<<
>>

Старая пьеса сыграна

Поразительно, как быстро кризисы сметают, казалось бы, непобедимых политических актеров, давно вросших в политическую канву. Финансовый обвал 17 августа и смена кабинета стали тем толчком, который разрушил прежнее соотношение сил.
Но прежде это происходило уже не раз, не приводя к революционным последствиям. Теперь случилось нечто более важное — не только сменились некоторые основные фигуры российской политики (за исключением первого лица), но и произошла смена формулы развития. Ориентация на либеральнотехнократический курс с опорой на лидера и немногочисленные группы влияния исчерпала себя. Начался поворот в сторону усиления государственного регулирования, а следовательно, и роли бюрократии и аппарата. Смена вех сопровождалась и преобразованием механизмов президентской «вертикали». Здесь уместно, впрочем, заметить, что августовские события только ускорили выход на поверхность конфликтов, которые формировались в течение по крайней мере двух предшествовавших лет. Отчаянные попытки их разрешить или по крайней мере заморозить в рамках прежней системы так и не удались. Противоречия между выборностью и всевластием первого должностного лица, между персонификацией власти и ее стремлением избежать ответственности, между внешней жесткостью президентской «вертикали» и возникшей многополюсностью власти, между попытками концентрации в Центре властных полномочий и постоянным их распылением расшатали систему изнутри. Гипертрофированное развитие режима стало серьезным препятствием на пути дальнейшего оформления государственности. По мере того как иссякал заряд устойчивости системы, правящий класс смирился с неизбежностью ее функционирования в режиме стагнации. Но вскоре возникла угроза не только неконтролируемых социальных процессов, принявших новые формы (вспомним «рельсовую войну» в 1998 г.). В условиях паралича президентства стали возможны и неожиданные «отключения» внутри системы власти, в которой так и не сформировались компенсаторные блоки, способные взять на себя выполнение функций не срабатывавших органов.
Стагнация перестала быть безопасной формой развития. Напомню: на протяжении 1997—1998 гг. было немало попыток укрепить устойчивость системы власти и за счет кадровых чисток, и посредством временных пактов, в том числе власти с оппозицией. Все это давало лишь временный эффект, и система вновь возвращалась к неустойчиво стагнирующему состоянию. Президент неоднократно менял точку опоры, выбирая в качестве «доверенных лиц» разные группы: то технократов (Чубайса — Немцова), то прагматиков (Черномырдина), то «олигархов» («давосскую семерку» или ее отдельных членов). Однако всякий раз эти стабилизаторы либо не справлялись со своей ролью, либо начинали выходить за пределы предначертанного им круга обязанностей. А нередко им самим требовалась президентская защита, и вместо того чтобы получить передышку, Ельцин был вынужден тратить остатки влияния, чтобы прикрывать их. Но основные его усилия все же уходили на нейтрализацию бывших приближенных и групп поддержки, которые постоянно претендовали на большее — на часть власти и даже на роль наследников. Вскоре стало ясно, что коалиции нескольких традиционных групп влияния — прагматиков, технократов и «олигархов» — уже не могли обеспечить функционирование властной «вертикали» как нерасчлененной власти. Самосохранение Ельцина требовало все большего, причем неформального перераспределения власти в пользу групп поддержки. Ельцин решился на последний шаг в рамках данной модели власти — на формирование правительства технократов без уравновешивающей роли прагматиков, правительства Кириенко. Но кабинет технократов мог быть эффективен только в двух случаях — при мощном лидере (как в случае с «чикагскими мальчиками» и Пиночетом) или при поддержке общества (как это было с правительствами технократов в Чехии и Польше). Ни того, ни другого в России не было. Так что и без финансового обвала правительство технократов было обречено. Правда, Ельцин при помощи технократов дистанцировался от некоторых групп «олигархов», но полностью освободиться из- под их опеки так и не смог (и потому формирование кабинета Кириенко вряд ли можно считать «антиолигархической революцией»).
Сами же технократы попали в ловушку: своим решением от 17 августа они не только поставили под сомнение эффективность технократического управления, но, фактически оказав помощь некоторым «олигархам», сделали себя еще более уязвимыми. Что же касается Ельцина, то слабый лидер, опирающийся на команду технократов без поддержки общества, — это комбинация, которая еще сильнее расшатала режим, ибо вместо того чтобы получить передышку, президент был вынужден вновь прикрывать правительство, растрачивая остатки ресурсов. Правительство технократов было последней попыткой Ельцина спасти свою «вертикаль» в прежнем виде. Старания возвратить Черномырдина в августе 1998 г. были уже жестом отчаяния. Черномырдин бы ускорил конец правления Ельцина (особенно после подписания известного политического соглашения) и переход к символическому президентству и правлению сырьевой «олигархии», еще не получившей политической роли, адекватной ее экономическому весу Впрочем, приход Черномырдина неизбежно сопровождался бы новой вспышкой напряженности — и потому, что правящий класс не выносит правления лишь одной группы, и потому, что сама система, уже разрывавшаяся противоречиями, порождавшимися отсутствием расчлененности, вряд ли бы выдержала новые претензии на монополию. А сырьевая «олигархия» неизбежно выдвинула бы такие претензии. Таким образом, господство сырьевой «олигархии» скорее всего начали бы отторгать и система, и правящий класс, тем более что эта «олигархия» несла прямую ответственность за предшествующее развитие, а главное — была одним из немногих победителей в процессе самой трансформации. Левые, «завалив» Черномырдина, создали возможность для реализации уже давно исподволь формировавшейся тенденции к рас членению исполнительной власти и появлению относительно независимого от президента правительства, которое впервые было поддержано парламентом. Именно правительство стало основным фактором стабильности, тоже впервые в новой России. Новый кабинет уже не представлял основные «олигархические» группировки, что также было новым фактом российской реальности.
Впрочем, потребность в расчленении власти возникла давно, и Черномырдин, а потом и Кириенко явно ощущали эту потребность, когда осторожно, чтобы не раздражать президента, пытались находить взаимопонимание с Думой и левым большинством. После августа 1998 г. наконец произошел перелом и открытый отход от президентской «вертикали». Он был совершен во многом под давлением случайных и эмоциональных факторов, но их совокупность позволяет утверждать, что на этот раз они укладываются в определенную логику эволюции режима. Сам перелом создал очередную ловушку для либералов и демократов: более совершенная и цивилизованная форма правления через разделенную исполнительную власть могла быть использована коммунистами для проведения своего курса, если бы, конечно, либералы и демократы не отказались от своих надежд на президентский абсолютизм и не начали овладевать навыками парламентской борьбы и строительства коалиций. Не исключена была и другая ловушка — возникновение противоборства между президентом и премьером, так как сферы их полномочий не были четко определены правовым способом. Итак, то, что произошло в августе 1998 г., не сводилось только к смене лиц. Изменилась сама модель правления — пусть на время, но эти изменения были значительны. Революционность послеавгустов- ских перемен вначале была смазана — слишком много было печальных для многих финансовых неурядиц, кадровых перетасовок, которые не позволили вовремя обратить внимание на то, что общество в результате упомянутых событий получило не только новую роль Ельцина, но и новую политическую реальность. Ослабленный президент, лишившийся базы, был вынужден сам ограничить поле активности и свои полномочия, особенно в сфере управления. Ему пришлось отказаться от привычного механизма властвования — через формирование «паутин», теневых сдержек и противовесов. Не менее существенно и то, что произошла смена опор режима — растворились прежние поддерживавшие президента группы. Когда же сменилась сама формула либерально-технократической трансформации через опору на клановую систему, вдруг оказалось, что больше нет места и для основной роли президента, которая была стержнем ельцинского всевластия, — его роли лидера-арбитра.
Ельцин играл эту роль, регулируя взаимоотношения между кабинетом и парламентом, между популистско-державническим и либе- рал-технократическим крыльями правящего класса, а внутри этого класса умиротворяя или напротив, если это ему было выгодно и необходимо, обостряя отношения между прагматиками и технократами, между различными группировками лоялистов, «олигархов» и фаворитов. Именно президент в условиях отсутствия массовой опоры трансформации являлся ее основным «толкачом» и опорой. После августа 1998 г. роль регулятора отношений между исполнительной властью и Думой отпала сама собой — правительство Примакова теперь не нуждалось в посредниках. Арбитр во взаимоотношениях между Центром и регионами также оказался не нужен, Примаков и здесь спокойно начал обходиться без президента. По мере того как вокруг Кремля очистилось политическое пространство и исчезли прежние группы поддержки, отпала и надобность в формировании и поддерживании в рабочем состоянии многочисленных «паутин». Впрочем, не стало охотников и со стороны правящего класса участвовать в этих построениях — все начали искать новые центры силы. Новая бюрократически-аппаратная модель развития требовала иной организации власти, в которой уже не было места для арбитра. И президент не столько вследствие собственной слабости, сколько под давлением обстоятельств был вынужден согласиться на расчленение своей власти. Так что Примаков, возможно, неожиданно для себя, стал символом новой эпохи, продемонстрировав своим приходом истощение прежней формулы власти. Да, в какой-то степени его приход был случайным (если говорить о конкретном политике и о конкретных обстоятельствах) но потребность в той роли, которую ему пришлось играть, уже существовала. И эту роль, скорее всего, не мог сыграть ни политик, ответственный за прошлое, ни политик, за которым стояла какая-либо влиятельная «олигархическая» группа (поэтому Черномырдин не смог стать новым центром стабильности). Примакову помогла его политическая нейтральность, которая позволила ему стать воплощением примирения (пусть временного) и тем элементом падающей «вертикали», который (тоже на время) предотвратил это падение, — хорошо это или плохо, особенно для будущих реформ, нам еще предстоит увидеть.
Но вернемся к политической сцене и посмотрим, кто на ней остался после августа 1988 г. и в какой роли. Окончательно пали «олигархи». Впрочем, эфемерность и шаткость их позиции была очевид на уже давно. Но, имея в своих руках СМИ, можно было сохранять иллюзию влияния довольно долго. Теперь же, когда российские финансовые «империи» оказались перед угрозой дефолта, когда счета некоторых «системообразующих» банков (таких, как ОНЭКСИМ) были заблокированы за рубежом, стало ясно: «олигархи» в России как политическая и экономическая сила не состоялись, равно как не состоялся «олигархический капитализм». Осенью 1998 г. все прежние «гиганты влияния» — Потанин, Смоленский, Гусинский, Ходорковский, Виноградов и их коллеги — обивали пороги правительственных приемных, выпрашивая помощь и прикрытие. В особенно незавидной позиции оказались самые агрессивные и недавно еще наиболее успешные — Потанин и Смоленский, вынужденные жить в постоянном страхе ареста счетов, национализации, конфискации. Печальной была участь Виноградова и его Инкомбанка — полное и унизительное банкротство. Проблема была не в том, что «олигархи» потеряли деньги, — многие из них сумели остаться состоятельными людьми. Дело было в другом: обнаружилось, что они уже не нужны режиму, тем более в качестве партнеров или союзников. «Олигархи» были востребованы режимом в момент президентских выборов (и то вследствие бессилия президента), в период борьбы с другими группами влияния, наконец, как канал для обогащения коррумпированной бюрократии, но не больше. Как только «олигархи» начали предъявлять режиму свои счета, их судьба была решена прежде всего потому, что ельцинская постройка базировалась на отказе от долговременных договоренностей и от опоры на одни и те же силы. Лидер не мог позволить себе стать заложником какой-либо группы, что перечеркивало его роль арбитра. Только в этом контексте можно рассматривать и перипетии судьбы одного из самых удачливых «олигархов» (удачливых в плане не аккумуляции богатств, что не очень интересно, а обретения политического влияния) — Березовского. Он продолжил борьбу за самосохранение — для него, видно, неожиданными были его постоянные поражения на протяжении 1998 г., и он не собирался сдаваться, по- видимому, надеясь на искусство интриги, на прежние связи, на чьи- то обязательства и чьи-то долги. Он не хотел понять, что отныне выживание режима основывается на дистанцировании от бывших союзников, а от «олигархов» — в первую очередь. Наступала эра бюрократии, и Примаков стал ее выразителем. Причем антиолигархи- ческая нацеленность Примакова была еще более последовательной и потому эффективной, чем выборочный антиолигархизм Чубайса и Немцова. Березовский замешкался на политический сцене, а там уже шла новая пьеса, в которой для него не было роли. Впрочем, не исключено, что новые драматурги все же могли подыскать для Березовского и его коллег новую роль — роль врага, столь необходимого при формировании нового режима. Режим перестал нуждаться и в фаворитах, в «серых кардиналах». Теперь, на стадии загнивания системы, когда президент был слаб, он уже не мог держать при себе сильных и влиятельных соратников — слишком опасной была узурпация власти, слишком реален дворцо- воый переворот. Ельцину теперь объективно нужен был совершенно иной тип опоры. Испробовав в этом качестве интеллектуалов и бюрократов, демократов и лоялистов, он в условиях расширяющейся вокруг Кремля пустоты вынужден был полагаться в основном на преданность своей семьи. Переход от фаворитизма к непотизму явился естественным направлением эволюции российской «вертикали». Но семья не могла обеспечить выполнение им президентских функций: система хоть и напоминала монарший двор, но не была в полном смысле слова монархией и содержала в себе элементы конституционализма. Так, Ельцин не мог через семью управлять, скажем, «силовыми» структурами и потому нуждался в наместнике — нейтральном, не связанном обязательствами с какой-либо силой и не слишком вовлеченном в дела семьи. Этот наместник должен был стать передаточным механизмом между президентом и «силовыми» структурами, а также представлять интересы президента во взаимоотношениях с кабинетом и другими органами. Ротация на посту наместника вполне могла обеспечить лояльность каждого из них президенту (поэтому вскоре появление генерала Бордюжи в качестве координатора «силовых» структур, действующего от имени и по поручению президента, выдерживающего нейтралитет и дистанцию ко всем силам, в том числе и к семье, стало еще одной формой самосохранения режима в его новой фазе). Впрочем, неважно, кто играл роль наместника. Более существенно, что он должен был быть нейтрален, причем «человеком ниоткуда», без отрицательного шлейфа любых политических и персоналистских привязок. Только это давало ему шанс выжить, пусть короткое время, и выполнить функцию, на которую он был приглашен, — функцию «приводного ремня». В ходе событий августа 1998 г. потерпели поражение и либерал- технократы. Впрочем, уход со сцены их очередной команды был естественным процессом — ведь ельцинский режим, как уже говорилось, держался во многом за счет постоянной ротации младорефо- маторов, которые оживляли либо стабилизировали систему в зависимости от обстоятельств. Пример Немцова в наиболее драматиче ской форме продемонстрировал и то, насколько неблагодарна судьба к тем, кто использовался в целях динамизации режима, и как рано в нынешней России закатываются политические звезды. Еще недавно, в 1997 г., Немцов котировался как наследник Ельцина. Один из самых ярких представителей молодых технократов, он был действительно публичным политиком, что среди технократов редкость. Проблема таких самородков, как Немцов, состояла в том, что в российской политике вряд ли возможны повторы и возвраты, особенно для тех, кто не имеет — и уже не приобретет — постоянной политической базы. К несчастью для Немцова, он вскочил не в тот поезд — присоединился к технократам в момент исчерпания прежней модели и возможностей первого эшелона реформаторов, которые в массовом сознании прочно связаны с неудачами. Он слишком рано появился на московской сцене. Крах предыдущей модели увлек за собой и Немцова. Хотя с его популистской жилкой он вполне мог бы вписаться в иную, социально ориентированную модель реформаторства, которая неизбежно будет востребована в России. После финансового коллапса и постепенного выветривания иллюзий относительно стремительного вхождения России в капитализм стала более отчетливой и драма всего поколения технократов, которых у нас принято называть реформаторами или либералами. Они приглашались властью под вполне определенные тактические задачи: придавать режиму благопристойный и для Запада, и для демократической части общества вид, нейтрализовывать агрессивность бюрократии и «олигархов». Они обеспечивали новое дыхание системе, которую сами называли «олигархической». Причем в рамках своих возможностей (и учитывая степень деградации самого режима) они действовали неплохо и даже успешно — не их вина, что в конечном итоге поддержать жизнеспособность системы не удалось. Те же из технократов, которые случайно задержались на политической сцене, например, Сысуев, лишь подтверждали печальный итог самого явления. На какую роль технократы могли претендовать после ухода кабинета Кириенко и прихода левоцентристского правительства? Единственный способ выжить для них теперь заключался в том, чтобы как можно скорее уйти в оппозицию. Но для этого им (тому же Чубайсу) необходимо было выйти из исполнительной власти. Можно быть либо внутри власти, либо вне, нельзя одновременно быть и там, и там. А чтобы нацеливаться на роль реальной оппозиции, технократы должны были поддержать пересмотр Конституции и расширение полномочий парламента. Иначе, даже если бы им и удалось преодолеть 5%-ный барьер на выборах в новую Думу, они вскоре почувствовали бы на себе все прелести куцего российского парламентаризма. Такова ирония судьбы: пришло время, когда «молодые реформаторы» должны были быть даже больше заинтересованы в усилении роли законодательной власти, чем коммунисты. Участь «бывших», которые начали искать для себя новую нишу, была действительно незавидна. Это, кстати, касалось и прагматиков, которые до этого гордились принадлежностью к «партии власти». НДР уже имел мало шансов пройти в новый парламент. Бывшая правящая партия, потерявшая пост премьера, была обречена, ибо существовала лишь как обрамление Черномырдина 1. Часть прежней «партии власти» возродилась вокруг Лужкова, часть все еще выжидала, надеясь, что Примаков начнет открыто формировать свою президентскую базу. Но в прежнем виде эта «партия» уже вряд ли могла восстановиться в силу фрагментации правящего класса и отсутствия у него единого кандидата на пост президента. Черномырдин вдруг как-то сразу обмяк и стушевался, и было видно, что он уже стремится к одному — к тихому политическому пристанищу (что вскоре ему и предложил Примаков — почетную должность председателя совета директоров в родном «Газпроме»). Это, конечно, печальное свойство российской политики: у нас практически нет шансов возврата для «вылетевших». Они обречены на забвение, если не на поругание. Причина этого не только в том, что российские политики обычно энергично выталкивают конкурентов с властного пятачка, и потом это им воздается сторицей. В условиях отсутствия четких правил игры и понимания необходимости цивилизованной ротации каждый очередной российский режим формируется на основе отрицания недавнего прошлого. В России, увы, пока нет других механизмов консолидации власти и общества. И это имеет исключительно отрицательные последствия — отсутствие политической жизни после ротации заставляет всех держаться за власть мертвой хваткой. И чем активнее лидеры нынешнего режима пытаются обеспечить за собой право определять политическое будущее после официального завершения второго ельцинского президентства, тем неотвратимее неизбежность консолидации нового режима за счет отрицания ельцинского наследства. Дай бог, чтобы «деельцинизация» не уподобилась китайской «культурной революции». Но чем дальше заходит кризис, чем глубже враждебность к власти, тем вероятнее угроза именно этого сценария. Особенно трудно, видимо, придется политикам — символам ельцинского режима. Один олицетворял «стабильность», другой — прива тизацию, третий — сомнительный блеск «олигархии», четвертый прославился интригами. Если кто-то наконец всерьез начнет в России укреплять власть, самый простой и безошибочный способ добиться популярности и поддержки — обратить внимание именно на эти ходячие символы. Удастся ли избежать советского способа самоутверждения новых элит, во многом зависит от того наследства, которое оставит Ельцин, и от того, как он и его соратники будут пытаться оформить это наследство. Пока я пишу эти строки, Ельцин, увы, делает все возможное, чтобы его преемники пошли проторенным путем наших старых вождей. После ухода Кириенко возникли вопросы: навсегда ли произошло ослабление основных составляющих ельцинского режима — технократов, прагматиков, «олигархов», кто может их заменить в условиях, когда система власти выработала привычку опираться на группы влияния, которые осуществляли определенные функции, подменяя собой институты? Разумеется, при отсутствии структурной реформы можно было ожидать, что появятся новые претенденты на все те же роли, и система продолжит какое-то время воспроизводить себя. Но в условиях усиливающегося паралича режима мельчали кадры, готовые подставить плечо. Более сильные деятели выжидали и не спешили связывать себя. Более того, при явном крене в сторону усиления государственного регулирования на первый план неизбежно выходили группы влияния иного типа. Можно ли в этой связи было делать вывод о победном марше левых? Ведь они заставили Ельцина отступить. Их представители вошли в новый кабинет. Левые вполне могли рассматриваться в качестве правящей партии. Осенью 1998 г. они действительно выглядели героями. Однако это впечатление было обманчиво. Кое-кто усиливал его умышленно, возможно, для того, чтобы встряхнуть правый фланг. Левым было трудно скрыть дезориентацию — это напоминало начало 1996 г., когда у Зюганова был высший рейтинг, а он не знал, что с ним делать, и упустил все. Теперь ситуация на левом фланге была еще более сложной. Кроме коммунистического варианта лозунга «Карфаген должен быть разрушен» (т. е. «Ельцин должен уйти») у левых была лишь электоральная база, которая давно не прирастала. Уйди вдруг Ельцин — для КПРФ это была бы катастрофа. Он был для левых эффективным фактором сплочения и возбудителем активности. Компартия упустила возможность подписать политическое соглашение «под Примакова» (аналогичное тому, какое готовилось «под Черномырдина»), которое бы ускорило процесс реформирования власти. А ведь для компартии было гораздо выгоднее иметь синицу в руках, т. е. парламент и возможность формировать кабинет, чем стремиться к недосягаемому журавлю в небе — президентству. Кроме того, лево-центристское правительство, да еще перед выборами, было для коммунистов совсем не подарок. Так что они, очевидно, с сожалением вспоминали Черномырдина с Чубайсом и Немцовым, которые давали прекрасные поводы для уничтожающей риторики. В общем, что-то незавершенное было в послеавгустовской победе левых; кроме того, КПРФ явно не решила, чего она хочет: президентского поста, смены Конституции или своего правительства. А каждая из этих целей требовала своего сценария. Словом, левых никак нельзя было назвать победителями. В гораздо большей степени на роль победителя после очищения политической сцены мог претендовать Явлинский с «Яблоком». Одновременное падение технократов и прагматиков расширили для него поле маневра. Согласно опросам ВЦИОМ в октябре рейтинг Явлинского, только вышедшего из больницы после инфаркта, почти сравнялся с рейтингом Зюганова. Третим шел Лебедь (16% поддержки), следующим — Лужков (14%). Примаков получил 10%, что не сулило московскому мэру легкой жизни. У Черномырдина было лишь 5% 2. Явлинский остался по существу единственной внушающей доверие силой на правом фланге, у него одного была команда, которая могла взять на себя задачи нового этапа реформирования. Таким образом, по крайней мере теоретически у него появились две возможности: прийти со своими людьми в правительство Примакова в случае провала первой примаковской команды или стать центром для консолидации правоцентристских сил в ходе парламентских выборов, которые должны были состояться в декабре 1999 г., и пытаться объединить вокруг себя как можно больше бывших ельцинских сторонников. Но решение любой из этих задач требовало не только огромных организационных усилий, но и отсутствия сильных противников на правом поле и в центре. Казалось бы, еще одним победителем оказался Ельцин — ведь он устоял. Более того, он получил премьера, который, в отличие от Черномырдина, не требовал себе дополнительных полномочий и не ставил условий. Используя Примакова, который пока не стремился к президентскому креслу, Ельцин мог протянуть еще некоторое время. Режим в ситуации стагнации и фрагментации политического пространства давал огромную фору лидеру, даже крайне слабому, который в этих условиях мог использовать в собственных интересах мощный фактор — законность своей власти. Но Ельцин уже заплатил немалую цену за возможность продления стагнации под своим руководством. Он лишился прежней незыблемой «вертикали», фактически разделив власть с поддерживаемым левыми силами премьером. Было пока неясно, насколько он примирится с функцией хранителя трона до следующих выборов. Большинство наблюдателей верили в это с трудом, предсказывая, что период привыкания к ограниченной роли для Ельцина будет трудным, а скорее всего он вообще с ней не примирится.
<< | >>
Источник: Лилия Шевцова. Режим Бориса Ельцина. 1999

Еще по теме Старая пьеса сыграна:

  1. 1. ПЕРВАЯ БРЕШЬ
  2. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
  3. Культура России XIV — XVII вв.
  4. Культура России XIX — начала XX вв.
  5. ПРАКТИЧЕСКИЕ СОВЕТЫ ПО ПРОИЗВОДСТВУ ТЕЛЕВИЗИОННОЙ РЕКЛАМЫ
  6. Лекция 9. Фатализм и самоубийство: смерть вне добра и зла
  7. 8. АКТИВНОЕ ДОЛГОЛЕТИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. «ЖУРНАЛ ДЛЯ ВСЕХ»
  10. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В ГРЕЦИИ
  11. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  12. Старая пьеса сыграна