<<
>>

VII. МОРАЛЬ И ПОЛИТИКА

Нам остается еще рассмотреть ту мысль, которую авторы "Вех" выдвинули сами как главную и основную и которая действительно проходит красной нитью через все отдельные статьи сборника.

Это много раз упоминавшийся контраст "духовной жизни" и "внешних форм общежития", с перекинутой между ними в виде мостика идеей "воспитания" как противоположной идее "политики".

Одного из друзей группы "Вех", участвовавшего с ними вместе в сборнике "Проблемы идеализма". П. И. Новгородцева эта самая идея вдохновила на целое исследование, весьма интересное и гармоничное, о "Кризисе современного правосознания". Но насколько различно, с какой правильностью исторической перспективы, в противоположность карикатурному ракурсу "Вех", развертывается этот контраст индивидуализма и общественности в изложении Новгородцева!

На первых страницах этой поучительной книги рассказывается о тех иллюзиях, которые питались "философами" XVIII века относительно "чудес республики" - всемогущества "внешних форм" для всеобщего нравственного обновления и осчастливливания человечества. Потом излагается долгая история затруднений и разочарований, вытекших из теории и практики народного суверенитета. На почве этих разочарований охарактеризовано развитие принципа личности, как противоположного принципу народной воли. Однако же, и история индивидуализма в государственной теории оказывается тоже историей "кризиса". "Оказалось, говорит автор, что в глубине этого понятия лежат ожидания и надежды, несоизмеримые с возможностями, открываемыми для личности государством... Индивидуализму пришлось сузить с этой стороны свои требования, ограничив свои политические притязания пределами достижимого и перенеся свои более глубокие стремления в область личпого совершенствования". Далее изображается, как в результате двойного кризиса и двойного разочарования правовое государство постаралось. расширить рамки своих задач, распространило их с формальной защиты интересов граждан на материальную, с равного для всех закона на равные для возможного большинства шансы в жизненной борьбе.

И только тогда уже, когда, несмотря на весь этот долгий путь государственной мысли и практики, сложная современная общественность все-таки не смогла удовлетвориться деятельностью правового государства, мыслители и политики Европы стали искать иного исхода. Они нашли его не в реакции против народного представительства, против конституции и парламентаризма, не в охлаждении к "политике", а в новом, дополнительном способе поддержки свободных учреждений. Исход был найден в идее распространения общественного воспитания, как средства "подкрепить недостаточность правовых начал воздействием нравственных факторов" и таким образом развить в умах идею солидарности, способную предохранить современное государство и общество от социальных потрясений. "Значит ли это, - спрашивает Новгородцев, - что последовало разочарование в учреждениях, в праве, в государстве?" "Нет, - отвечает он, - среди политических деятелей и писателей, отрешившихся от веры в волшебную силу учреждений, по-прежнему остается крепкой мысль, что учреждения растут вместе с людьми, а люди совершенствуются вместе с учреждениями. Но к этой мысли прибавилось новое сознание, что правовые учреждения сами по себе не в силах осуществить действительное преобразование общества и что они должны войти в сочетание с силами нравственными, чтобы достигнуть своей цели". С другой стороны, однако, тот же автор считает нужным прибавить, что и "ожидать, что общественное воспитание исторгнет из человеческой природы ее эгоистические чувства и своекорыстные стремления, совершит чудо перерождения человека, значило бы повторять старую иллюзию XVIII столетия".

Под каждым словом этих рассуждений и заключений я мог бы подписаться. Представьте теперь, что начало и конец описанного Новгородцевьм процесса, т. е. конец XVIII и начало XX столетия, скомканы вместе, что мысли об индивидуализме и "внешних формах" приведены к своему простейшему выражению, вырваны из того контекста государственной практики, в котором возникли, приурочены к одному моменту русской действительности, именно к революции, причем "иллюзии" XVIII века приписаны русским семидесятникам ("безгосударственни-кам"), а прозрение индивидуализма в его крайней форме - самим авторам "Вех".

Представьте себе все это, и вы получите понятие о той каше, которая получилась из простых и не очень новых понятий на страницах этого сборника *.

* Следующие две цитаты взяты из статьи Бердяева, дальнейшие две - из статьи Струве.

"Общественное мнение, столь властное в интеллигенции, категорически уверяло, что вся тяжесть жизни происходит от политических причин: рухнет полицейский режим, и тотчас, вместе с свободой, воцаряется и здоровье и бодрость" (89).

"Интеллигентский разброд после революции был психологической реакцией личности... гипноа общественности, под которым столько лет жила интеллигенция, исчез, и личность очутилась на свободе" (91).

"Сводя политику к внешнему устроению жизни - чем она с технической стороны на самом деле и является, - интеллигенция в то же время видела в политике альфу и омегу всего бытия своего и народного...; ограниченное средство превращалось во всеобъемлющую цель" (143).

"Положение политики в идейном кругозоре интеллигенции должно измениться... В основу политики ляжет идея не внешнего устроения общественной жизни, а - внутреннего совершенствования человека... Воспитание в религиоаноу смысле - верить не в устроение, а только в творчество, в положительную работу человека над самим собой, в борьбу его внутри себя во имя творческих задач" (142, 443).

Очевидно, лицом к лицу с подобными утверждениями было бы недостаточно возразить, что "воспитание" нисколько не исключает "политики", а служит той же цели - "совершенствованию людей вместе с учреждениями". Бесполезно было бы и повторять, что воспитание не только не заменяет "учреждений", а, напротив, предполагает их уже существующими и само становится возможным лишь как последующее дополнение к ним. Нам резко и в упор ставят аксиому: не "внешнее устроение", а "воспитание" - и даже до "устроения", вместо "устроения", как предпосылка возможности самого "устроения" (ср. выше с. 105). И мы должны принять бой на том месте, где нам его дают. Нам приходится защищать "политику" как автономную область человеческой деятельности против смешения ее с "областью личного совершенствования". Задача может показаться неблагодарной, но тем она важнее.

У нас вообще "политика" не в большой чести. "Политика" является синонимом всевозможного лукавства, подвохов, макиавеллизма, лицемерия, обмана и т. д. "Политика", в сущности, только что появилась впервые в русской жизни, и появилась при обстоятельствах крайне тяжелых и неблагоприятных. Но мы уже разочаровались в политике так, как не разочарованы в ней даже в странах классических избирательных трюков, в Англии и Соединенных Штатах. Я не буду спорить, если авторы "Вех" и в этом усмотрят одну из наших старых интеллигентских привычек, от которых нужно теперь отказаться.

Я не хочу, впрочем, противопоставлять своего личного мнения мнению авторов "Вех". Волею судеб я сам - "политик", и против моего свидетельства может быть представлен отвод как свидетельства лица заинтересованного. Пусть свидетельствуют другие. Я выбираю писателя, несомненно, симпатичного по мировоззрению авторам "Вех" и даже разделяющего многие из их предрассудков против "политики". Я разумею Паульсена *.

* См. его статьи: Politilc und Moral и Parteipolitik und Moral в сборнике Zur Ethik und Politik. Gesammelte Vortrage und Aufsatze, 11 Bd. (изд. Deutsche Bucherei).

Для Паульсена политика внутренняя, междупартийная (ибо кто говорит "политика", тот говорит "политические партии") есть, как и политика международная,- состояние войны: нечто потустороннее, к чему соображения личной морали неприложимы. Существующую "политику" и междупартийные отношения он рисует в самых мрачных красках. Партии, основанные на принципах, превращаются постепенно в союзы интересов. Принадлежность к партии занимает место личных достоинств. Партии стремятся уничтожить друг друга всеми средствами: влиянием при дворе, захватом власти в правительстве и парламенте, открытой борьбой на улицах. Даже в пределах конституционной борьбы партии ничем не пренебрегают, чтоб добиться победы. Партийное красноречие основывает свою силу убеждения не на истине, а на вероятности. При этом практикуется искусственный подбор фактов, их искусственная перспектива и освещение, бесцеремонное подсовывание противнику мотивов, которые способны представить его дело и его личные побуждения в дурном свете, запугивание ужасными последствиями его политики, приписывание его взглядам, как основной причине и источнику, - всех явлений, вызывающих безусловное общественное осуждение; прямое измышление фактов, никогда не имевших места в действительности, но способных уничтожить врага или поднять бодрость в союзнике: сюда относится и искусственное создание подходящих для использования фактов (провокация); наконец, изображение себя в роли защитника прав и справедливости, на которые дерзко нападает противник. Наша политическая жизнь еще очень нова, но, конечно, никто из читателей не затруднился бы подобрать иллюстрации ко всем перечисленным рубрикам Паульсена, взятым из свежей русской действительности. И что же: советует ли Паульсен бросить "политику" или подчинить "внешнее устроение" внутреннему совершенствованию?

"Об устранении партий и партийной борьбы немыслимо и думать, - отвечает на это Паульсен, - этого нельзя достигнуть даже и при самодержавии. Вместо партий явились бы только котерии, а вместо партийной борьбы - придворные интриги со всей их низостью и коварством". Что касается "духовно-нравственной" жизни, государство просто не может сделать ее "непосредственной задачей своей деятельности". "Религия, нравственность, философия, наука, искусство, поэзия - все это суть слишком внутренние и свободные вещи, чтобы можно было создавать их средствами государства, которые в конце концов сводятся к праву и принуждению". Государство в состоянии "создать лишь внешние условия их возможности". Таким образом, цели "политики" ограничены. Но в пределах этих целей "политика" автономна. Лучшая политика, по Аристотелю, не та, которая стремится к высшим идеалам - проектировать идеальные государства нетрудная задача, - а та, которая из наличных материалов умеет создать то, что нужно; та, в которой чутье действительности соединяется с стремлением к высшему. "Политика не есть дело чувства, симпатий или антипатий". "Где борьба, там не может быть откровенности и искренности, нельзя не пользоваться слабыми сторонами противника и открывать ему собственные слабые стороны". Даже и Христос в борьбе с фарисеями и первосвященниками не указывал на относительную законность их существования, а беспощадно выносил на свет их изнанку. Точно так же законно и стремление к победе и власти. В этом "душа партий"; и та партия, которая не борется, теряет значение и перестает существовать. Нельзя, конечно, ставить успех единственной целью борьбы, жертвуя принципами и внося в партию дух беспринципного оппортунизма, ведущий в конце концов к ее разложению. Но нельзя, с другой стороны, и бороться за голые принципы, забывая о практических последствиях, теряя всякую связь с действительностью и тем лишая партию жизнеспособности и надежды на победу. Найти правильную середину между этими двумя крайностями есть дело глазомера и такта - качеств, которые и создают "политика".

Таким образом, Паульсен не только не хочет уничтожать политику и подчинять ее "работе человека над самим собой". Он даже не хочет делать политику "ручной" и лишать ее свойственного ей в ее области оружия. "Было бы даже лучше для нашей общественности, если бы у нас было больше решительности и настойчивости в защите наших убеждений и идеалов, больше готовности к борьбе, борьбе суровой и требующей жертв за правое дело". Все, чего хочет Паульсен, - это несколько "гуманизиро-вать" партийную борьбу. Он требует честного убеждения в правоте своего дела и преданности ему: требует борьбы "честным оружием", а не ложью и клеветой, хотя это и не значит "играть с открытыми картами и считать себя обязанным поправлять ошибки противника". Он требует сохранения "нейтральной сферы вне борьбы", где можно было бы уважать противника как человека; не думать, что в противной партии нет людей, заслуживающих симпатии и уважения, и не смешивать границы партий с границами добра и зла; ставить целое выше партий не только на словах, но и на деле; прекращать партийные распри, когда стоишь лицом к лицу с врагами родины; признавать относительную справедливость позиции политического противника. Нельзя не присоединиться ко всем этим советам - морализировать "политику". Нужно только прибавить, что советы Паульсена меньше всего нужны для того крыла нашей юной "политики", которое теснее всего связано с прошлым русской интеллигенции. Если это крыло в чем-нибудь обвиняют в широкой публике, то как раз в том, что "гуманизирование" политики делает его слишком "ручным" и слишком препятствует тому, что на нашем политическом жаргоне получило название "ярких выступлений". Нашим "гуманным" политикам посторонние зрители борьбы все чаще кричат в политическом азарте: будьте, как другие, не стесняйтесь!

После всех своих оговорок и поправок Паульсен безусловно признает то важное значение политики и политических партий, которое нам мешают признать только некоторые наши интеллигентские привычки. "Как ни серьезны указанные дурные стороны, - говорит он, - но беспристрастное социально-психологическое и фило-софско-историческое наблюдение не может уйти от вывода, что партии есть не только неизбежное, но и необходимое явление общественной жизни... Партии возникают везде, где неорганизованная масса должна практически объединиться и стать способной действовать и решать. Это происходит с психологической и телеологической необходимостью... Только образование партий делает из хаотической толпы расчлененное, могущее входить в переговоры и принимать решения целое".

Другими словами, политическая партия есть тот выход из интеллигентской "кружковщины", который становится необходим при первом же серьезном приступе к организации массы во имя тех или других интеллигентских идеалов. Кружковое "сектантство" находит себе, наконец, в "политике" лучшее применение сил, чем внутренние распри, литературная полемика и... эмигрантский патриотизм. Я не сомневаюсь, что при первой же возможности перейти в "светлый и просторный дом из тесного и душного помещения" вся интеллигентская психология должна радикально перестроиться. И если она недостаточно быстро изменилась, когда на несколько исторических мгновений вековые затворы были сняты, то, право, в этом виновата не столько даже .инстинктивная потребность выпрямиться после долгого сидения в тесноте, не яркий свет, сразу ослепивший глаза, а именно сама краткость мгновения и неуверенность в прочности обладания тем "просторным помещением", в котором могло бы развиться новое "хозяйское" чувство ответственности за содержание этого помещения. "По мере того, как приобретения становятся ценнее и приближается момент практического осуществления партийных идеалов, становятся очевиднее и трудности и сложность великой задачи. И риторика крови и ненависти, унаследованная от политических революций, все решительнее отбрасывается в сторону. Германская социал-демократия, изумившая мир своим титаническим ростом, представляет самый блестящий пример политической сдержанности и самообладания". Так говорил в 1890 г. Степняк, в той же статье, которую я цитировал выше (с. 142).

Я хорошо знаю, что именно "ценность" приобретений и подверглась сомнению - и по причинам совершенно основательным. Однако в них была одна сторона, которую невозможно отрицать и которая составляет необходимое условие всякой "политики". Я говорю именно о возможности организации широких общественных кругов и народной массы при помощи политических партий.

Было бы чересчур пристрастно и дико утверждать, что единственным результатом первого контакта интеллигентской мысли с народной явилось хулиганское насилие и экспроприаторство. Не менее авторов "Вех" мне пришлось полемизировать против левых интеллигентских течений в "политике" за эти революционные годы *. Ту огромную массу вреда, которую они принесли делу русского освобождения своим рецидивом утопизма и даже "педократии", я нисколько преуменьшать не желаю.

* См. эту полемику в моих сб.: "Год борьбы". СПб., 1907, с. 170, 222, 251-59, 334-351, 262-67, 392-400, 446-481, Вторая Дума, СПб., 1908, с, 80, 135-163, 268-71.

Я готов даже самым настойчивым образом приглашать эту часть интеллигенции "покаяться" - не в морально-религиозном смысле, разумеется, а в смысле признания своих ошибок, лучшей оценки своей силы, более правильного понимания момента и, вообще, готовности воспользоваться уроками собственных неудач. Но надо же быть справедливым и признать, что и в этом мире, сохранившем привычки и приемы только что покинутой конспирации, все-таки был не один "утопизм", "педократия" и угодничество инстинктам массы. В нем была налицо и быстрая эволюция в направлении серьезной политической ответственности. И эволюция эта обещала привести к поразительным результатам по мере увеличения "ценности" общих приобретений, в частности же, по мере расширения политической организации. Этот путь вел бы, быть может, через ряд новых уроков и опытов, неизбежных при первых шагах политического самообучения. Но ведь и "успокоение" - на протест ли против "политики", на "воспитании" или чем-либо ином - не избавляет нас от опытов самообучения в будущем. "Воспитание" очень хорошо, конечно, когда для него имеется время и подходящие условия. В противном случае требование предварительного воспитания массы звучит насмешкой, очень дешевой и слишком близко напоминающей тех крепостников, которые требовали, чтобы "души рабов" были непременно раньше освобождены, чем их "тела". "На небесах господствует мир, - говорит все тот же Паульсен, - но на земле царит война, и обоптись без нее невозможно". Можно только изменить ее форму, и это может сделать исключительно "политика" и "политическая организация".

Вот почему образование политических партий и первые опыты самообучения в политической борьбе я склонен считать самым крупным и в высшей степени ценным положительным приобретением только что пройденной нами стадии русского политического развития. И всему, что может усилить равнодушие нашего общества к этому способу "внешнего устроения", я считаю необходимым противодействовать самым энергичным образом. Я напомню только, что даже первый и несовершенный опыт русской политической организации дал такие результаты, которых не могли бы дать десятки лет литературных интеллигентских споров. Перед нами точно поднялась завеса, скрывавшая от нас мир русской действительности. Явления, о существовании которых мы только гадали, предстали перед нами в полном свете дня ке только в своих качественных различиях, но и в своих количественных отношениях и пропорциях. С великого "сфинкса", народа, перед которым в недоумении и с пытливым, мучительным сомнением останавливались люди всех направлений, с этого сфинкса спала, наконец, маска. Мы знаем теперь, кто защищает этот старый строй, у которого предполагались миллионы защитников. Мы знаем, кто они, сколько их и какими средствами они борются. Конечно, вместе с приятными неожиданностями многих из нас постигли печальные разочарования. Одно из главных оказалось в том, что "крайний правый фланг" * нашей интеллигенции оказался на крайнем левом фланге практической политики. Но мы переживаем теперь, как уже сказано, первые моменты политического самообучения. А при этом разочарования иногда не менее важны, чем приятные неожиданности.

* См. Иванов-Разумник, II, 507.

Пусть все это так, скажут нам некоторые из разочарованных. Пусть "политика", как она может вестись сейчас, нужна, необходима. Но пусть ее ведут другие. Политика ведь "портит характер", говорит пословица. "Кто отдается политике, - говорит тот же Паульсен, - тому трудно сохранить себя от притупления чувства истины и справедливости. Людей с высшими стремлениями и тоньше чувствующих партийная жизнь отталкивает, и они вообще отстраняются от общественной жизни".

Я очень хорошо понимаю, что глубокий мыслитель, тонкий художник, увлекающийся поэт, кабинетный ученый могут не обладать качествами, необходимыми для политического деятеля, так же как и политический деятель может не годиться в философы, художники, поэты и ученые. "Политика" есть специальная область, как всякая другая. Она требует особых вкусов, склонностей, способностей, привычек и знаний. Может быть, одна из ходячих ошибок заключается скорее во мнении, что политикой может заниматься всякий. Но с другой стороны, нельзя не возражать самым решительным образом против того, тоже, к сожалению, довольно популярного мнения, что заниматься политикой - значит обладать качествами, заслуживающими порицания с общечеловеческой точки зрения. Политика представляется ремеслом вроде конокрадства, карманничества или, по меньшей мере, службы по интендантскому ведомству. Следы этого популярного предрассудка можно заметить и у Паульсена, несмотря на все его усилия оправдать занятия политикой. Я думаю, что при правильном понимании дела тут нечего "оправдывать".

Источник недоразумения, помимо, конечно, житейских злоупотреблений политикой, вытекающих из среды и из обстановки, а не из существа дела - злоупотреблений, возможных при всякой профессии, заключается в недостаточном понимании особого, специального характера тех явлений, которые входят в область политики. Только научное иаучение этих явлений, которое, правда, только теперь начинается, способно начисто устранить это недоразумение и в то же время дать прочный теоретический базис искусству политики.

По несчастью, кружок писателей, объединившихся в сборнике "Вехи", подчерпнул свою философскую и научную подготовку исключительно из германских источников. Этой только особенностью я объясняю себе, почему между государственно-правовой и индивидуалистически-психологической точкой зрения эти писатели не склонны признавать никакой средней. Это, собственно, и ставит их в особенное затруднение, когда им приходится выбирать между "внешними формами" и "внутренним совершенствованием". Это же лишает их возможности справиться с примиряющей, промежуточной идеей социального воспитания в духе "солидарности". Между тем высшая точка зрения над государственно-правовой и психологической существует. Такой высшей точкой, снимающей противоречия, односторонности и ограниченности обеих предыдущих, является, уже при теперешнем состоянии науки, точка зрения социологическая. И как раз эта точка зрения особенно слабо представлена в германской литературе. Германские специалисты до последнего времени работали в установившихся отраслях знания, освещенных традиционной- классификацией, и предоставляли разработку "социологии" молодежи и неудачникам, приват-доцентам и публицистам, третируя ее соответственно. Теперь и в Германии этот взгляд уже отходит в область преданий. Но чтобы вполне усвоить себе то огромное значение, которое социология должна иметь для будущего науки, нужно было бы обратиться к французской, английской и американской литературе. И вот эта-то литература писателям направления "Вех", к сожалению, известна даже менее, чем русской читающей публике (если судить по существующим русским переводам сочинений по социологии). Я, конечно, понимаю, что есть и внутренняя причина этого игнорирования. Общее направление социологического изучения не соответствует религиозно-моралистическому миросозерцанию-, которое наши "идеалисты" хотели бы привить русской публике. Но "наука", в том числе и "социология", в настоящее время достаточно отмежевались от "миросозерцания", чтобы примирить с собой даже и последователей наших моралистов.

В статье М. М. Ковалевского, помещенной в настоящем сборнике, читатель найдет наглядный образец того, что я разумею под социологическим трактованием вопросов из области политики. Уважаемый мой товарищ как раз разработал то основное понятие "солидарности", в котором разрешается противоречие индивидуального и государственного *. Я мог бы указать еще на новейшие работы другого русского социолога, де-Роберттг, тоже обосновывающего социальные санкции методом социологического синтеза, чуждого авторам "Вех" **. Но я ограничусь здесь одной попыткой, имеющей ближайшее отношение к затронутому мной вопросу о научном обосновании "политики". Автор этой попытки, английский "интеллигент", фабианец Graham Wallace, задался целью изучить связь политики с человеческой психологией ***.

* Понятие "солидарности" обсуждается и Новгородцевьш в его "Кризисе правосознания", с. 374-386. Автвр делает при этом сторожные попытки отделить это понятие о" его социологического обоснования. На примере этой невольной борьбы против социологического течения можно проследить, как эта существено важная точка зрения трудно мирится с мировоззрением "идеализма" разных оттенков.

** См. его последние работы: Nouveau programme de sociologie (русский перевод: "Новая постановка основных вопросов социологии", М., 1909) и Sociologie de Г Action, 1908, Paris, Alcan.

*** Human Nature in Politics, London, Constable, 1908.

Полученный, им результат стоит в решительном противоречии с индивидуалистическим и рационалистическим взглядом на политику. Психология политических эмоций прежде всего не есть психология индивидуальная, а массовая. Сознательный рассудочный расчет, согласование средств и целей в очень малой степени являются мотивами коллективного политического поведения. В основе этого поведения лежат эмоциональные импульсы. Подробное изучение этих импульсов позволяет установить известную классификацию их и определить степень и характер их влияния на политические поступки. Эмпирическое искусство политики и состоит в умении пользоваться подсознательными и нерациональными мотивами. Способ рационального воздействия политике недоступен как вследствие невозможности индивидуальной пропаганды и необходимости массовой, так и вследствие сложности политических проблем и недоступности их деталей для массы. В результате политика является искусством упрощения сложного и символизации отвлеченного. Политической символике, особенно партийной и избирательной, Graham Wallace уделяет особенное внимание. В этом процессе символизации самая личность активного политика становится своего рода символом, знаменем, смысл и содержание которого усваиваются массой более или менее широко и успешно лишь при условии его общепонятности, его соответствия тем или другим эмоциональным мотивам, а также его постоянства и независимости от индивидуальных колебаний и оттенков. Тот же смысл - почвы для общего сговора - имеют отчеканенные партийные формулы и программы, знамена, клички и лозунги.

Прежде чем политики-теоретики обратили внимание на все эти неизбежные условия успешности политического действия, ими давно уже пользовались политики-практики. Но из основного положения, формулированного уже Макиавелли, - принимать людей не такими, какими мы желали бы их видеть, а такими, какими они являются в действительности, практическая политика слишком часто делала цинический вывод, что в политике необходимо обманывать людей для собственных целей, обращаясь к их страстям, а не к разуму, и сознательно возбуждая в них нужные для политика иллюзии и эмоции. Такая практика, естественно, наиболее применялась в странах, где наличность широкого демократического представительства вынуждала политиков считаться с психологией обширных, но мало подготовленных общественных кругов. Вот почему именно среди интеллигенции передовых демократий особенно распространено то чувство глубокого разочарования, с которым выступают перед нами авторы "Вех" на заре русской политической жизни. История Вордсворта, догадавшегося в 1798 г., что отвлеченный "человек", которого он любил в 1792 г., в разгар французской революции, есть лишь "создание его мозга." и не имеет ничего общего с "индивидуальным человеком, которого мы видим своими глазами", - эта история повторялась и повторяется со многими тысячами людей, неспособных облечь свою душевную драму в яркую одежду поэзии. Но не все же наблюдатели с потерей собственной иллюзии о собирательном "человеке" теряют вкус и интерес к политической деятельности среди конкретных людей, к реальной оценке действительных политических сил и к содействию политическому прогрессу. Как же поступать тем, кого не останавливает брезгливость эстета, мнительность ученого, неотмирность философа, требовательность моралиста; кто все-таки хочет помочь своей стране в ее действительных бедствиях и нуждах?

"Уйти в себя", "очиститься", "покаяться", "опроститься" - достаточно мысленно представить себе все эти советы в устах европейского интеллигента, чтобы почувствовать всю их абсурдность и никчемность. Идея "воспитания", конечно, приходит и ему в голову. Но как она отлична от идеи, внушаемой новому поколению нашими проповедниками, моралистами и боговидпами! Нужно научиться правильно наблюдать и делать выводы самому; нужно тому же самому научить и всякого рядового гражданина. Вот к чему сводятся советы научно-образованного, стоящего на высоте цивилизации своего века европейца-интеллигента. Методы усвоения, методы передачи, методы проверки излагаемого: таково содержание политического воспитания, необходимого для общества, живущего сознательной жизнью. "Качественные", глазомерные решения должны замениться "количественными". Полусознательная, иррациональная внушаемость и возбудимость должна уступить место систематическому самонаблюдению и критическому анализу мотивов собственного поведения. А для этого прежде всего борьба против эмоционального, "религиозного типа" психики и насаждение прочных "научных привычек" должны стать главными задачами гражданского воспитания передовых демократий. Политические суждения должны быть составляемы по тому образцу, по которому составляются решения присяжных. Тогда сама собой прекратится и "бесцеремонная эксплуатация подсознательной стороны человеческой натуры". Эта эксплуатация достигает своей кульминационной точки не в образованном обществе, а в темной среде патриархального государства, население которого живет традиционными эмоциями примитивного характера. Самую бесцеремонную из всех "политик" можно найти в "демагогическом абсолютизме", "возбуждающем расовую, религиозную или социальную рознь, или позыв к внешней войне, с еще меньшим сознанием ответственности, чем делает это собственник самой желтой газеты в демократическом государстве" *.

* Graham Wallace, 204. Предыдущее изложение передает аргументацию этого автора, конечно, в самых общих выражениях, независимых от хода мысли самого автора.

<< | >>
Источник: Аверьянов Л.Я.. Хрестоматия (Тексты по истории России).. 2000

Еще по теме VII. МОРАЛЬ И ПОЛИТИКА:

  1. Глава IX Права человека, политика, мораль
  2. Мораль и политика
  3. Политика между профессионализмом и моралью
  4. §3.5. «Мораль бронзы» и «мораль стали»: загадки осевой революции
  5. Глава IXТЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ НЕ МОГУТ СЛУЖИТЬ ОСНОВОЙ МОРАЛИ; ПАРАЛЛЕЛЬ МЕЖДУ ТЕОЛОГИЧЕСКОЙ МОРАЛЬЮ И МОРАЛЬЮ ЕСТЕСТВЕННОЙ; ТЕОЛОГИЯ ГИБЕЛЬНА ДЛЯ ПРОГРЕССА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МЫСЛИ
  6. § 30. Мораль рефлеисіи и мораль чувства.
  7. Глава VII ДИНАСТИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ
  8. Глава VIIIО ВЫГОДАХ, ПРОИСТЕКАЮЩИХ ДЛЯ ЛЮДЕЙИЗ ИХ ПОНЯТИЙ О БОЖЕСТВЕ,ИЛИ О ВЛИЯНИИ ЭТИХ ПОНЯТИЙ НА МОРАЛЬ,ПОЛИТИКУ, НАУКУ, СЧАСТЬЕ НАРОДОВII ОТДЕЛЬНЫХ ЛИЦ
  9. Глава V МИССИИ СРЕДНЕВИЗАНТИЙСКОГО ВРЕМЕНИ (VII—VII! вв.)
  10. 10.8. Половая мораль
  11. ПОЛОВАЯ МОРАЛЬ
  12. 10. Любовь и мораль