<<
>>

ВОПРОС РАСШИРЕНИЯ НАТО

Даже в последнем варианте военной доктрины России, принятом в 2010 г., расширение НАТО значится в качестве угрозы безопасности страны 26. Каковы причины столь негативного отношения к Альянсу через двадцать лет после окончания «холодной войны», когда даже президент Медведев называет утверждения о его «агрессивности» мифом? 27 История отношения России к Организации Североатлантического договора — это перечень иллюзий и заблуждений.

В глазах многих россиян НАТО — синоним американского присутствия в Европе, а точнее, возглавляемой США системы союзов и силовой инфраструктуры. Примечательно — с учетом истории XX столетия, — что страха перед Германией или обиды на нее в России нет. Михаил Горбачев в свое время дал согласие на воссоединение Германии. В этом он солидаризировался с президентом США Джорджем Бушем-старшим, но пошел наперекор инстинктивным ощущениям всех крупных европейских держав — Британии, Франции и Италии 28. В 1994 г., когда последний российский солдат покинул территорию бывшей ГДР, процесс примирения между двумя странами был фактически завершен 29. Сейчас мы видим то, что еще двадцать лет назад казалось немыслимым: на полях сражений Великой Отечественной войны появились немецкие военные кладбища.

Две другие крупные европейские державы, входящие в НАТО, Великобритания и Франция, были союзниками России в обеих мировых войнах. Франция в особенности считается в России традиционным другом и союзником. Вторжение Наполеона в 1812 г. и пожар Москвы — уже древняя история, и это не вызывает враждебности. Выход Франции из военной организации НАТО при Шарле де Голле, его концепция «Европы от Атлантики до Урала» и страстная речь генерала, произнесенная с балкона Моссовета в 1966 г., убедили Кремль и российский народ, что Франция им не враг. С тех пор и вплоть до окончания «холодной войны» у Москвы существовало особое отношение к Парижу.

К Великобритании в России традиционно относятся неоднозначно, хотя крупных военных конфликтов с ней не было. За Лондоном числятся лишь отдельные нападения на окраины Российской

империи — крупнейшим из них стало его участие в Крымской кампании 1853—1854 гг., когда несколько европейских держав объявили войну России. Британия была не столько прямым врагом, сколько политическим конкурентом, особенно в ходе «Большой игры» в Центральной Азии и на Кавказе, или близким союзником главного потенциального противника России — Соединенных Штатов — в годы «холодной войны». Другие крупные страны НАТО либо никогда не рассматривались в России как противники, как это было с Италией и Испанией, либо резко улучшили отношения с ней в постсоветский период, как Турция.

Почему же тогда в России столь негативно относятся к расширению НАТО? Отправной точкой следует считать окончание «холодной войны». Большинство россиян считают, что прекращение сорокалетней конфронтации стало возможно прежде всего благодаря горбачевской политике примирения и компромисса с Западом. Люди демократических убеждений добавляют, что «холодная война» по-настоящему завершилась, когда Россия отвергла коммунистический строй. Некоторые дополнительно указывают на распад советской империи и демонтаж самого СССР при преобладающей роли российских элит. Так или иначе, большинство россиян убеждены, что окончание «холодной войны» было их выбором и заслугой. Конечно, для этого необходимы были партнеры — Рейган, Буш, Маргарет Тэтчер, Гельмут Коль, Франсуа Миттеран и др., а потому прекращение конфликта следует считать общей победой россиян, европейцев и американцев.

Исходя из этого, было бы логично ожидать быстрой интеграции России в систему западных институтов. В первом послании Ельцина руководству НАТО в декабре 1991 г. говорилось, что Россия ставит вопрос о вступлении в Альянс в недалеком будущем. Однако Кремль ждал неприятный сюрприз: немедленного ответа Брюсселя не последовало. Вместо этого России вместе со всеми постсоветскими республиками и бывшими странами Варшавского договора было предложено войти в Совет североатлантического сотрудничества.

Москва была явно разочарована. В конце концов через две недели в штаб-квартиру НАТО было отправлено другое письмо с разъяснением, что в текст первого послания вкралась опечатка, и читать его следует с точностью до наоборот: Россия не ставит вопрос о вступлении в НАТО в обозримом будущем.

Многие на Западе считали, что новая Россия по-прежнему слишком велика, а значит, трудноуправляема, что там царит хаос, что она явно не готова к членству в НАТО, но при этом чересчур амбициоз

на. Совет североатлантического сотрудничества — консультативный орган, главной задачей которого было обеспечить выполнение постсоветскими государствами обязательств СССР в области контроля над вооружениями, — был совсем не тем «общеевропейским домом», о котором мечтал Горбачев. Что же касается призыва Буша-старшего к созданию «единой и свободной Европы», то у Ельцина и его министра иностранных дел Козырева возникли сомнения: включает ли она Россию? Весной 1992 г. в Вашингтоне Буш категорически отверг предложение Ельцина о российско-американском альянсе, ссылаясь на его неуместность в условиях новой эпохи мира во всем мире. Надежды России, что Запад раскроет ей объятия, были быстро развеяны. И в «провокационной» стокгольмской речи в 1992 г. Козырев предупреждал Запад о том, что может произойти, если он не пожелает интегрировать Россию в свои ряды.

Когда в 1994 г. Соединенные Штаты анонсировали программу «Партнерство во имя мира» в качестве схемы сотрудничества в сфере безопасности между НАТО и бывшими странами Варшавского договора, а также постсоветскими государствами включая Россию, Москва приняла предложение Вашингтона. Какое-то время она надеялась, что эта программа станет альтернативой расширению НАТО и потому отнеслась к ней позитивно. Вскоре, однако, Россию постигло жестокое разочарование: администрация Клинтона в ответ на просьбы Польши, Венгрии, Чехии и Словакии о приеме в НАТО и давление групповых интересов в Вашингтоне начала перестройку «Партнерства во имя мира» в инструмент подготовки к вступлению в Альянс для некоторых участников программы.

Поначалу Ельцин был склонен отнестись к расширению НАТО толерантно, о чем он дал понять президенту Польши Леху Валенсе в ходе визита в Варшаву в сентябре 1993 г. Однако практически весь российский истеблишмент, связанный с обороной и безопасностью, придерживался диаметрально противоположной точки зрения. В отсутствие какого-либо альянса России с Западом единственным ощутимым положительным результатом внешнеполитического курса Горбачева стало появление между Россией и НАТО обширной буферной зоны. Теперь ее существование оказалось под угрозой 30. Ельцин, вынужденный опираться на военных в противостоянии с оппонентами из Верховного Совета — коммунистами и националистами, вынужден был отступить.

Российские демократы, потрясенные психологическим реваншем коммунистов и националистов на парламентских выборах 1993 г., вос

приняли эти шаги Запада как вотум недоверия демократии в России, т. е. им самим. Теперь они начали предостерегать: расширение НАТО, не включающее Россию (а она, по их мнению, должна была первой из стран бывшего Восточного блока вступить в Альянс), вновь создаст в стране представление о НАТО как о враждебной структуре. Бывшие участники переговоров о воссоединении Германии утверждали, что в их стенограммах зафиксировано обещание западных партнеров не расширять зону ответственности НАТО за те пределы, которые она имела в 1989 г. Таким образом, Запад теперь нарушал свое слово.

Из происходящего был сделан вывод, убийственный для репутации НАТО в глазах Москвы. Блок не только не самораспустился после крушения коммунистической системы, продолжая функционировать в качестве военного союза, но и начал принимать в свои ряды страны, граничащие с Россией. В зоне ответственности НАТО других потенциальных противников, кроме России, у него не было. Теперь россияне осознали: по мнению Запада, Советский Союз проиграл «холодную войну», и Российская Федерация — его правопреемник — должна смириться с последствиями этого поражения.

Центральная Европа, «поле боя» этой многолетней конфронтации, теперь попадала под контроль победоносного Запада как военный трофей и потенциальное «предполье» на случай будущего возрождения российской мощи.

Сама Россия находилась в лучшем случае на «испытательном сроке» и по-прежнему воспринималась с немалой долей подозрительности. В результате в рядах ее политической элиты впервые возник почти полный консенсус: расширение НАТО противоречит национальным интересам страны. У этого консенсуса была по сути националистическая основа. Нарождающаяся российская демократия, обманутая в лучших ожиданиях, уступила пальму первенства «державности».

Москва организовала шумную, но с самого начала безнадежную кампанию, призванную остановить расширение Альянса. Ее воздействие на Запад было минимальным. Более того, если у этой кампании и был какой-то результат, то исключительно контрпродуктивный. Сторонники расширения получили возможность преподнести возражения России как доказательство сохраняющихся у нее имперских амбиций и нежелания позволить бывшим сателлитам свободно выбирать стратегических партнеров. Страны Центральной Европы, сумевшие благодаря горбачевской политике покончить с коммунизмом «бархатными» методами, а затем демонстрировавшие солидарность с Ельциным в борьбе «за вашу и нашу свободу», уверились в том, что

в главном Россия не изменилась. Ельцин — лишь очередной «царь», а путь в НАТО — единственно верный.

В самой России политические последствия были еще более негативными. Многие политики и чиновники начали воспринимать «Партнерство во имя мира» как уловку, призванную обеспечить ускоренное присоединение некоторых участников этой программы к НАТО, а другие государства, в том числе Россию, удерживать в рамках бессмысленной структуры, в школе, где им никогда не получить аттестат зрелости. В 1994—1997 гг. идея интеграции с Западом была во многом дискредитирована, и на арену вернулось евразийство, пусть и в новой форме. Книга Николая Данилевского «Россия и Европа», написанная после горького поражения в Крымской войне, была переиздана в 1995 г. и сразу стала бестселлером. Геополитику в традиционном варианте Realpolitik поднимали на щит как высшую форму искусства государственного деятеля.

«Звездой салонов» стал Александр Дугин — в прошлом никому не известный публицист-обскурант. В заголовках газетных статей сплошь и рядом встречались формулировки вроде «Натовские войска у ворот Петербурга и Смоленска» или «Новое 22 июня уже не за горами». В январе 1996 г. Козырев, ставший символом прежнего политического курса, был снят с поста министра иностранных дел.

В конечном счете новый глава российского МИДа Евгений Примаков и генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана договорились о формате расширения НАТО, который, по мнению руководства Альянса, должен был успокоить Москву. В мае 1997 г. Ельцин прибыл в Париж, чтобы подписать Основополагающий акт о взаимных отношениях между Россией и НАТО. Но это были напрасные хлопоты. В России Акт был воспринят в основном негативно. Традиционалисты сочли, что таким образом российское руководство пытается сохранить лицо, затушевать свою безоговорочную капитуляцию. Некоторые национал-либералы полагали, что целесообразнее было бы отказаться признать расширение НАТО. Лишь очень немногие надеялись, что «денверский прорыв» — согласие Билла Клинтона на присоединение России к «большой семерке» в качестве полноправного участника — может затмить «мадридское унижение» (на саммите в этом городе трем странам Центральной Европы было официально предложено вступить в Альянс).

Впрочем, все это по-прежнему волновало в основном элиту. Широкая общественность оставалась равнодушной к абстрактным геополитическим конструктам. Но если войны в Хорватии и Боснии не

оказали сильного воздействия на российское общество, то применение НАТО военной силы против Югославии в марте-июне 1999 г. по- настоящему шокировало большинство россиян. НАТО — к тому времени его оборонительный характер в годы «холодной войны» был лишь недавно признан Москвой — вдруг превратилось в наступательный альянс. Его участники проигнорировали протесты Москвы и осуждение этой войны как пустые фразы: они начали бомбардировки Югославии без санкции Совета Безопасности ООН, где Россия могла бы наложить вето на резолюцию о применении силы. Москва была бессильна что-либо сделать.

В то время в России пользовался популярностью такой тезис: разница между Российской Федерацией и Сербией состоит в том, что у первой есть ядерное оружие, и потому она может не опасаться натовской агрессии, в противном случае ее постигла бы та же судьба. Тогда западная общественность в целом сочувствовала не только косовским албанцам, но и чеченцам. Российский премьер Примаков, направлявшийся в Вашингтон, узнав о начале бомбардировок Югославии, приказал развернуть самолет над Атлантикой. Этот шаг, тут же получивший название «петля Примакова», стал символом драматической смены курса не только в воздухе, но и в политике.

Косовский конфликт высветил новую геополитическую картину в Европе. Почти одновременно Польша, Венгрия и Чехия 31 вступили в НАТО. Когда Генеральный штаб в Москве, отдавший приказ российскому миротворческому контингенту в Боснии передислоцироваться в Косово, решил направить ему подкрепления по воздуху, Украина, Румыния и Болгария отказались предоставить для этого воздушный коридор. Небольшой российский отряд, занявший аэродром в Приштине (что было чревато риском вооруженного столкновения с натовскими войсками), оказался в полной изоляции. Более того, водой и продовольствием его какое-то время снабжал британский контингент. Российские миротворческие силы вопреки желанию Москвы не получили собственного сектора в Косово.

Четыре года спустя российские миротворческие контингенты были полностью выведены и из Косово, и из Боснии. С тех пор Москва рассматривает Балканы как сферу влияния Запада — НАТО и ЕС. Через десять лет после падения Берлинской стены пределы влияния Москвы в Европе физически сузились до границ постсоветского пространства.

После терактов 11 сентября Путин сделал серьезную заявку на «альянс с Альянсом», как выразился тогдашний посол США в России

Александр Вершбоу. Он сразу же позвонил своему американскому коллеге Джорджу У. Бушу, чтобы выразить солидарность с Соединенными Штатами, но этим дело отнюдь не ограничилось: осенью 2001 г. Россия больше, чем любая другая страна, помогла американцам свергнуть режим талибов. Ядро группировки, взявшей Кабул, составили афганские союзники Москвы из Северного альянса. Кроме того, Россия передавала Вашингтону ценные разведданные и поделилась собственным афганским опытом.

Пойдя вразрез с только что утвержденной российской военной доктриной, Москва не стала возражать против создания американцами военных баз для борьбы с талибами на территории ее центральноазиатских союзников — участников ОДКБ. При этом Россия не претендовала на особую роль в освобожденном Афганистане, согласившись с преобладанием США в регионе. А ведь всего двадцатью годами раньше опасения Москвы относительно усиления американского влияния в этой стране подтолкнули СССР к вторжению, ставшему прологом десятилетней войны.

В 2000—2002 гг. Путин намеками (публично) 32 и напрямую (конфиденциально) 33 давал понять, что Россия хочет войти в НАТО. Но максимум, чего ему удалось добиться, — это создать вместо Совместного постоянного совета Россия-НАТО новый орган: Совет Россия- НАТО. Предполагалось, что это приведет к повышению уровня отношений между сторонами: Россия не будет, как прежде, иметь дело с объединенной «натовской стороной», а станет равноправным членом группы наряду со всеми странами Альянса. Была также принята декларация о принципах сотрудничества 34. Однако эта схема не оправдала возлагавшихся на нее надежд.

Уже в середине 2002 г. администрация Буша потеряла интерес к тесному сотрудничеству с Москвой, сосредоточив все внимание на Ближнем Востоке. Вторжение в Ирак привело к дальнейшему охлаждению российско-американских отношений; с этого момента и вплоть до окончания второго президентского срока Буша-младшего они неуклонно ухудшались. В итоге подобно тому, как натовская кампания против Югославии в 1999 г. парализовала деятельность Совместного постоянного совета Россия-НАТО, сотрудничество в рамках Совета Россия-НАТО было прервано после российско-грузинской войны.

Так или иначе, недолгое потепление в отношениях между Россией и НАТО не остановило процесс расширения Альянса: напротив, в этой сфере произошел качественный сдвиг. В 2004 г. российское руководство согласилось с тем, что в 1990-е годы многим казалось

немыслимым: присоединением к НАТО трех государств Балтии. Конечно, даже в советскую и имперскую эпохи Прибалтика считалась в России чем-то вроде «внутреннего зарубежья». Верно и то, что Латвию, Литву и Эстонию отпустили из состава СССР без каких-либо условий сразу после провала августовского путча в 1991 г. А в 1993 г. после настойчивых просьб Клинтона Ельцин приказал Министерству обороны прекратить проволочки и полностью вывести войска из трех республик.

Тем не менее смириться с продвижением НАТО на расстояние 100 км от Санкт-Петербурга и с превращением Калининградской области в анклав на натовской территории (некоторые сравнивали это с положением Западного Берлина в годы «холодной войны») было нелегко. Когда в 2006 г. Альянс провел саммит в Риге, впервые выбрав местом его проведения одну из бывших советских республик, многие европейцы расценили это как символ перемен. Но если на Западе это воспринималось как триумф демократии, то в России многих волновали прежде всего геополитические последствия такого сдвига.

В то же время Россия спокойно реагировала на стремление Румынии и Болгарии присоединиться к Альянсу. Когда они в 2004 г. стали членами НАТО, из Москвы не прозвучало никаких возражений. Румынскую армию и в качестве противника, и в качестве союзника в России традиционно оценивали крайне низко, а к членству Болгарии во враждебных коалициях россияне привыкли по опыту двух мировых войн. Однако с 2004 г. и на Балтике, и на Черном море преобладает НАТО. У прежнего гегемона — России — там остались лишь небольшие плацдармы.

Выведя в 2003 г. миротворческий контингент с Балкан и уступив Балтию (в отличие от ельцинской эпохи при Путине расширение Альянса не сопровождалось шумной кампанией протеста; Москва пережила его, «стиснув зубы»), российское руководство стремилось за счет этого консолидировать оставшиеся немногие активы там, где это было важнее всего, — в странах СНГ. Кремль был готов отказаться от какой-либо роли в своей прежней сфере интересов — Центральной и Восточной Европе, а также в Прибалтике. Но Россия была полна решимости не допустить дальнейших покушений Запада на ту территорию, которую она считала своим «историческим пространством».

Испытаниями этой решимости стали 2004 г., когда Украину захлестнула волна «оранжевой революции», чьи лидеры не скрывали стремления привести страну в НАТО, и 2008 г., когда на Бухарест

ском саммите Альянс, пусть и не называя конкретных сроков, пообещал принять в свои ряды Украину и Грузию. А под конец пребывания Джорджа Буша-младшего на посту президента в отношениях между сторонами появился еще один серьезный раздражитель: планы по развертыванию американской системы ПРО в Центральной Европе.

Принятое в 2007 г. решение администрации Буша о размещении 10 ракет-перехватчиков в Польше и радиолокационной станции ПРО в Чехии было призвано обеспечить защиту от ракетного удара Ирана. По мнению Москвы, однако, этот шаг мог обернуться весьма серьезными последствиями. Во-первых, развернутые в Центральной Европе объекты должны были составить третий позиционный район глобальной системы ПРО, к созданию которой Вашингтон приступил еще в 2002 г., после выхода из Договора об ограничении систем противоракетной обороны, заключенного тридцатью годами ранее. Два других района — на Аляске и в Калифорнии — предназначались для нейтрализации ракетной угрозы со стороны Северной Кореи.

Отказ Буша принять предложение Путина о сотрудничестве в сфере противоракетной обороны, которое он высказал в 2007 г. на саммите в Кеннебанкпорте (штат Мэн, США), был воспринят в Москве как зловещее предзнаменование. Кроме того, администрация Буша начала постепенно сворачивать российско-американские учения по защите от баллистических ракет и саботировать заключенное в 2000 г. соглашение о создании совместных центров слежения за ракетными пусками. Эксперты в Москве предполагали, что рано или поздно глобальная система ПРО сможет нейтрализовать и арсенал стратегических ракет самой России, стареющий и тающий на глазах, подрывая ее возможности сдерживания в отношении США.

Немаловажным представлялся и выбор района дислокации объектов ПРО в Европе. С территории Польши американские перехватчики теоретически могли сбивать российские ракеты, запущенные по целям в Северной Америке 35. Конечно, десяток ракет-перехватчиков особой роли не сыграл бы, но при увеличении их числа ситуация могла измениться. Что же касается радара, то с его помощью американцы могли бы следить за всей российской стратегической группировкой в европейской части страны. Наконец, Москву возмущало, что объекты будут развернуты именно в Польше и Чехии, входивших в число стран НАТО, наиболее скептически относившихся к России и категорически возражавших против постоянного присутствия российских военных на своей земле, даже если речь шла о немногочисленных инспекторах на американских объектах.

Если ельцинский раунд стратегической интеграции между Россией и Западом закончился в 1999 г. под взрывы бомб, падающих на Белград, то путинский раунд похоронила Пятидневная война 2008 г. Начало новому этапу положили избрание Барака Обамы 44-м президентом США и «перезагрузка» политики Вашингтона в отношении Российской Федерации. В ноябре 2010 г. Медведев прибыл на натовский саммит в Лиссабоне с совершенно иным багажом, чем тот, что Путин привез в Бухарест в апреле 2008-го. НАТО и Россия договорились об осуществлении целого ряда совместных проектов. Самый амбициозный из них — координация усилий в области противоракетной обороны — способен изменить сам характер стратегических отношений между ними, покончить с антагонистической моделью времен «холодной войны». Однако на отношения Москвы и НАТО влияет еще один важный фактор: ситуация в соседних с Россией странах и представления о ней.

<< | >>
Источник: Тренин Д.. Post-imperium: евразийская история. 2012

Еще по теме ВОПРОС РАСШИРЕНИЯ НАТО:

  1. 10.4.2 Жесткие десигнаторы
  2. § 3. Люди, находящиеся под патронатом
  3. ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО: ДИАЛОГ НА РАВНЫХ А.А. Гармашев, заместитель руководителя аппарата губернатора Белгородской области, начальник информационно-аналитического управления
  4. § 1. Рефлексия и перевод: исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов — о классической и современных формах рефлексии, о переводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о формировании в культуре рефлексивной установки, связанной с выработкой концептуального языка. В Рефлексия «классическая» и «неклассическая»
  5. РАСШИРЕНИЕ СОЗНАНИЯ
  6. VI. 2.4. Вопросы качества вод суши
  7. К ВОПРОСУ О СОЦИАЛЬНОМ ВРЕМЕНИ В ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ Завадский М.Б.
  8. § 2. Правительственные указы по земельному вопросу
  9. Расширение капиталистического уклада
  10. ВОПРОС РАСШИРЕНИЯ НАТО
  11. В поисках партнерского сожительства
  12. ВОПРОСЫ ОРГАНИЗАЦИИ СОЦИАЛЬНОЙ УПРАВЛЯЮЩЕЙ СИСТЕМЫ
  13. К ВОПРОСУ О ПОЛОВОЗРАСТНОЙ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ В СРЕДЕ СРУБНЫХ ПЛЕМЕН