялась казачка. - Який фабрий! Руки до арешту в тебе короткі, бо ти ще й соплі під носом не навчився утирать, - не сдавалась неугомонная казачка.

Дежурный видимо не знал, что ему делать, и смешался. Толпа весело хохотала. Тимоша посмотрел на мать, а мать на Тимошу и потихоньку прошептала: «Не мішайся, Тимоша!»

Но в это время по улице, идущей к площади, показалась внушительная фигура старого казака «с ціпком» в руках. Дежурный, заметив идущего старика, повернулся и почему-то быстро, не говоря ни слова, направился к зданию правления. Подошедший к толпе старик был станичный судья Максим Онуфриевич Щерба, казак богатый, разумный, скуповатый и решительного крутого нрава. Высокий рост, осанистая прямая фигура в черной суконной черкеске, с кинжалом на серебряном поясе, в фуражке с красным околышем и с крепким из кизила ципком в руках, казалось, свидетельствовали о том, что это был действительно казачий судья, умевший постоять за казачьи порядки и смирять как воров и буянов, так и зазнающуюся казачью молодежь. Увидев стоявшую у толпы мать с нами, судья Щерба громко поздоровался: «Здрастуйте, матушко! З празником вас!» Снял фуражку и низко в пояс поклонился матери. -

Здрастуйте, Максиме Онухрієвичу! З празником і вас! - ответила мать с поклоном всем известному в станице судье. -

Що це ви тут робите? - обратился с вопросом Щерба к стоявшим у бычков Явтуху и Хабло, не понимая, видимо, в чем было дело. -

Та це ми почали учить бичків, як бачите, - ответил Явтух, указывая то на бычков, то на «карету», - та прибіг із правленія діжурний і заборонив учить: - Повертай, каже, назад у двір! -

Заборонив?! - переспросил с изумлением судья. -

А на мене, за те, що я сказала: «Чого ж ти матушці не поклонився?» - страшенно крикнув: «Мавчать!», - прибавила с своей стороны неугомонная казачка при громком хохоте толпы. -

А де ж той дежурний? - спрашивал судья. -

Чогось поспішно пішов у правленіе, - ответил Тимоша. - Коли я його спитав: «Чом же неможна провести бичків через площу за станицю, так він мені одповів, що «не дозволяється; на це, каже, закон є». От ми і ждемо, може він закон принесе, щоб я прочитав його, - с недоумением говорил Тимоша, не зная ни судьи, ни дежурного.

В толпе снова раздался веселый смех. Судья стоял и о чем-то думал и соображал. -

А ви, мабуть, будете Тимофій Андрієвич? - спросил он Тимошу. - Чув я, чув, що ви одмахали чотиреста верстов од Ставрополя до Деревянковки. Оце по нашому, по козачому. Дозвольте вітати вас старому Щербі. - Старик подошел к Тимоше и крепко пожал ему руку. -

А ну лишень, козаче, - обратился судья к молодому парубку, - піди до правленія, та позови сюди дежурного; скажи йому: «Судья Щерба по службі кличе!»

Парубок быстро отправился в правление и скоро показалась фигура понуро идущего дежурного. И опять раздался дружный хохот в толпе при виде обескураженного дежурного. Тимоша с изумлением смотрел на смеющихся, не понимая причины смеха, так как не знал, что дежурный был сын Щербы и что в толпе заранее были уверены, что старый судья, не щадивший молодых выскочек, разнесет и сына.

Судья, увидев медленного идущего дежурного, помахал на него рукою. Тот быстро подошел к нему. -

Хто тобі, діжурний, приказав, чи станичный атаман, чи ти сам заборонив вчити бичків, отих, що стоять, та, мабуть, думають, який ти розумний, що заступився за них? - спросил судья дежурного. -

Я, - процедил сквозь зубы дежурный. -

Я?! Ишь ти! - иронически воскликнул судья. - А відкіля ти узнав, що на твій приказ начальство, чи, може, сам царь закон такий встановив? - сердито уже судья допрашивал дежурного. -

Та то я так сам думав, - произнес дежурный, понурив голову. -

Сам видумав?! От так штука! - иронизировал судья. - Думають як слід розумні люде, а не такі дураки, як ти! - сердито донимал судья дежурного. - Ступай на діжурство, та зарубай собі на носі: не суйся в воду, не знаючи броду; не лізь не в свое діло, коли тями не хапає в голові. Ти обовязан був привести козаків, та помогти з ними вивести бичків через площу за станицю. А ти що наробив? Сам себе осоромив? Чуєш? -

Чую, - ответил дежурный, повернулся перед судьею на каблуках по военному и отправился в здание правления.

Толпа все время смирно слушала, пока судья учил дежурного уму- разуму, ни разу не раздавался уже смех, и когда судья окончил нотацию, из толпы послышались одобрительные голоса степенных казаков: «От суддя, так суддя! Сина рідного не пожалів із-за правди та порядку».

Щерба пристал в компанию к Явтуху и Хаблу и стал направлять бычков через площадь за станицу. Бычки, хотя дергали в разные стороны от непривычки, но без особого усилия тянули карету и протащили ее шагов пятнадцать-двадцать вперед. -

Та їх не треба і за станицю ганяти, - раздался голос Щербы. - Хай кругом церкви обвезуть колоду та й доволі з них.

Когда бычки протащили карету вокруг церкви и подошли к воротам нашего двора, Щерба посоветовал Явтуху распрячь бычков. Хорошо накормить их и напоить, «щоб пройшов у них чад», - объявил он, а в другой раз не раньше как к вечеру, запрячь их не в колоду, а в воз. К тому времени Щерба обещал снова придти.

Так и было сделано. Щерба явился к нам во двор вечером, когда стоял уже готовый воз с клажею на нем двух молотильных камней и двух мешков с просом. Узнав, что клажи на возу не меньше тридцати пудов, Щерба стал запрягать вместе с Явтухом и Хаблом бычков в воз, которые на этот раз покорно дались надеть на них ярмо. -

Смирна, ручна скотина, - говорил сам себе Щерба.

Бычки путаясь и недружно напирая на ярмо, потащили воз более или менее сносно. -

А давайте прибавим ваги, - предложил Щерба, позвал одного из группы хлопчаков, сопровождавших воз, поднял его на руках вверх и, проговорив: «Мабуть, пудів три буде», посадил его на воз. Поехали снова по площади вокруг церкви. Так хлопчака за хлопчаком, которые кричали: «Діду, посадіть і мене на віз!», Щерба посадил еще несколько хлопчаков, когда бычки были повернуты с площади к нашему двору. Щерба, Явтух и Хабло одинаково находили, что на возу было не менее пятидесяти пудов тяжести. -

Мабуть, буде! Шабаш! - заявил Щерба. - Як ви думаєте? - обратился он к Явтуху и Хабло. -

Та буде! - подтвердили те. -

Хлопці! - скомандовал Щерба пассажирам, послужившим живым грузом для воза. - Направо кругом марш з воза!

Дети с шумом и смехом слезли с воза.

Солнце не зашло еще совсем, и хотя было еще рано для пригона скота со степи домой, но Охтиан, сгоравший нетерпением узнать, как пошли в ярме и в возе бычки, пригнал раньше обыкновенного времени «худобу до дому». Когда бычки, увидя скот, с которым они всегда паслись в степи, дружно втянули во двор воз и Явтух хотел распрячь бычков, Щерба попросил его пока не распрягать, подошел к матери и неожиданно для всех обратился к ней с вопросом: «Чи не продасте мені, матушко, оцих бичків-третячків?» -

Не знаю, - политично ответила мать. - Чи дасте ви, Максиме Онухрієвичу, за них стільки, скільки я за них запрошу? - спросила она в свою очередь. - Бички, як бачите, дуже добрі!

Щерба осведомился о цене и, когда узнал, что мать ценит их в сто двадцать рублей, то сказал: «Бички, дійсно добри; на щоб мені було і купувати їх, як би вони були погані? Та тільки ж, матушко, це дороговата ціна. Ви трошки збавьте!» -

А скільки дасте ви? - сказала на это мать. - Це ж за вами тепер черга! -

Девяносто карбованців, - ответил Щерба. -

Ні, цього мало! - заметила мать. -

Та нехай буде девяносто пять. Отдавайте, матушко, бичків, та й не торгуйтесь більше, - решительно заявил Щерба. -

Як не торгуватися? - вмешался тут Явтух. - Цього, добродію, не слід казати, бо це ні вам не буде на користь, ні матушці на росплід другої пари бичків. На росплід бичків треба прибавити. Ви ж знаєте, хто не торгується, той даром иноді бере! - тонко прибавил Явтух, хорошо знавший все обычаи и приметы рачительных хозяев.

Щерба стоял и чесал затылок, почувствовав, что вгорячах он немного вышел из границ народных обычаев и примет. «Та воно так, Явтуше, - согласился он с Явтухом, - на росплід треба прибавить. Так от що, матушко, я прибавлю на росплід пятишницю, а ви скиньте останні - от і вийде сто карбованців рівно. -

Та це добре! - проговорила мать. - Тепер за мною черга. Ви, Максиме Онухрієвичу, прибавили пять та ще пять на росплід - виходе десять, а я, - не без остроумия рассчитала мать, - повинна збавить двадцять з моєї загальної ціни. Це ж не рівновага. Прибавте ще пять - і вийде пятнадцять на вас і пятнадцать на мене, так же рівно, як рівні і мої бички..

Судья Щерба видимо оценил остроумие моей матери и, без дальнейших разговоров, заявил: «Нехай буде, матушко, по вашому!»

Торг на словах состоялся. -

Хто ж буде передавать з рук на руки бичків? - спросил судья. -

Це, мабуть, черга молодого хазяїна, - сказал Явтух. - Андреевич, - обратился он к Тимоше. - Це ваше діло.

Тимоша подошел к возу в то время, когда Явтух распрягал бычков. Щерба, придвинувшись к Тимоше с другой стороны, обратился к нему со словами: «Держіть руку, хазяїне!» Тимоша протянул руку ладонью вверх. Щерба, звонко ударив своею ладонью по ладони Тимоши, заявил громко: «Нехай буде сто пять карбованців! Раз!» Тимоша, ударив по ладони Щербы, повторил: «Нехай буде сто пять карбованців! Раз!» Щерба ударил второй раз по ладони Тимоши, приговаривая: «Нехай буде сто пять карбованців! Два!» Так же ответил и Тимоша. Третьим рукобитьем была затвержена цена в сто пять рублей и закончен торг.

Явтух подвел бычков к Тимоше, научил его, как следует «из- под полы» передать бычков Щербе и с какими словами. Тимоша, передавая из-под полы бычков, проговорил: «Нехай же бычки ідуть вам, Максиме Онухрієвичу, на користь, та на щастя!» Щерба на это ответил: «На добрім вашім слові добра і моя подяка!» Затем он тут же вынул из-за пазухи большой гаман, долго рылся в нем и, отсчитав сто пять рублей, передал их Тимоше, который, пересчитывая деньги, сказал: «Так, сто пять карбованців», и отнес их матери.

Щерба после всего этого, взяв бычков за налыгач, громогласно провозгласил: «Тепер, бички-третячки, ви мої!»

Но тут спохватился Явтух и нерешительно произнес: «А налигач?» -

А налигач, - сказал Щерба, - тепер мій. Як же я без налигача поведу бичків? -

Та я ж вибрав самий найкращий налигач, - говорил Явтух с досадою. - Якби я знав, що так діло поверне, - сознался он чистосердечно, - то я надів би на бичків старий бичовяний налигач.

Раздался дружный хохот, смеялся и Щерба, только Явтух стоял, повесив голову и, поясняя свою оплошность, обратился к Щербе: «Та я не оддав би вам, добродію, того налигача і за десять карбованців. Ей-Богу!» - забожился он.

Когда стих смех, Щерба подошел к матери и обратился к ней с серьезным видом: «Щоб не ремствував на мене ваш робітник Явтух, і щоб не сказали люде, що я купив у вас бичків не за сто пять, а за девяносто пять карбованців, дарую вам, матушко, цілу бичачу шкуру. Нехай Явтух наробить новых налигачів, скільки захоче.

Мать благодарила Щербу за подарок, а Явтух издали кричал: «Спасибі! Спасибі! Нароблю налигачів, а вам бички хай ідуть в руку та на довгу працю!»

В это время, управившись со скотом, подошел Охтиан и, увидев в руках Щербы на налигаче бычков, сначала с поклоном поздоровался: «Здрастуйте, діду!», потом направился с другой стороны к бычкам, стал их гладить по лбу и чесать по шее, а бычки, хорошо знавшие Охтиана, высунули языки и начали лизать его рукав, а один из них даже тихо промычал. -

Що з вами, мої бички, мої люби? - говорил он бычкам. -

Які вони твої? - заговорил Щерба. - Я вже купив їх.

Охтиан подскочил, точно ужаленный. «I Мазуху продали, а тепер

за нею і пара биків із стада геть. На що ж і стадо я буду пасти? » - горевал Охтиан. -

Які ж вони бики? - заговорил снова Щерба. - Вони ж бички- третячки, такими я їх і купив. -

А відкіля ви, діду, про це знаєте? - осведомился Охтиан. -

Так Явтух казав, і всі так кажуть, - объяснил Щерба Охтиа-

ну. -

Дядьку, Явтуше! Це ж неправда. Бички не третячки, а четирь- охлітки, четвертачки, воли, - обратился он к Явтуху и затем, повернувшись к матери, напомнил ей: «Хіба ви, матушко, забули, що бички появились на світ Божий в ту зіму, як була «велика ожеледиця» і як у дрохов так крила пообмерзали, що вони не літали, а охотники пригнали їх у станицю, мов баранів, і вам аж дві дрохви подарували. В ту саму ніч отелились у нас разом дві корови: оцей бороз.... от Неристої корови - и Охтиан ткнул пальцем в бок одного быка, - а оцей підрушний од старої Воловички» - и он ткнул пальцем в бок другого быка. -

А на що ж ти, Охтиане, сам називав їх бички-третячки? - спросила его мать. -

Та це ж, матушко, така поговірка: бички-третячки та, вибачайте я таки і боявся, щоб ви не взяли їх із стада, бо вони добре мене знали і я до них привик, як до добрячої худоби, - пояснил Охтиан.

Щерба с интересом слушал Охтиана и сказал: «Охтіан правду каже; з тієї зими пішло четверте літо». -

Еге, діду! - закричал с радостью Явтух. - Тепер ви, добродію, не вивернетесь от доплати за четвертий рік! Матушко, - обратился он к матери, - дозвольте мені і Трохиму Семеновичу поквитаться з добродієм Максимом Онухрієвичем. Як учили ми биків, шановний добродію, то нас було три учителів: ви, діду, Трохим Семенович і я. Ви, діду, як один з учителів, взяли собі не бичків, а пару настоящих волів, та добрий налигач до них і в додачу ще четвертий год; нам же з Трохимом Семеновичем нічого не дісталось. Так поставте нам двом, бідним вчителям, хоч могаричу за науку, а Охтіану хунт ріжків, або хунт оріхів за четвертий рік.

Щерба, видимо опасавшийся, чтобы покупка не была истолкована в худшую для него сторону, охотно согласился поставить магарыч, говоря: -

Поставлю, Явтуше, поставлю хоч один могорич, хоч два по числу учителів, а Охтіану куплю хунт ріжків і хунт оріхів - по хунту на кожного бика.

Шутя так, Щерба смеялся находчивости Явтуха. Смеялись все, смеялся даже Охтиан, покачивая своей лохматой головою и приговаривая: «Ну й дядько Явтух! Мовчать, мовчать, а як прийдеться до діла, то так і вріжуть!»

А мне, при всеобщем смехе, назойливо лезли в голову слова: «учитель, учить, наука». Харитон Захарович, думал я, учитель у людей, а дід Щерба, Хабло и Явтух - учителі у бичків. Харитон Захарович, мелькало у меня в голове, уче і бьє, а Щерба, Хабло и Явтух - учили і не били бичків. Що воно таке? Хіба наука для бичків краща, ніж наука для школярів? И я запутался в своих размышлениях, задумавшись над тем весьма важным обстоятельством, что бычки не учатся ни читать, ни писать, а приучаются возить, и что Явтух и Хаб- ло неграмотны, а не бьют за науку бычков. Но в этот момент мать повернула мои мысли в другую сторону. -

Пожалуйте, - говорила она, - і на мій могорич, Максим Онух- рієвич, и ви, Трохим Семенович, и ти, Явтуше. Ви ж втрьох таки потрудились сьогодня над бичками. Самовар вже на столі і закуска готова. -

Ага! - подумал я. - Вони трудились над бичками, а Харитон Захарович по книжці уче, разрешил, казалось, я свое недоумение, так как из головы никак не мог выбросить двух противоречивых мыслей: «Харитон Захарович уче і бьє, а Щерба, Хабло і Явтух учать і не бьють».

За столом потрудившиеся учителя закусывали балабушками, свиным салом, пирожками с творогом и пили чай. Все шутили и все весело разговаривали. Моя мать была также в самом веселом настроении, благодаря столь неожиданному и благоприятному для нее и для Тимоши повороту обстоятельств.

- Вас, Максиме Онухрієвичу, - шутила она, - рахують скупим, а це ж неправда. Хіба ж скупі по пятнадцять карбованців набавляють, та цілу шкуру на один налигач міняють, та могоричі з одного слова ставлять? Он, Охтіан і той одержав хунт ріжків і хунт оріхів тільки за те, що про велику ожеледицю пригадав.

Щерба пил чай из блюдечка, поставил блюдечко на стол, вытер усы и серьезно заговорил: «Це таки, правда, матушко, що я не люблю зря гроши шпурлять. Коли ж гроші ідуть на діло та добрим людям на користь, то я купую і грошей не жалію, як треба набавить, або могорич поставить. Це якось чудно ненароком одне до другого чіплялось. Ви, казали мені, матушко, що вам треба дуже грошей і через те ви продаєте добрих бичків, а я вам скажу, що мені дуже потребувались бики. В позапрошлу ніч кляті злодії украли пару волів у мене на коші. А тут Бог послав добрих воликів, та ще у добрих людей. От я і купив воликів і не жалкую ні за грошима, ні за шкурою. Спасибі вам, матушко, що наділили мене доброю худобою».

Таким образом, обе стороны остались довольны совершившейся покупкой, но едва ли не в большей мере мать и Тимоша, чем Щерба. Случилось то, чего не ожидали они. Мать смотрела на случившееся как на чудо, а Тимоша был убежден, что лавку они быстро построят и что доходы от аренды лавки помогут матери в трудных условиях ведения ею хозяйства.

На другой же день были договорены плотники и заключено условие с армянином, который обязался платить по третям (за три месяца) по тридцать пять рублей или сто сорок рублей в год. Дав задаток, арендатор поехал в Россию закупать товары, а плотники, Явтух, Касалапа Оксана, все гуртом скоро оборудовали лавку.

Столь счастливым финалом закончилось наше семейное предприятие, но оно стало событием для целой Деревянковки: в Де- ревянковке появилась «друга лавка», как называлась она в разговорной речи. Была одна лавка, а стало их две, и виновником ее появления молва скоро провозгласила Тимошу, старшего сына матушки. «Він, моя матінко, - говорили казачки, - такий тендітний, а четиреста верстов пішкура одмахав, аж од самого Ставрополя і до Деревянківки. I як тільки прийшов до дому, так зараз же придумав лавку. Сама матушка так усім казала», - поясняли казачки.

Деревянковка тогда делилась жителями на два кутка. Станичники, осевшие на восток от церкви и церковной площади, именовались «крайчанами» и их куток «крайчанським», а куток, расположенный на запад от церкви вдоль по речке, назывался «гребельським» и население его «гребельчанами», так как у этого конца станицы была сооружена «велика гребля» - плотина, запрудившая воды реки Албаши, что у татар, живших здесь раньше, означало Большая голова.

Хотя деревянковцы жили одною общею казачьею жизнью и все без различия гордились своей Деревянковкой, но проявлялись своего рода жизненные различия, особенно в поведении молодежи. Со стороны крайчанского кутка была построена первая лавка в станице, и крайчане хвастались, что у них есть лавка, а у гребельчан нет. Но с постройкою лавки на нашем дворе, лавочные шансы уравновесились, и за новою лавкою оказались даже некоторые преимущества. В новой лавке появились соблазнительные «сережки, намисто і перстні для дівчат», серебряные и медные пряжки и «кгудзики» для казачьих поясов и готовые пояса, сильно размалеванные яркими красками картины религиозного и светского характера для украшения стен внутри хат, а также лубочная литература - книжки «Бова Королевич», «Еруслан Лазарович», «Франциль Венециан» и другие для грамотеев. Главное же, чем могли похвалиться гребельчане, возле лавки армянин поставил «терезы» для взвешивания зерна и льняного семени, на которые появился большой спрос в городе Ейске, недавно появившемся морском порте. При том в старой лавке Дубова, богача москаля, открывшего лавки в целом ряде станиц, сидели приказчики-староверы, не ходившие в церковь. Хотя старший в деревянковской лавке приказчик Иван Иванович, пожилой с большою бородою и степенный по манерам человек говорил о себе и о Мишке, его помощнике, что они люди старого благочестивого корня истинной веры, но когда Иван Иванович отмеривал аршином купленный в лавке ситец или другую какую-нибудь материю, то нужно было смотреть в оба, чтобы из куска материи в десять аршин мерой не вышло дома только девять с половиною аршин. Армянин же мерил правильным аршином и хотя был «арменської віри», а ходил и в нашу церковь. Как только он открыл торговлю в своей лавке, так сейчас же казачки заметили, что в кусках материи, купленной в старой лавке, не доставало уже не пол-аршина, а четверть и меньше. «А все ж, - говорили ядовито казачки, - отой старий цап Іван Іванович, хоч вершок, а украде, як міряє ситець. Така у його звичка».

Около всего этого между крайчанами и гребельчанами велись бесконечные, можно сказать дружеские, в шутливой форме споры и пререкания. В конечном же результате новая лавка не столько разъединила, сколько объединила крайчан с гребельчанами во многих отношениях. С этого времени стала заметно развиваться торговля зерном, и казаки шли уже единым фронтом и против лавочников, и против «фа- ринників» или «шибаев», мелких скупщиков зерна и других предметов казачьей продукции и хозяйства. Трудно теперь по памяти сказать, чего больше несла новая лавка деревянковцам - культуры или эксплуатации? Кому больше послужили даже моя мать и брат Тимоша? Явления того и другого порядка были в зачаточных формах и тесно сплетались между собой.

Другой случай касался собственно меня. Как-то за вечерним чаем, когда у нас были в гостях Харитон Захарович и старший сын его Дашко, зашел разговор о том, что мне и Яцьку предстояло еще остаться дома и не поступать в училище в Екатеринодаре. -

Оце я дивлюся на Федю, - заговорила мать, глядя на меня с той материнской лаской, которая всегда меня трогала до глубины души, -

та й радуюсь, що він поправився од тієї клятої хвороби і не жалію тепер, що оставила його ще на рік дома. -

Як на год?!... На два! - заметил Тимоша. -

Ні, - возразила мать, - на два дуже багато; доволі одного года, а там треба в училище. Йому вже десятий год пійшов. -

Це неможливо, маминько, - сказал Тимоша. -

Чом? - с удивлением спросила мать. -

У духовному училищі, як і в семинарії, по три класи, або от- діленія - низче, середнє і вище, і в кожному класі треба учиться по два годи підряд. Через те в будучому році прийома учеників не буде. Прийдеться ждать два роки, - объяснил Тимоша. -

Що ж це я наробила?! - схватила себя за голову мать. - Чом же, Харитон Захарович, ви не сказали мені про це? - проговорила она с укоризною. -

А я думав, що ви це знаєте! - оправдывался Харитон Захарович. -

Може в осени ще можна одвезти Федю до Екатеринодару? -

обратилась мать с вопросом к Тимоше.

При этих словах у меня в душе похолонуло. -

Ні, маминько, пізно вже, та й не стоїть, - заговорил успокоительно Тимоша. - Нічого страшного нема і за Федю нічого бояться.

Для його це буде ще краще: підросте і поздоровішає, і йому легше буде учиться. Яка біда, що він поступить в училище не на десятому, а на дванадцятому году. В училищі у нього навірняка будуть товарищі второкурсники і в 15 и в 16 років.

- Та де там 15 и 16 років, - заговорил Дашко, учившийся в Ека- теринодарском духовном училище вместе с моим братом Василем. - З нами в низчому отділенії було двое второкурсників і одному було 18, а другому 19, - и Дашко с Василем засмеялись, а мой брат добавил: «Той, якому було 19, торік покинув училище і зараз же оженився».

Все смеялись, а Харитон Захарович обратился к матери: «Заспокойтесь, матушко, Федька все одно буде первим учеником, бо він щербинівської породи, а Тимофій Андрієвич правду каже, що Феді легче буде тоді учитись, коли він буде в силі, а кому ж, як не Тимофію Андрієвичу, про це знати?»

-Так як що це краще, - согласилась мать, - то нехай сидить

дома.

Я чуть не подпрыгнул от радости. «Два года буду дома, не буду ходить в школу, а буду учиться у Домочки, буду їздить в царину і на сінокос, а весною, може, махну з Охтіаном в степ» - и целый ряд пожеланий в этом роде, как искры, вспыхивал в моей голове. Ночью во сне я видел Явтуха, когда он стягивалт волами копны в одно место для стога, а я сидел наверху копны, куда сажал меня Явтух, то ловил я в «гарбузовій огудинині» маленьких, как паучки, перепелят, и так же, как и наяву, не мог поймать ни одного перепелятки, так быстро они бегали и еще быстрее прятались в траве, то сидел в степи с Охтианом возле стада и слушал, как он играл на сопилке «козачка» и «метелы- ци», то с аппетитом ел красные арбузы и дыни. Всю ночь грезились мне картины в этом роде. Когда утром я раскрыл глаза и увидел свет, то первое, что проникло в мое сознание, была фигура дорогого Тимоши, убедившего и успокоившего мать, и я невольно, почти вслух произнес: «От який розумний та гарний наш Тимоша».

Мать, услыхавши мое урчанье, подошла ко мне и ласково заговорила: «Що ти там мурчиш, моя люба дитина? Погуляєш, погуляєш ще два годочки дома», - гладила меня по голове и целовала в щеку, а я, схватив ее руку, припал к ней губами и клялся: «Ей-Богу, маменько, я буду добре учиться, так, як учиться наш Тимоша!»

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава IX Семейное событие:

  1. ГЛАВА IV СЕМЕЙНОЕ ПРАВО
  2. Глава 5». СЕМЕЙНОЕ ПРАВО
  3. Глава XII СЕМЕЙНОЕ ПРАВО
  4. ГЛАВА 10 ОСНОВЫ СЕМЕЙНОГО ПРАВА
  5. Глава 1. СЕМЕЙНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО.
  6. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ЭТНОПСИХОЛОГИЯ СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  7. Глава 11 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РИМСКОГО СЕМЕЙНОГО ПРАВА
  8. Семейная психотерапия и семейное консультирование
  9. ГЛАВА 2 МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ СЕМЬИ И СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  10. Глава VIII Семейный мир и воспоминания об отце
  11. Последовательность событий
  12. СОБЫТИЯ В РОССИИ И ПОЛЬШЕ
  13. События в Новочеркасске
  14. Случайные события