<<
>>

Глава VI В учебной команде

Учебная команда Харитона Захаровича собралась с раннего утра, когда, по мнению учителя, голова у каждого учащегося была «еще свежа». Так было и в день моего поступления в учебную команду.

Время, впрочем, было столь горячее, что учебная команда была не в полном, а в сильно сокращенном составе. Один уехал на хутор, другой - на сенокос, третьему нужно было дом сторожить, а четвертому - телят на выгоне пасти и т.п.

В команду явились два сына бывшего станичного атамана урядника Ольховского - Семен и Самсон, пришел внук богача Кушнира - Яким, прибежал внук Харитона Захаровича - Петро Леурда, вот и все. Харитон Захарович подозвал меня и Яцька, дал нам каждому «граматку», то есть церковно-славянский букварь киевского издания, велел сделать из перьев «указки» и присоединиться к собравшейся уже учебной команде. Я направился в учебную команду, но Яцько не захотел идти и упорно повторял: «не піду». -

Через що? - осведомился Харитон Захарович.

Яцько сердито сопел и не двигался с места. -

Та у тебе хиба ноги приросли до земли? - сердито прикрикнул отец на непокорного сына. - Сказано тоби: іди і треба іти. А то?! - и Харитон Захарович поднял вверх указательный палец. -

А каша? - задал, наконец, Яцько вопрос отцу. -

От тобі і раз! - всплеснул руками Харитон Захарович. - Захаровна! Захаровна! - звал он свою жену. - Мотря варила сьогодня молошну кашу?

Последовал отрицательный ответ, поставивший в большое затруднение Харитона Захаровича и всю его команду. Яцько, как вновь поступающий в школу, не хотел идти в команду без каши. Так велось поступление учащегося в команду, а Харитон Захарович был очень пунктуальный и последовательный педагог, чтобы нарушить правила и обычаи учебной команды.

Дело в то, что по обычаю учебной команды, вновь поступающий ученик должен был принести в школу горшок молочной каши на всю команду. Кашу эту съедали учащиеся, а горшок разбивали.

Что означал этот обычай и кем он был установлен, никто не знал этого, но он соблюдался тем не менее свято и нерушимо. И вот, когда в школу поступал сын самого учителя, не оказалось традиционного горшка с молочною кашей.

О горшке моей каши не могло быть и речи. Я ничего не знал об этом, не знала, наверное, и моя мать или забыла о существовании этого обычая. Но лишенным каши оказался Яцько, которому хорошо был известен обычай, приводивший его в восторг и которому был заранее обещан отцом и матерью самый большой горшок каши при вступлении в учебную команду. Сама команда должна была, понятно, чувствовать, что в ее учебный строй внедрялись неполадки, упущения. Харитон Захарович все этот понимал и чесал затылок. Нужно было на что-нибудь решиться. Старый педагог, чтобы исправить упущение, приказал Захаровне и Мотре немедленно сварить разом на двоих, на меня и на Яцька, два горшка молочной каши, а команде в дополнение дал соответствующее поручение - сходить на кладбище за станицей и нарезать там из лозы «березовой каши». Выходило так, как будто бы каждый школьник, вступая в школу, должен был начать учебу с молочной каши, чтобы легче было перейти в трудную минуту на кашу березовую.

Книги и письменные принадлежности были сложены на подоконники в школе, и учебная команда взапуски пустилась за березовой кашей. Целый час прошел, пока мы самым рачительным образом ощипывали с чахлого, вытравленного скотом лозняка березовую кашу. Каждый из нас, конечно, хорошо знал, что березовая каша не лакомое блюдо, но добросовестно исполнял данное учителем поручение. Явилось даже соревнование, кто скорее и больше нарежет лозы. Команда хохотала и проказничала, школьники острили и предсказывали, кому из них потребуется березовая каша, но работа велась споро, как нечто должное и необходимое. Я тоже начал входить в роль школьника и стал подумывать, что в учебной команде есть свои интересные стороны. К довершению общей потехи перед носом у Яцька, бегавшего впереди всех, выскочил из-под куста заяц.

«Зай! зай! зай!» - заорали мы все разом и так дружно и зычно, что даже собаки повыскочили из ближайших к кладбищу дворов и начали лаять, а мы совершенно инстинктивно бросились догонять перетрусившего зайца, который, конечно, очень скоро скрылся из наших глаз.

Мы явились во двор с лозою. Харитон Захарович в распоясанном подряснике расхаживал по двору, поглаживая то волосы на голове, то бороду. По всему видно было, что он находился в хорошем расположении духа и сам, казалось, ожидал чего-то необходимого и над правилами педагогики довлеющего. До нашего прихода он забил в землю два кола и наготовил на расстоянии шагов тридцати от них кучу осколков кирпича. В шагах десяти от дома поставлен был длинный стол и на нем были разложены в порядке деревянные ложки по числу учеников. -

До стола, - скомандовал Харитон Захарович.

Мы подошли к столу. Харитон Захарович внимательно осмотрел все пучки лоз, выбрал из них три «лучших» и, обращаясь к Захаровне, стоявшей у дверей дома, сказал ей: «Оці треба положить під божницю, як поїдять хлопці кашу» и положил три выбранных пучка на стол. Остальные пучки лозы Харитон Захарович приказал сложить в кучу вблизи стола. -

Нехай Мотря несе кашу! - обратился Харитон Захарович к Захаровне.

Мотря, со свойственною ей быстротою, пыхтя и отдуваясь, вынесла один за другим два горшка молочной каши и, поставивши второй горшок на стол, громко испустила вздох: «У-ф-ф!». -

А ото, Мотре, твое. Забери! - указал Харитон Захарович на кучку лозы. Мотря, ухмыляясь и чмыхая, чтобы сдержать смех, в два приема перенесла лозу в сени.

Минуты на две или на три воцарилась тишина. Харитон Захарович окинул внимательным взглядом стол, посмотрел в сторону двух колов и кучки камней из жженого кирпича и скомандовал: «Марш, хлопці, на міста до столу!»

Хлопцы заняли места вокруг стола, а меня и Яцька он поставил возле себя и снова скомандовал: «За ложки!»

Мы взяли в руки ложки. Харитон Захарович отобрал ложку у меня и Яцька. Я молча отдал свою ложку, а Яцько не выдержал и завопил: «А я чим же буду їсти кашу?»

Харитон Захарович слегка треснул Яцька ложкой по лбу со словами: «Ось чим!» Мы все невольно засмеялись, а Мотря, стоявшая с Захаровной у дверей дома, закатилась своим звонким, раскатистым смехом.

Снова водворилась тишина, чего видимо ожидал Харитон Захарович. Тогда со словами: «Господи, благослови!» он зачерпнул моею ложкою кашу из одного горшка и съел ее; то же повторил он и с другим горшком каши и передал мне ложку. В таком же порядке была вручена ложка и Яцьку. Затем, отступивши шага на три от стола, Харитон Захарович скомандовал: «До каші! Та щобы ні одна крихотка не впала до долу! Чуєте!?» - внушительно закончил он.

Мы принялись за кашу. Горшки были опорожнены и опрокинуты вверх дном на столе в доказательство исправного выполнения учительского приказа. Ложки по-прежнему были разложены по столу. Учебная команда стояла и чистилась: один вытирал губы и щеки, смазанные жидкою кашей, другой снимал комки и крупинки каши с рубашки на груди и направлял в рот остатки священного блюда, а третий, поставив во рту язык колом, старался освободить небо от налипшей на нем каши. Ни одна крихоточка каши, действительно, не упала на землю, ибо хлопцы, упершись животами в окраины стола, роняли комочки каши только на стол, откуда препровождали упавшее в рот. -

Уже? - отрывисто спросил команду Харитон Захарович. -

Уже! - дружно отвечала учебная команда. -

Ну! - распорядился учитель. - Ти, Яцько, візьми один горшок, а ти, Федька, другий, та ідіть обидва за мною.

Мы в точности выполнили это приказание.

Открылось торжественное шествие. Впереди медленно и важно выступал Харитон Захарович, за ним я и Яцько несли горшки, а сзади нас шествовала остальная учебная команда. Процессия направилась на середину двора к двум колам. Здесь я и Яцько, по приказанию Харитона Захаровича, надели горшки на острие колов, а отсюда Харитон Захарович в том же порядке повел нас к кучке камней. Остановившись несколько в стороне от нас, он велел каждому школьнику взять по камню и затем объяснил дальнейший образ действий: «Коли я скажу:

Федька! - ти попадай камінцем у горщок, а коли назову другого - попадай другий! Так усі по порядку». -

Яцько! - послышалась команда.

Яцько швырнул камень, который с шумом и свистом пролетел мимо горшков.

-

Федька! - снова раздался голос учителя.

Я нацелился, с силою бросил камень и сразу попал в свой горшок. Горшок развалился на две части и упал на землю с кола.

Одобрительный крик раздался среди школьников, сам Харитон Захарович воскликнул: «Молодець, Федька!» А его похвала покрыта была зычным голосом Мотри, наблюдавшей вместе с Захаровной церемонию расстрела горшков у дверей дома: «Оцей добре выстрылыв! А шкода горшка, добра була посудина!»

Предстояло разбить камнем и второй горшок. Снова началась очередь с Яцька. Яцько промахнулся. Не попал в горшок и я. Горшок висел на колу и после того, как все школьники бросили по камню. -

Молодець, горщок! - высказывала во всеуслышание свое мнение неугомонная Мотря. - Не хоче з кола падать до долу.

Настал второй расстрел горшка. Яцько опять промахнулся. Я сшиб своим камнем часть горшка, горшок висел на колу. Только Ле- урда опрокинул с кола и вторую часть расколовшегося горшка, «та й то, мабуть, невзначай, - говорили школяры, - бо він не уміє як слід кинути камінця».

Впоследствии Яцько не раз говорил мне: «Ой, Боже ж мій! Як хотілось мені хочь раз попасти у горщок, і батя сказали мені: «Ех ти, тюфтій!» Тепер я вчуся шпурлять камінці. Як ще раз трапиться кашу їсти беспремінно попаду». Я же шел от разбитых горшков довольный и польщенный своим успехом. Первый шаг в школе пришелся по сердцу бывшему командиру. Я долго и упорно учился бросать камешки вверх и по поверхности воды, подражая старшему брату, искусному в этом спорте, и в совершенстве владел обоими способами. Особенно преуспел я в бросании плоских камешков по воде. Когда я «перевозил бабу» такими камешками, приговаривая: «Бабо! Бабо! Перевези діда, а як не перевезеш, то й сама пропадеш!», то камешки, прыгая по поверхности воды, делали по семи и восьми рикошетов, что приводило казаков моего отряда просто в восторг. И вот теперь и в школе пригодились мои военные упражнения, казалось мне. Такие представления лезли мне в голову, и это льстило моему самолюбию.

Да и школа казалась не такою уж страшною. Думалось, что и в школе не без удовольствий. По крайней мере, когда учебная команда была направлена в школу, я шел туда бодро и уверенно.

Не могу не поделиться тут характерным случаем переживания детских влечений. Когда, приехав в Ниццу, я немедленно отправился на ее дугообразный пляж и уселся на гравете у самой воды, то, находясь как бы в забытьи от нахлынувших на меня впечатлений мощного морского простора, я стал совершенно машинально подбирать камешки и бросать их в море, чтобы они прыгали по поверхности воды, но это не удавалось мне, так как гравий состоял из кругляков и овальных камешков. Появилось своего рода неудовольствие. Я стал тщательно искать плоские камешки и, найдя подходящий, бросил его по поверхности воды. Камешек сделал два рикошета. «Ага!» - невольно вырвалось у меня восклицание. И я поймал себя на этом детском слове. На семьдесят девятом году своей жизни я машинально проделывал то, чем увлекался в детстве более семидесяти лет тому назад.

Школа Харитона Захаровича помещалась не в горнице, в которой жил сам он с Захаровной и детьми, а в другой половине дома, в той, где Мотря пекла перепички и варила молочную кашу. Это была довольно просторная комната, в которой зимой жили Мотря, пастух и сроковой работник, а также временно пребывали появлявшиеся на свет Божий телята, ягнята и поросята, а позже все виды домашней птицы - цыплята, утята, гусята, индюшата; в кухне же просушивалась в непогоду мокрая одежда, хомуты, сбруя и войлока и готовилась пища. Но летом здесь изредка приходилось возиться с печеньем хлеба и сложной стряпней; обычно же стряпню Мотря производила в сенях «на кабиці». Сообразно со всем этим менялось и назначение комнаты.

В переднем углу под образами или «божницею», под которой к трем большим гвоздям подвешены были пуки лоз, стоял большой кухонный стол. Вдоль стен от него, по обеим сторонам хаты, тянулись наглухо прибитые к стойкам лавки для сидения. Справа у входа перед окнами возвышалась огромная печь «з коміном». С одной стороны ее устроен был широкий «піл» из толстых досок, нечто среднее между обширной кроватью и великорусскими «полатями», откуда можно было взобраться на «теплу піч», впереди которой висела «жердка» - длинная жердь на веревках для навешивания одежды. С другой, противоположной стороны печи, к стене хаты были прикреплены деревянные палки для посуды, на которых красовались всевозможных видов и форм горшки, котелки, чауны, кувшины и корчаги. Под полками, у входа, на земляном полу, или «долівці» стояла внушительных размеров помойница, которую Мотря только с кем-нибудь вдвоем могла вынести из хаты. Наконец в углу, между печью и поперечной стеною, построены были в пирамиду ухваты, лопата, чаплия и знаменитая кочерга, которой бедовая Мотря, в случае крайней необходимости, учила приличию телят и поросят, а то и работника, пастуха и даже шаловливых школьников, чтобы не лезли туда, куда не следует.

Собственно храмом науки во всей этой обстановке служил большой и длинный стол, хорошо сколоченный из чисто выструганных досок, за которым, при некотором утеснении, могло поместиться до пятнадцати или семнадцати учеников. Это был предельный состав учебной команды. По несколько раз в день зимою и в ненастную погоду стол, как храм науки, превращался в харчевню.

Ранним утром, когда вся семья и рабочий персонал Харитона Захаровича были дома, Мотря кормила во храме всех всевозможной снедью. С раннего утра и до обеда стол превращался в храм науки и был центром, вблизи которого производились воспитательные воздействия каждому «по делам его». В полдень, когда школьники уходили на обед, за столом обедала вся семья Харитона Захаровича вместе с челядью, и обед был настолько обилен и сытен, что кто хотел, не только ел, но и объедался. После обеда на столе вновь велось ученье, или чаще всего ученики писали, а вечером стол в третий раз превращался в харчевню, когда Мотря кормила всех ужином. Вообще в теплые дни осенью, весной и в течение лета на столе процветала наука, раз ученики посещали школу.

В описываемое время май был на исходе, но часть школьников продолжала учиться до Петра и Павла, то есть до 29 июня. Я и Яцько не знали, будем ли мы учиться до этого только праздника, или же Харитон Захарович посадит нас за книги на все лето, так как с осени, в сентябре, решено было везти нас в духовное училище в Екатеринодар.

Покончив с церемонией расстрела горшков, учебная команда вошла наконец, в школу. Старший ученик Яким Кушнир, шестнадцатилетний парень, высокий и сутулый, с черными вихристыми волосами, смуглым лицом и крючковатым носом, приказал школьникам занять места за столом, причем меня и Яцька поместили с краю стола от входа. Почему Яким поступил так с нами, потому ли, что нам, как новичкам, на первых порах требовалось получать разъяснения непосредственно от учителя, или же в целях предоставления наших голов и ушей, как ближе других к учителю сидящих, под учительские щелчки и дранье за уши, мы с Яцьком не понимали этого да и не обратили внимания на ухищрения Якима. Но хитроумный Яким имел свои виды и не ошибся в расчетах, судя по дальнейшему. -

Коли у хату увійде дяденька, - так ученики величали Харитона Захаровича, - то ви встаньте, - наставлял нас, новичков, Яким, - и не сідайте, поки він не прикаже вам сісти.

Вошел дяденька. Яким почитал «Царю небесный». Мы все усердно крестились на иконы. Харитон Захарович сам не учился ни в какой школе, а выучился читать и писать самоучкою, служа у писаря рассыльным мальчиком, но он знал, что в духовных училищах перед началом учения ежедневно читают молитву «Царю небесный» и завел этот порядок и в своей школе. Некоторая торжественность, обставленная чтением молитвы, подействовала на меня угнетающе. Как бывший командир, я снова почувствовал себя в чужой среде, и мое сердце сильно застучало от предчувствия чего-то неизвестного и зловещего.

Харитон Захарович приказал сесть на место и «починать».

Мгновенно, точно бурный шквал налетел, началось нечто необычайное. Четыре старших ученика заголосили на разные лады, и я совершенно ошалел от гама и крика.

Между тем Харитон Захарович подошел к нам, новичкам, и, покашливая, велел раскрыть граматки и взять в руки указки. Указки делались обыкновенно из небольших перышек, с которых ощипывалась пушнина и оставался один стволик. Пальцами не позволялось водить по буквам, чтобы не запачкать книгу, а деревянною указкою можно было прорвать насквозь бумагу; мягкая же, из гусиного перышка указка, не портила книги. Мы с Яцьком быстро наделали, по указанию Якима, целый десяток прекрасных указок, так как предусмотрительный Яцько ухитрился еще до каши утащить у Мотри целое куриное крыло. Выбрав по самой большой указке, мы вооружились. -

Ну, - заговорил Харитон Захарович, - читайте разом за мною, та указуйте указками на «ази», що чорним напечатані. Оті, великі, - и он показал, какие именно. -

Аз! - громко провозгласил учитель. -

Аз! Аз! - запищали мы в один голос, тыча в жирно напечатанный «аз» указками. -

Буки! - методически продолжал учитель. -

Буки! Буки! - подхватывали мы. Потом дальше таким же порядком были возглашены: веди, глаголь, добро, е, живете, зело, земля, и, иже. На «иже» Харитон Захарович остановился и объявил нам, что это будет первый урок на целый день. Он «проказал» нам, как назывался в школе процесс заучивания со слов учителя школьной мудрости, еще раза два наш урок, и мы начали выкрикивать: «Аз!», «Буки!», «Веди!», «Глаголь!» и так далее.

Сначала я весь ушел в себя, смутно слушая какое-то галдение, в котором не улавливал отдельных звуков и находился вообще в угнетенном состоянии. Но, прокричав несколько раз подряд «аз, буки, веди» я стал понемножку осваиваться с окружающей обстановкой и прислушиваться к тому, что делали другие. В общем потоке разнообразных звуков мне показалась такая тарабарщина, что я хорошо сознавал только одно - необычайную трудность осилить грамотность - и чувствовал, точно дамоклов меч над моей головой, мерещившиеся мне наказания. И было от чего прийти в смущение и уныние.

В то время, как мы с Яцьком усердно выкрикивали: «аз, буки, веди» и прочее, причем, я от натуги крикнуть возможно громче, хрипел и кашлял, а Яцько невозможным образом кривил рот, чтобы не отстать от меня, в те же моменты Самсон Ольховский еще громче выкрикивал «по складам»: «буки-арцы-азра-бра! Веди-арцы-азра-дра! Глаголь- арцы-азра-гра! Добро-арцы-азра-дра!» И затем, вздохнув глубоко, чтобы захватить больше воздуха в грудную клетку, быстро отчеканивал: «бра-вра-гра-дра!», переходя от «складов» к «верхам». Старший брат Самсона высоким фальцетом читал также по верхам: «аз-ангел-архан- гел; буки-Бог-божество-Богородица». Петро Леурда заучивал наизусть псалом: «Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых», повторяя по несколько раз подряд отдельные слова: «блажен, блажен, блажен, муж, муж, муж. иже, иже, иже, иже. не иде, не иде, не иде. на совет, на совет. нечестивых, нечестивых, нечестивых.» А Яким Кушнир, покачиваясь то в ту, то в другую сторону важно твердил: «вскую шатася языци». В общем выходило нечто вроде столпотворения вавилонского и смешения языков. Казалось, что каждый спешил сообщить что-то другому и никто никого не слушал и не понимал. Однако читать «в слух» и громко было основным правилом учебы Харитона Захаровича, которому он неизменно следовал.

Да и как было понять этот гвалт новичку, попавшему первый раз в школу? Каждый должен был сосредоточить все усилия воли и внимания на собственном уроке, чтобы не слышать других, и каждый вместе с тем насильственно лез со своими выкриками в чужие уши, как в открытые настежь двери, не считаясь ни со всеми, ни с каждым в отдельности школьником. Естественно, что никто никого не разумел, слушая даже заученные раньше звуки и каждый проходил учебу механически, точно заведенная машина, повторяя одну и ту же арию бесчисленное число раз. Тогда я не понимал еще мудрой поговорки, что корень учения горек, а плод сладок, но весь был переполнен горечью этого корня.

Между тем, как мы учили на разные лады уроки, Харитон Захарович ходил по комнате, заложив за спину руки и покрякивая. Так продолжалось ученье около получаса, и мне и теперь кажется, что Харитон Захарович не обращал на нас никакого внимания, не следил за ученьем, а думал о чем-то другом. -

Глядіть же, без мене не шаліть тут! Учіть уроки! - приказал учитель и вышел из школы. Он стоял вообще за продолжительность заучивания урока, «щоб краще втягнуться в науку». -

Оце батя пішов до графина, - шепнул мне на ухо Яцько, подмигивая на уходящего из комнаты отца. - Тепер він буде ходить до графина до тих пор, поки не випьє його до дна, або маминька не перелье водку в глечик.

С уходом учителя из школы я почувствовал некоторое облегчение и задумался над тем, что я делал и чего никак не мог понять. Собственно я знал название всех букв церковно-славянского алфавита до «иже» и дальше: «како, люди, мыслете, наш, он, покой» и пр., заучивши эти названия шутя, но заданный мне урок бессмысленно учил, как заведенная машина и чем больше повторял то, что я и без школы знал, тем больший туман окутывал мою голову. Я никак не мог понять, что собственно от меня требовалось и в совершенстве играл роль попугая, выкрикивая в сущности пустые, как мыльные пузыри, для меня звуки: «аз, буки, веди» и т.д. Когда на первом уроке я сказал: «Дяденька, я це вже знаю», то он, дружески похлопав меня по плечу, сказал: «Нічого, учи ще, краще будеш знати. Будеш вкупі з Яцьком учиться, так треба!» Но это «так треба» не успокаивало меня, а только сбивало с толку, как непонятный фокус.

Оставшись без присмотра, учебная команда сразу же изменила способы изучения науки. Семен Ольховский, мальчик вообще несуразный, малый ростом и стремительный в движениях, повернулся спиною к столу и к книжке, и, точно сообщая кому-то в открытое окно важные вести, выкрикивал в кулак, как в трубу: «аз-ангел, архангел; буки, Бог, божество, Богородица!» Самсон же, более спокойный, чем его брат, и выше его ростом, став на лавку ногами и глядя сверху вниз на голову своего брата, старался с необычайною быстротою выкрикивать: «бра, вра, гра, дра!», причем, звуки часто переходили в сплошное: «р-ра, р-ра, р-ра» и заканчивалось как бы рычаньем «р-р- р-р»... Петро Леурда, добродушный мальчик-толстячок, повторял по несколько раз последний слог в слове: «блажен, жен, жен, жен.муж, уж, уж, уж. иже, же, же, же.» и при этом заливался самым веселым и беззаботным смехом.

Но особенно выделялись своими приемами обучения Яким Куш- нир и Яцько. Яким высунул язык изо рта и, тыча в него пальцем, как бы сам себе пояснял: «ось язиці! ось язиці!» Затем брал двумя пальцами свой высунутый изо рта язык и, дергая его из стороны в сторону, прибавлял во всеуслышание: «ось як шатаються язиці!» Яцьку очень понравился этот способ изучения грамоты, и он видоизменил его применительно к своему уроку. Взяв двумя пальцами правой руки за верхнюю губу и таким же способом двумя пальцами левой руки за губу нижнюю, Яцько попеременно передвигал губы в противоположные стороны, произнося в то же время: «аз, буки, веди». Получались до того смешные и нелепые звуки, что все другие школьники перестали на время шалить, заинтересовавшись новою методою изучения грамотности.

Один я сидел понурив голову и уныло посматривал на окружающих и на их шалости. Мне было не до того, Совершенно неожиданно я был угнетен тем, на что в начале урока не обратил внимания. В почетном углу под иконами красовались пучки тех самых розог, которые мы принесли с кладбища. Тут же вблизи стояла на окне чашка с крупной солью. На стенке рядом на двух вколоченных в нее гвоздях висели увесистая линейка и ременная тройчатка. Что означали все эти предметы для школьника, я понимал и, глядя на них, чувствовал, как ходили по моей спине мурашки.

Время шло. Учебная команда забавлялась уроками, как умела и все по-видимому, забыли про существование «дяденьки». Вдруг дверь отворилась и Харитон Захарович поймал на месте преступления расшалившуюся команду. Все сразу притихли. Старые школьники отодвинулись вглубь под образа, оставив на конце стола двух нас - меня и Яцька. Харитон Захарович стоял некоторое время молча и как будто что-то соображал. Раньше я ни разу не видел его таким. Старый дьячок уже не крякал и не откашливался, но сосредоточенно поглаживал бороду. После я узнал, что такое состояние учителя носило название у школьников «на последнем взводе». Ходячее, избитое выражение у казаков, означавшее, что Харитон Захарович изображал собою как бы заряженное ружье со взведенным курком. Стоило только слегка прикоснуться к собачке в ружейном замке, чтобы ружье произвело выстрел. Так было и в ту минуту. Выстрел не замедлил грянуть над нашими головами, и выстрел оглушительный. -

Так от як ви учите уроки! - начал Харитон Захарович заплетающимся языком, направляясь нетвердыми ногами к столу и, недолго думая, схватил Яцька за ухо, а меня за волосы, как ближайших у стола и, дергая обоих, стал качать нас из стороны в сторону, приговаривая: «учіться, учіться!»

Я и Яцько дружно завопили благим матом. Харитон Захарович, услышав по-видимому незнакомые ему еще голоса, оторопел и внимательно посмотрел на нас. -

Тьфу ты, нечиста сила! - плюнул он на пол. - Це ж Федька, а я думав - Яким! - и Харитон Захарович окинул тусклым взглядом всех школьников. - Помилився, - добавил он. -

Яким! - грозно прокричал учитель, - держи руку!

Яким протянул руку вверх ладонью. -

Петро! - продолжал учитель. - Бери лінейку и жарь його!

Петро снял линейку с гвоздя и начал бить ею по ладони Якима. -

Раз! - считал учитель после каждого четко раздававшегося шлепка, - два! три! чотире! - и после десяти ударов он сказал: - Довольно.

Петро опустил, по-видимому не без задней мысли линейку под стол, а Яким все еще стоял с протянутою рукою и крупные слезы катились по его щекам. -

Тепер, Якиме, бери ти лінейку! - приказал Харитон Захарович и стал искать глазами линейку. - Де лінейка?! - вспылил он. -

Ось вона! - быстро вынул из-под стола линейку Петро. -

А! - промычал учитель. - Ось?!... Яким! Одсчитай йому десять, та ще десять за те, щоб не ховав лінейки!

Произошла возмутительная сцена. Петро не выдержал даже первого десятка ударов и буквально зарыдал от боли. Я сам не замечал, как катились у меня слезы. -

Яким и Петро! Марш на сіль! - приказал Харитон Захарович, остановив наказание Петра на тринадцатом ударе. Но и стояние голыми коленями на резких кристаллах соли было не легче ударов линейки по руке.

Яким и Петро взяли чашку с солью, высыпали соль на лавку, подкачали холоши шаровар выше колен и стали голыми коленями на соль, молча, с искаженными от режущей боли лицами. -

Ой, - шепотом говорил мне Яцько, - тепер батя вже сам не свій, треба скоріше тікати. Проси його, щоб пустив нас на двір. -

Дяденька! - раздался в это время голос Семена, - дозвольте мені вийти на двір. -

Підожди, - оборвал его учитель, - одержиш, що требується, тоді і підеш на двір. Самсон! - обратился учитель к его брату, - бери Семена за уші, а ти, Семене, бери за уші Самсона.

Братья стали друг против друга, схватив один другого за уши и, молча стояли в таком положении несколько минут, ожидая приказания. Харитон Захарович ходил в это время по комнате и ерошил на голове волосы, но затем по-видимому вспомнил что-то и коротко спросил: «Уже?» -

Вже! - ответили братья. -

Ну, тепер скубіть один другого за уші, як слід, а то бить буду, - пригрозил учитель и придвинулся к ним ближе.

Братья принялись за дело и скоро оба заревели. Боясь дяденьки, возле них стоявшего, они усердно стали «скубти» один другого. -

А тебе, - обратился Харитон Захарович к Яцьку, - я сам накажу, - и начал таскать за уши. Яцько тоже поднял рев.

Прошло много лет с тех пор. Старый учитель около шестидесяти лет покоится в сырой земле. Много раз потом, после расправы с школярами, я видел этого, без всякого для меня сомнения, хорошего человека в ролях мирных и благородных, часто вспоминал я из его жизни случаи гуманного отношения к людям, неоднократно я был свидетелем, как здраво и справедливо оправдывал он или осуждал поступки людей хорошие и дурные, и каждый раз, когда я припоминаю прошлое, мне просто не верится, чтобы Харитон Захарович, этот справедливый, серьезный и сердечный человек, мог совершать в своей команде те жестокости, свидетелем которых я был в первый день пребывания моего в школе. Правда, он был тогда на «последнем взводе». Но и в трезвом виде, хотя и не так жестоко, как в пьяном, а все же драл за уши, ставил коленками на соль, стегал ременной тройчаткой. Драл розгами и совершенно серьезно считал это полезным для дела и для малосмыслящих детей. «Начало премудрости, - говорил он по этому поводу, - есть страх Божій», - разумея, очевидно, под страхом Божиим и страх наказания.

Такова сила недомыслия и ложных примитивных представлений о наказаниях. -

А тобі, Яцько, щоб ти вчився і не балувався, ось що! - и Харитон Захарович снова, во второй раз, схватил за уши Яцька и дергал его в разные стороны. Яцько, голосивший от боли, не выдержал и начал царапать отцу руки. Тогда последний, выпустив сына из рук, снова стал молча и сосредоточенно о чем-то думать. -

Семен и Самсон, - проговорил он, - шабаш!

Мальчики перестали драть друг-друга за уши. -

Яким и Петро! - раздался снова голос учителя. - Вставайте с соли!

Петро и Яким стали на ноги, спустив холоши с колен, а соль собрали снова в чашку и поставили ее на место. -

А ти! - обратился Харитон Захарович к Яцьку. - Син мій, единоутробний, - и я навчу тебе страху Божому, щоб ти знав, чи можна бить і кусать батька. - Затем он велел Якиму и Петру разложить Яцька прямо на столе и держать его за руки и за ноги, а Семену поручил драть его теми самыми розгами, которые были принесены с кладбища.

Произошла дикая сцена. Яцько кричал, кусался и всячески старался не даться в руки двум сильным школьникам. Но сила взяла свое. Послышался свист розог и дикое завывание Яцька.

Я стоял ни живой, ни мертвый и был совершенно уверен в том, что после Яцька Харитон Захарович примется за меня, так как и мне, как новичку, тоже требовалось внушить страх Божий.

Тут уже и я пустился на хитрости. «Дяденька! - обратился я к Харитону Захаровичу. - Дозвольте мені вийти на двір!»

Харитон Захарович посмотрел на меня и сказал сам себе: «Це Федька. Ну!» - и прибавил: «Іди, та тільки не надовго».

Я уже был у двери, и лишь только переступил порог, как стремглав понесся через площадь прямо домой.

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава VI В учебной команде:

  1. Глава 7. «Над всей Испанией безоблачное небо». Мятеж. 17–21 июля 1936 года
  2. Глава 8. Маневренная война, террор и начало иностранной интервенции (июль – сентябрь 1936 года)
  3. Глава 10. От Мадрида до Гвадалахары. Декабрь 1936 года – март 1937 года
  4. Глава 6. Технология развития медиакомпетентности и критического творческого мышления в процессе медиаобразования студентов: общие подходы*
  5. Глава 7. Интерактивное развитие медиакомпетентности в Web Quest и деловой интернет-игре* (написано при участии к.п. н., доцента, члена Ассоциации кинообразования и медиапедагогики России А.А.Новиковой)
  6. ГЛАВА 4. СОДЕРЖАНИЕ КОРРЕКЦИОННО-РАЗВИВАЮЩЕЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ШКОЛЬНОГО ПСИХОЛОГА
  7. Глава 4 ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПРЕСС-СЛУЖБ СПОРТИВНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ1
  8. Глава IV Горе командира
  9. Глава VI В учебной команде
  10. Глава VIII Семейный мир и воспоминания об отце
  11. Глава XX Отец Юрий
  12. Глава XXXII Комментарии автора к I-ому тому воспоминаний
  13. ГЛАВА 3 МЕТОДИЧЕСКИЕ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ УЧЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И КОРРЕКЦИИ ЕЕ НЕДОСТАТКОВ У МЛАДШИХ ШКОЛЬНИКОВ
  14. Глава 3. Когда совместная работа мешает творчеству Рождение нового группового мышления и сила работы в одиночку
  15. Глава 11 О сапожниках и полководцах Как воспитывать тихих детей в мире, который их не слышит
  16. ГЛАВА I ГОЛ 1917-й. Интервенция. Приморье. Приамурье. Забайкалье
  17. Глава 7 Коллапс социального доверия
  18. Глава 1 Вторая мировая война