<<
>>

Глава XVIII Набока и Москаленко

Василь Калинович Набока и Иван Степанович Москаленко были во время моего детства популярнейшими особами в Деревянковке, пользовались всеобщим уважением и считались самыми умными людьми в станице.

Один - Набока - примыкал к старому поколению, которое сходило с деревянковской общественной арены, а другой - Москаленко - был представителем молодого поколения общественных деятелей. Один родился где-то на Украине и в молодости пережил период образования нового Запорожского войска за Бугом, а другой появился на свет уже в Черномории и был типичным черноморцем нового закала. Один долго был выборным станичным атаманом, а другой также долго - выборным станичным судьей. Один не дожил до перелома, происшедшего в жизни черноморцев с образованием Кубанского казачьего войска, в состав которого Черноморское войско вошло только частью, хотя и самой значительной по численности и земельной территории, а другой начал свою общественную деятельность в Черномории до перелома, пережил перелом, покорение Западного Кавказа и, в свою очередь, сошел с общественной арены в то время, когда из черноморских офицеров центральная власть в России наделяла землевладельцев и тем провела резкую границу между двумя сословиями - между панами офицерами и рядовыми казаками.

Эта историческая операция единодержавного режима, наложившая резкий отпечаток на расслоение казачества, пережита и мною в детстве, и мне приятно теперь занести на страницы моих воспоминаний симпатичные фигуры старых деревянковцев, о которых в свое время говорила вся Деревянковка и которые принимали участие в казачьем общественном строительстве за достопамятный период обособленного существования Черноморского казачьего войска.

Василь Калинович Набока был высоким кряжистым стариком. Несмотря на свой преклонный возраст, он выглядел человеком живого дела, умевшим разбираться в сложных обстоятельствах и вращаться между людьми.

Спокойный и вдумчивый взгляд, неторопливые движения, ровный и уверенный тон речи и решительное в нужных случаях «да» или «нет» изобличали в нем человека, долго пожившего, много видевшего, неусыпно работавшего и умевшего думать и понимать людей и их поведение. Недаром же он был в Деревянковке непрерывно много лет подряд станичным атаманом. Деревянковцы знали, кого выбирать своим главарем, и ценили его многолетнюю деятельность на пользу станицы и ее населения. В этом и заключалась та высокая степень уважения, которой пользовался старый Набока в среде своих одностаничников от мала до велика, от детей, указывавших пальцем на идущего по улице старика и говоривших: «Он іде дід Набока, отаман!», и до сверстников его лет. Как атамана деревянковцы не боялись Набоки, а именно уважали его лично и ценили его веское слово и разумное распоряжение.

Когда Набока говорил о серьезных предметах или касался того, что относилось к его компетенции и деятельности как станичного атамана, он нередко привставал и говорил стоя, точно он имел дело с громадой, которой руководил много лет. Но когда он сидел за чашкой чая или за рюмкой водки с закуской при домашней обстановке или в кругу одностаничников, то тон не отличался большою разговорчивостью, раз была большая компания, а вслушивался в речи других и, как говорится, мотал все на ус. Усы Набока имел не длинные с подусниками, а короткие без подусников. Тогда некоторые казаки, особенно урядники и артиллеристы, носили кроме усов с подусниками, еще и бакенбарды, а на воротниках галуны и на рукавах нашивки. Ничего этого не было у Василя Калиновича. Короткие усы шли к его строгому и серьезному выражению лица с заметно выдающимся длинным носом, с ясными серыми глазами и с густыми нависшими бровями. Никаких признаков власти и служебного ранга, несмотря на то, что он состоял в чине урядника, не было на его костюме. Не помню хорошо, в каком костюме ходил атаман Набока. Тогда черкески не были еще в ходу, но припоминается, что Набока надевал какую-то длинную хламиду, которая свешивалась с колен, когда он сидел, вроде балахона, в широких шароварах, заправленных в сапоги с высокими голенищами, и в бараньей шапке, которую он предпочитал картузу и летом.

Когда Набока снимал с головы шапку, то обнажал большую лысину в передней части черепа и коротко остриженную заднюю, до ушей, часть головы. Запорожского оселедця за ухом Василь Калинович не носил, но самое слово «запорожец» произносил со своего рода благоговением и в важных случаях ссылался на запорожские обычаи и порядки, как образцы. Однако внешний вид не менял, казалось, присущей атаману Набоке сановитости и серьезного внушительного вида.

Мне памятны немногие часы, в течение которых я видел атамана Набоку у нас на дому. Чаще всего Набока заходил к нам сам, по собственному почину, и очень редко мать обращалась к нему. Почти единственным поводом в том и в другом случае были сношения матери с родными, жившими вне Деревянковки. Набока заходил обыкновенно утром. Войдя в комнату и поздоровавшись с матерью, он говорил: «Я зайшов до Вас, матушко, щоб спитать, чи не треба Вам передать що-небуть в Новощербинівку до отця Юрія, або до його діток, або в Старощербинівку до Шишки, або на пошту то що. Я сам їду в обидві станиці, та як що Вам потрібно, то між своїми і Ваше діло зроблю».

Мать благодарила атамана и давала на словах то или иное поручение. Набока, точно выяснив, что нужно было пересказать или сделать, давал обещание выполнить и не было случая, чтобы он не выполнил данного обещания. Иногда сама мать просила: «Чи не привезете Ви, Василь Калинович, хоч пуд крупчатки і хунтів пять рису?» - «Можна, - говорил Василь Калинович, - і це зробить». Одним словом, так вершились не какие-либо особые общественные дела, а самые обыкновенные житейские в форме услуг и одолжений, что, при затруднительности тогдашних сношений с другими станицами, имело довольно важное значение. Когда был подходящий момент, то мать просила Василя Калиновича посидеть и, если он не имел спешного дела, то охотно оставался посидеть часок, был далеко разговорчивее, чем в большой компании, и не отказывался от угощения.

Ел и пил Василь Калинович по-своему, то есть, при известных условиях всегда одинаково.

Если предметов угощения было достаточно, и у Василя Калиновича был аппетит, то он ел исправно и не стесняясь. Поев, он обыкновенно говорил: «Отак козак наївся у смак» и когда приглашали его еще закусить, то он прикасался одною рукою до горла, говоря: «Вибачайте, більше не подужаю!» Если же яств было мало или у Василя Калиновича не было аппетита, то он едва прикасался к закуске, благодарил и отговаривался тем, что у него «щось під ложечкою неначе пече». Водки Василь Калинович пил мало - одну, две, изредка три и не больше четырех рюмок, от дальнейших чарок решительно отказывался, говоря: «Спасибі, спасибі! Дуже добра у вас горілочка, а у мене, знаете, од усякої горілки у горлі першить і туманом голова начиняється». Но чай Василь Калинович любил и пил его опять по своему. Сестру мою Домочку очень смешила манера этого чаепития, и она не упускала случая, чтобы присутствовать при этом, не показывая, разумеется виду, что ее смешит чаепитие атамана Набоки. Обыкновенно это велось всегда по одному и тому же шаблону.

Мать наливала стакан чаю, клала на тарелку какую-нибудь закуску и ставила с сахарницею то и другое на стол, приглашая Василя Калиновича сесть возле стола. Василь Калинович садился, деликатно брал из сахарницы один кусочек сахару, наливал из стакана на блюдце одну треть жидкости и медленно пил с блюдца чай. Так, в три приема выпивал он «в прикуску» чай, переворачивал стакан на блюдце вверх дном и клал на дно недоеденный кусочек сахару. Это считалось в то время признаком благовоспитанности. Чай «в накладку» редко кто пил, считая это большой роскошью. Мать брала стакан и блюдце, оставляя недоеденный кусочек сахару на столе, наливала снова чай в стакан и ставила на стол перед Василем Калиновичем. Та же процедура повторялась и в этот раз, с тем добавлением, что Василь Калинович съедал сначала кусочек недоеденного сахару, брал новый и остаток его попадал на дно опрокинутого стакана. Так Василь Ка- линович выпивал другой, третий, нередко четвертый стакан. Когда же он прекращал чаепитие, то недоеденного кусочка сахару не было уже на дне опрокинутого стакана, и он благодарил за чай.

Во время чаепития в кругу немногих лиц, Василь Калинович всегда был разговорчив. В то время он передавал новости, на какую станицу в Черномории нападали черкесы и где они были отбиты, кто из деревянковских казаков был убит или ранен в стычках с черкесами, какие цены были на скот и на лошадей на Старощербиновской ярмарке, или цены на лен, ячмень и пшеницу в городе Ейске. Как рыба ловилась в Ахтарях, в Бриньковке, в Камышеватой и на Долгой Косе, как уродила соль на Ханском озере и т. п., касаясь вообще в области сельского хозяйства и промышленности того, что и где происходило по сезону. Василь Калинович внимательно следил за всем тем, что составляло в хозяйстве и семье предмет первой необходимости для казака и для станицы и, можно сказать, был сведущим хозяином не только для себя дома, но и для всей станицы. Когда же мать вставляла в разговор слово про наше хозяйство, Набока, делая то или другое замечание и давая совет, нередко говорил: «Коли б у мене, матушко, булі таки робітники, як у Вас, то я і їв би, и спав, і до правления ходив би спокійно». -

Та які ж у мене робітники? - говорила мать, - Явтух оце цілий тиждень пив, а Охтіан - той не пьє, так він тільки своє маленьке діло знае. -

Ні, матушко, нема людини без хиби та помилки. Що Явтух випиває, це погана звичка і непутяще діло. Так він же нічого хозяй- ського не пропиває, - говорил Василь Калинович. -

Та не пропиває, - подтверждала мать. -

I за це спасибі йому, - продолжал Василь Калинович. - Горбатого могила справе. З Явтухом тут нічого не зробиш. Сам батюшка у церкви на духу не уговоре його, щоб не пив. Зато ж, коли Явтух не пьє, то як він працює! Дай Бог, щоб усі люде так працювали. -

Це так, - говорила мать, - Спасибі йому! Як визьметься за хазяйство, так усі дивуються, де у його ти сіли беруться. За прогули я не корю його. -

I добре робите, матушко. Він сам собі шкоде, а хазяйство із рук не випуськає. У Деревянківці у нас чимало пьяниць. Та що толку з них? От, - продолжал далее Василь Калинович, - про Охтіана Ви кажете, що у його діло мале.

Як що мале, так дороге. Що до грошей, то відкіля їх візьмеш, як не од скотини? Про Вашого Охтіана усі в Деревянківці кажуть, що він дурний, бо зь дітьми грається. Якій же він дурний, коли усі в станиці дивуються, що його, як батька, слухає отой здоровий бугай. Як би таких дурнів, як Охтіан, більше було б в станици, то чого-чого, а скотини багато прибавилось би.

Меня не интересовали разного рода подробности в хозяйстве, которых касался Василь Калинович при разговоре с матерью. Но когда я в первый раз услышал, как относился он к моим любимцам - к Явтуху и Охтиану, - то стал самым горячим поклонником станичного атамана Набоки, хотя совершенно не понимал роли хозяина станицы. Только впоследствии, когда деревянковцы вспоминали, что делал или что начал делать для станицы и населения старый Набока, я понял творческую роль этого старика. Василь Калинович Набока оставил замечательные следы, как большой практик в общественных станичных делах и как разумный деятель. Сам я не помнил его советов и любимых поговорок просто потому, что много не понимал и много не слышал, но знавшие Набоку рассказывали, что Василь Калино- вич, советуя жить, как жили старые запорожцы, всегда разграничивал жизнь запорожца без семьи и жизнь черноморца, обязанности которого сводились к заботам о семье. Несомненно, что идеалом жизни у Набоки было «семейственное житіе», как формулировал этот идеал знаменитый судья Антон Головатый. Набока ценил тех, кто «усердно працював», а между ними наивыше ставил тех, которые так «працювали», чтобы «добре було не тільки їм, а і іншім». Сам он был именно таким работником и, очевидно, на этом принципе и покоился его идеал «семейственного житія», которое он устраивал и поддерживал общественными порядками, касались ли они гребли или мостов, устройства запасного магазина для зерна, или сарая для пожарного обоза, пользования землей для распашки или сенокосными угодьями для скота, способов ли добывания самосадной соли на озерах или лесу из Прикубанья, выполнения ли внутренней службы по войску или снаряжения в конницу и в пехоту и т. п. Правда, за этими материальными заботами Василь Калинович не позаботился об удовлетворении духовных потребностей - об устройстве школы для обучения детей, но это произошло, быть может, от того что старый дьячок Харитон Захарович имел уже школу и учил в ней детей, а Набока, человек неграмотный, полагал, что это дело Харитона Захаровича и что оно уже почато им. Тем не менее, сам Василь Калинович Набока, будучи неграмотным, подписывал свою фамилию под бумагами, составленными писарем. Над процедурой подписывания бумаг Василем Калиновичем за спиною его посмеивались люди грамотные, но сам Набока относился к подписи серьезно и деловито. Он садился за стол, брал гусиное перо в руки и прежде, чем писать, произносил каждую букву вслух по собственному алфавиту. -

Дві палички, а посередині поясок, - говорил он, изображая букву «н». -

Бублик, підпертий паличкою, - продолжал атаман и сооружал рядом с «н» букву «а». -

Бублик з хвостиком уверх, - следовала следующая буква и получалось «б». -

Просто бублик, - говорил Василь Калинович и ставил букву

«о». -

Роскаряка, - называл он букву «к» и ставил раскаряку. -

Ще раз бублик, підпертий паличкою, - и в заключение появлялась буква «а».

Затем Василь Калинович пересчитывал, все ли шесть букв попали в подпись и, удостоверившись в этом, сообщал писарю: «підписано».

Можно бы дорого заплатить за документ, в который более семидесяти лет тому назад писарь вписал бы короткие изречения Василя Калиновича Набоки о семейственном житии, а автор этих изречений собственноручно засвидетельствовал бы по своей системе транскрипции этот документ. Это был бы поистине исторический документ, в котором необычайная подпись из шести букв несуществующего алфавита была бы смешной операцией даже для маленьких мальчишек в наши дни, а большое и сложное творчество семейственного жития в эволюционном порядке, заключенное в короткие афоризмы неграмотного атамана, было бы интереснейшим историческим свидетельством действительности былых времен для нашего времени.

Иван Степанович Москаленко был прямым наследником Набоки по своей заслуженной, как и Набокою, популярности в станице, но он не походил на него ни по внешности, ни по манерам обращения с людьми, ни по приемам деятельности. По внешности это был самый типичный казак-черноморец, немного выше среднего роста, с правильным овальным лицом, с полною соразмерностью частей в фигуре, светловолосый, светлобровый, светлоусый с большими зоркими глазами и с остальными признаками, чаще всего упоминаемыми в паспортах - с умеренным носом, с умеренным ртом и умеренным подбородком. Но что особенно бросалось в глаза у Москаленко, так это его красивая голова, с большим прямым лбом и замечательно правильной округленностью, точно выточенной на токарном станке. Достаточно было раз взглянуть на эту голову, чтобы она надолго приковала ваше внимание к себе. А когда Иван Степанович говорил, бросая быстрые и приветливые взгляды на собеседников и вообще на присутствующих лиц, то к красивой голове присоединялся необыкновенно ясный, звучный и приятный голос, причем, все лицо говорившего оживлялось живой мыслью и яркою речью. Иван Степанович был виртуозом черноморской речи, украинской в корне, но с терминами из военной жизни и отражением в некоторых словах народного быта и богатой разнообразной природы.

В противоположность спокойной и выдержанной манере Набо- ки Москаленко отличался большой живостью и общительностью. Он одинаково развязно и весело разговаривал с приятными и неприятными ему людьми, но в первом случае, наряду с приятным, веселым и беззаботным тоном, у него яркой струйкой билась приятная улыбка к собеседникам, как к близким людям, а во втором вместе с улыбкой часто пробивался сарказм, иногда вызывавший веселый смех у присутствующих, но еще чаще от сарказма «носом вернув», по выражению самого Москаленко, тот, к кому он прямо или косвенно относился. Москаленко обыкновенно сыпал остротами направо и налево и не стеснялся в выражениях, когда это требовалось по ходу разговора. В таких случаях он не щадил ни станичного атамана, ни кого-либо из вельможных панов-офицеров, но делал это тонко, придавая шуткам невинный вид.

Как-то на сходе разрешался весьма важный для деревянковцев вопрос, охвативший все внимание громады. Станичный атаман Пере- забудько осведомлял деревянковцев о ходе возбужденного громадой по начальству дела, касавшегося бесконечных споров и ожесточенной вражды из-за земельных угодий между станицею и хуторами. Атаман подробно рассказывал сходу, как он с писарем ездил к заседателю, что они доложили окружному начальнику, как дело пошло к самому наказному атаману в Екатеринодар и дошел до того как, наконец, распорядился наказной атаман. И вот на этом интересном месте доклада, когда деревянковцы слушали, что называется, затаив дыхание, атаман вдруг оборвал свою речь, медленно полез за пазуху, достал оттуда рожок с нюхательным табаком, долго возился с рожком, пока с тонкого его конца показался табак. Сход томительно ожидал прерванной атаманом речи, но в то момент, когда атаман, насыпав на ноготь большого пальца левой руки приличную понюшку табаку, направил ее в ноздри, судья Москаленко, стоявший вблизи атамана, быстро подошел к нему и стал смотреть вниз под ноги, атаман тоже нагнулся и стал присматриваться к земле, то же сделали и стоявшие вблизи атамана казаки. Эта сцена заинтересовала весь сход, и когда внимание присутствовавших достигло высшей степени напряжения, вдруг раздался как бы виноватый просительный голос Ивана Степановича Москаленко: «Вибачайте, батьку отамане, я трохы помилився. Мені здавалось, що щось важливе од Вас до долу покотилося, а зараз я додивився. То, вибачайте, з носа, чи із ріжка табака під ноги громаді покотилась». Громада не выдержала, раздался дружный взрыв смеха, натянуто смеялся и станичный атаман, косо поглядывая на судью, а судья Москаленко, как невинный младенец, стоял не смеясь. Станичный атаман, чтобы скорее развязаться со всею этою неприятною для него сценою, быстро буркнул: «Наказий отаман розрішае ламать хуторі за неслухнянство хуторян». Деревянковцы были поражены неожиданной развязкой их дела. Но тут снова раздалось громкое восклицание Ивана Степановича Москаленко: «От що покотилось від наказного отамана! Зовсім не те, що иноді котиться від станичного отамана». И весь сход снова закатился дружным хохотом.

Говорили, что между атаманом и судьей пробежала черная кошка и что атаман злился на судью, но я не помню, что именно произошло между ними. Говорили также, что судья «проучив» атамана, и он перестал нюхать табак в важных моментах на сходах, так как на это именно и направлена была невинная, но колючая шутка судьи.

Не всегда, конечно, остроумные шутки прощались судье теми, к кому они относились, но Иван Степанович новыми шутками умел отражать нападения на него, но чаще всего «суддю не чіпали».

Если бы Иван Степанович Москаленко ограничивал свою деятельность одними шутками, то был бы для деревянковцев просто балагуром, шутом и не имел бы на них того огромного влияния, каким он пользовался в действительности. Секрет его влияния заключался в умении подмечать и рельефно оттенять не одни смешные стороны у людей и в жизни, а и те отрицательные явления, пороки и язвы, которые подрывали благосостояние казака, портили его экономический уклад и мешали правильным хозяйственным начинаниям и операциям. Станичный судья в ту пору был не представителем суда в тесном смысле, не профессионалом в роли судебного агента. Подобно тому, как в старой Запорожской Сечи на Днепре войсковой судья был помощником кошевого атамана и ведал не только судебные, но и административные дела, и станичный атаман в каждой черноморской станице играл подобную же роль. Военная жизнь, полная всевозможными случайностями и неожиданными осложнениями, не укладывалась в рамки планомерного судопроизводства и систематического движения дел; юриспруденцию часто отодвигали на задний план требования военной дисциплины, экстраординарные обстоятельства и неотложность кар за нарушение этой дисциплины и военных порядков. Наследием таких условий по традиции диктовалась во время моего детства и роль станичного судьи, хотя и в ослабленной степени. Этот примитивный гермафродитизм судебного и административного начал требовал, однако, широкого жизненного опыта, большой наблюдательности и хорошего мыслительного аппарата, чтобы не понести ошибки и не покривить в сторону несправедливости при направлении и разрешении казусных дел, спорных взаимоотношений и нарушения существующих общественных порядков. Необходимыми духовными качествами не обидела природа Ивана Степановича Москаленко. Он обладал хорошими задатками наблюдательности, зорким умом, умением разбираться в поступках и поведении людей и недюжинным мышлением. Роясь много лет спустя в архивных делах станицы и расспрашивая близко знавших Москаленко лиц, я нередко освещал фактами, известными мне еще из детства, личность этого са- мородка-черноморца. Когда после знаменитой драки на бутылках Дубовика с Безусом, Ивана Степановича спрашивали, «чи не жалувались парубочі отамани» ему, как судье, то Иван Степанович ответил: «Ні! Дубовик великий до неба, а дурний як треба. Цей може пожалуватись. А Безус, хоч і без усів, так у його є голова. Цей сам собі суддя». Такими афоризмами судья Москаленко мерял личное поведение и поступки своих деревянковцев, которых он знал, как свои пять пальцев, и считал правонарушения в этой области обычными явлениями, мелочами дере- вянковской жизни. Но когда в судебную дверь стучал общественный интерес, когда тяжбу заводил, например, хуторянин со станичником, то судья Москаленко пускал в ход весь свой опыт и все свои способности, чтобы независимо от существа иска, изобличить хуторянина в нарушении им общественных порядков и постановлений громады, что давалось легко, так как вся хозяйственная деятельность хуторян переполнена была такими правонарушениями. Иск, так сказать, двоился на две части и в нем принимало участие третье лицо - сам судья, как защитник общественных интересов. У судьи Москаленко в таких случаях нередко страдали объективизм и судебное беспристрастие. Признавая станичника-ответчика виновным в его тяжбе с хуторянином, судья карал и выигравшего иск хуторянина, раз был какой-то намек на нарушение хуторянином общественных порядков и постановлений громады. К мотивам иска явно примешивалась известная доля пристрастия судьи на общественной подкладке, но Москаленко не считал это ни нарушением судебной справедливости, ни грехом в общепринятом смысле, а признавал необходимым и насущным делом. Так смотрели на деятельность судьи и его одностаничники, а хуторяне говорили: «У Москаленка хоч не судись; як не з одного, так із другого боку укусе».

Но хуторянами были не одни казаки, а почти поголовно паны офицеры. С ними нельзя было бороться в станичном суде и при помощи

станичных мер, так как по воле высшего начальства, они были ограждены от рядовых казаков своим служебным положением и ранговыми преимуществами. Но столкновения и споры между панами и казаками, главным образом из-за земельных угодий, были часты и неизбежны. Я хорошо помню один случай такого столкновения между есаулом Сла- бизьоном и судьей Москаленко.

Есаул Слабизьон был очень невоздержанным на язык человеком. Не прерывая потока слов, он мог произносить самые разнообразные ругательства в течение чуть ли не целого часа. Однако в станичном правлении, со станичным атаманом и станичным судьей Москаленко он держал себя сдержанно и не давал воли своему языку. Однажды есаул Слабизьон по какому-то делу отправился в станичное правление. У крыльца здания во дворе стояло несколько старых казаков в обычной своей позе, опершись на «ціпки» или палки. В числе их находился и судья Москаленко. Есаул, входя в правление, бросил взгляд на старых казаков и, вопреки общеказачьему обычаю, не поздоровался первым. Казаки, в силу служебной привычки, взяли ципки в правую руку и выправились по военному; один Москаленко стоял неподвижно, опершись о ципок и как бы не замечая пришедшего есаула. Но есаул заметил его и остановился, глядя на него. -

Що це ти, Иван Семенович, - заговорил он как бы в шутку, -

стоишь, наткнувшись на ціпок, неначе до ціпка приклєїли тебе? -

Так мені удобніше, - ответил судья, не переменяя позы. -

Иш ти!? Суддя - велика цяця! - заговорил с задором есаул. -

Так ти хоч би поздоровкався з есаулом. -

Як же я буду здоровкаться, коли я стою, а есаул до нас з улици іде. Це ж не моя черга здоровкаться, - объяснил свое поведение судья. -

Бач! А черга тобі горла не заткнула? - повышенным тоном заговорил есаул. -

Ні! Хай Бог милує! - ответил судья. - Просто незручно якось здоровкаться первим. Я ж не з лепортом до Вас прійшов? -

А чом би есаулові тобі і не пролепортувать? - кипятился есаул. -

Про що ж Вам лепортувать? - заговорил Москаленко. - Ваше благородіе, свині у городі. Так чи що? Так і я хоч цяця, та виборна громадою, як водилось це і в Запоріжжі, і не водиться у панів, - отрезал судья. -

А як за таку мову есаул начальству пожалується, - що на це суддя, вибранний громадою, скаже? - произнес с апломбом есаул. -

Нехай жалується, - спокойно ответил судья. - Я по правді все розкажу. Скажу, який гарний есаул є у нас в станиці, що не лається, не бьється, не коверзує - все як слід, по порядку доложу.

Есаул хорошо знал, что судья Москаленко так распишет его перед начальством, что ему придется свои глаза и уши глубоко в карман прятать, сильно озлился и хотел было перейти на свою обычную руготню. «Невіряка!» - крикнул он судье, но, взглянув на его спокойную позу, сдержал себя. -

Це правда, Ваше благородіе, - почтительно сказал судья. - У козаків нема віри до тих панів, які козачі порядки та звичаї руйнують, а я ж - козак!

Есаул ничего не сказал, а замахав руками и видимо, сдерживая себя, поспешил уйти в здание правления.

Когда же за Слабизьоном закрылась дверь, старики, смеясь, говорили своему судье: «Де у тебе, Іване Степановичу, слова оті беруться? Неначе як горобці літають. Одчикрижив самого Слабизьона на всі боки; ні до чого йому і причепиться». И старики по всей станице разнесли, «як балакав суддя Москаленко з есаулом Слабизьоном».

Я передал сцену этого разговора, может быть, неполно, или в слабой окраске, но самый факт прекрасно помню - потому что есаул Слабизьон был моим крестным отцом и, после разговора с Москаленко, пришел к нам. Когда моя мать и жена Слабизьона, сидевшая у нас, успокаивали его, то он все время твердил: «Язва, настояща язва, ваш суддя!»

Хуторяне, казаки и офицеры были, так сказать, внутренними противниками общественных порядков, устанавливаемых станичной громадой по землепользованию. Иван Степанович Москаленко умеючи боролся с этими противниками, благодаря чему и пользовался у населения станицы популярностью. Но в станице были и внешние, не противники, а враги, залезшие в Деревянковку. Лучшим истолкователем и в этой области отрицательных явлений был опять-таки судья Москаленко. С этой стороной деятельности его тесно связано было одно, глубоко заинтересовавшее меня впоследствии обстоятельство - внедрение со стороны в казачью жизнь отрицательных явлений, воспоминания о которых остались у меня с раннего детства. Это отношение деревянковцев и Москаленко к иногородним лицам, жившим в нашей станице.

Иногородние жители в станице назывались в то время городовиками, то есть пришедшими в Черноморию из разных городов Украины и России. Первые считались своими, благодаря единству языка и национальных особенностей, а вторые - чужими - «москалями» по различию в языке, обычаях и в образе жизни. Украинцы с деревянковца- ми быстро сживались. В Деревянковке, как и в других черноморских станицах, многие из городовиков-украинцев, бежавших от крепостной зависимости, числились казаками. Деревянковцы охотно принимали в свою среду и тех украинцев, которых зачисляло в казаки войсковое правительство, как свободных от крепостной зависимости крестьян или бывших украинских казаков. А долго живших в станице украинцев, какими были, например, у нас Явтух и Охтиан, деревянкоцы и без зачисления казаки считали своими как бы одностаничниками, не называя их даже городовиками.

Иное отношение у казаков было к москалям. Их, как постоянных жителей в Деревянковке, было немного, и в детстве я знал их, что называется, по пальцам. Это были:

Самая важная в Деревянковке особа Андриановна, она же Рябуха по сильно изрытому оспою лицу и кабатчица по профессии. У Андриановны был глухой муж без имени, отчества и фамилии, и его называли все в станице Глухий, и двадцатилетний «придуркуватий» сын, известный, однако, у всех под именем Василя Григоровича. Василь Григорович носил длинные волосы в скобку, прилично был одет матерью, при всяком удобном и неудобном случае своих отношений к другим лицам не в меру смеялся, пел с дьячками на клиросе пронзительным фальцетом и артистически звонил в колокола - даже «польку на дзвонах видзвонював», - говорили деревянковцы.

Менее важной, но типичной особой московского типа был Иван Иванович, старший приказчик в лавке черноморского богача москаля Дубова. Этот выходец из Ярославской губернии отличался высоким ростом, с плотносложенной фигурой, с длинными, в скобку, волосами, которые он поддерживал в порядке кожаным пояском, охватывая им лоб и затылок, и с лопатообразной бородою. Иван Иванович во всякое время, зимою и летом, неизменно носил длинную до колен цветную рубаху с косым воротом, подпоясывая ее шнурком с висящими на концах кисточками, ходил в сапогах с высокими голенищами или же в валенках такого же типа, смотря по сезону. Летом Иван Иванович так и ходил в этом упрощенном костюме; весною, осенью и в праздничные дни та же длинная рубаха выглядывала из-под распахнутого длинного сюртука; только в стужу зимой Иван Иванович запахивал рубашку наглухо медвежьей шубой, вывезенной из Ярославской губернии, а в дождь и в слякоть длинным суконным халатом. Тогда Иван Иванович совершенно исчезал под верхней одеждою и совсем не походил на Ивана Ивановича в длинной косоворотке с пояском, а казался какою- то никому неизвестною огромной фигурой.

Подручный по лавке Ивана Ивановича - Мишка, двадцатилетний молодой человек, был предметом не столько заботливости старшего приказчика, скорее причиной его огорчений и разочарования. Мишка был живой и веселый парень с красивым белым лицом, о котором обыкновенно говорят: «лицо - кровь с молоком». На это, впрочем, Иван Иванович не обращал внимания. Его возмущало то, что, во-первых, Мишка не хотел носить длинных в скобку волос, а стригся под польку, что, во-вторых, он не признавал длинной рубашки с пояском и носил штаны навыпуск, не пряча их в голенища сапог и что, в- третьих, ведя непозволительное знакомство с девчатами и парубками, Мишка никак не поддавался торговой науке и не умел или просто не хотел обмеривать покупающих материю. Сколько он ни учил Мишку, чтобы, продавая аршин или два ситцу, он обмеривал покупающих, по крайней мере, на вершок, и на ярких примерах доказывал ему, какая польза образовалась бы в лавке от обмера в сотни вершков, но ничего путного из этого не выходило. Он даже подозревал и, наверное, не без основания, что при случае, продавая какой-нибудь дивчине десять аршин ситцу, Мишка не только не утянет в пользу лавки ни одного аршина, а добавит ей сверх десяти еще аршин или два и сделает это так ловко, что и сам он, Иван Иванович, опытный в этом деле, не заметит этого фокуса. И не раз в сердцах на непокорного Мишку, он с укоризною говорил ему: «Эх, Мишка! Шустрый ты парень, а не похож на расейского человека!»

Позже, на моих глазах, из Ейска переселился в Деревянковку Кузьма Хрипливый, шибай, то есть мелкий скупщик сырья, занявшийся исключительно хлеботорговлею. Голос у Кузьмы был с небольшой хрипотой, отчего и получил он свое прозвище. Приехал он к нам с женой, тщедушной и хрупкой женщиной, которую наш Явтух прозвал «девятихунтовою мадамою». Кузьма был веселым и общительным человеком, «разудалою головою», как отзывались о нем его приятели, любил выпить и энергично вел свое торговое дело начистоту, то есть, не обвешивал, не обмеривал и вообще не крал у продавца никакими способами зерна, как делали это шибаи, но с огромным интересом относился он к тем мошенническим проделкам, которыми, как он выражался, «щеголяли» шибаи и которые смешили его до слез и вызывали полупоощрительное восклицание: «Вот подлецы!» В честности Хрипливого я убедился впоследствии, когда изучал хлеботорговлю, и Кузьма водил меня в г. Ейске по притонам шибаев и помог достать часть материалов для статьи «Шибаи и шибайство», напечатанной в журнале «Дело» за 1884 год. Но при покупке зерна Хрипливый до упаду торговался с продавцами, десятки раз повторяя: «Убей меня Бог - ваша цена несходна!» Я был уверен, что на чистоту торговых приемов Кузьмы влияла его жена, которую он, будучи сам неграмотным, безгранично уважал как женщину очень грамотную и очень благовоспитанную. Прасковья Михайловна, как называли эту тщедушную молодую женщину, была не девятифунтовою, а самой интеллигентной «мадамою» в Деревянковке. Она дружила с моей сестрой Домочкой и часто у нас бывала, а когда умер ее муж, она стала обучать грамоте детей и тем добывала средства к жизни. К этому надо прибавить, что Прасковья Михайловна была только по названию «московкою». Хотя она владела русской речью, но не говорила так певуче, как Андриановна, родилась в Черномории, в Старощербиновской станице, и нигде за пределами Черномории не бывала, ни Москвы, ни России не видала. Когда Кузьма приписался в мещане заселявшегося г. Ейска и, женившись на ней, перевез ее из станицы в Ейск. Она, при первом же удобном случае, уговорила мужа ровно через год перебраться из Ейска в Деревянковку, в которой он совершил несколько выгодных покупок пшеницы и льна и сразу обзавелся приятелями-казаками.

Наконец, в Деревянковке жил еще один москаль неизвестного происхождения, попавший на Кавказ в ранней молодости - Щеглов, пятидесятилетний представительный мужчина с женой, умершей в Деревянковке, двумя сыновьями, Евграфом и Галактионом Александровичами, и с длинноносой взрослой дочерью Александровной. Так их величали по батюшке, вследствие чиновной выдержки и сановитости Щеголова: он был «поверенным по питейным делам» от правительства. Сам Щеглов жил замкнутой жизнью, особенно после смерти жены, никуда, кроме церкви, не ходил, ничем не занимался, располагая значительными денежными средствами, нажитыми на теплой службе в роли ревизора по питейной части. Сыновья же Щеглова быстро сошлись с казачьей молодежью высшего ранга - с детьми писарей, атаманов и духовенства, участвовали в совместных увеселениях, оба были лучшими скакунами на одной ноге «з великої могили» и т. п. После смерти отца Евграф куда-то перебрался из Деревянковки, занимаясь мелкою торговлей, а Галактион, женившись на казачке, открыл небольшую бакалейную лавку и удачно вел торговлю, благодаря своим связям с казаками и женитьбе на казачке.

Кроме перечисленных, других москалей в Деревянковке не было, а посещавшие летом станицу плотничьи артели и изредка коробейники, оставались в Деревянковке ненадолго и часто менялись.

Иван Степанович Москаленко прекрасно знал наличный состав деревянковских москалей и делил их на две группы. К первой группе он относил Щегловых и Кузьму Хрипливого, называя их «підпасичамі у москалів», а во вторую входили Андриановна и Иван Иванович, которых он именовал «кацапами» и «хапугами». «Підпасичів у москалів» он «не цурався» и с Кузьмою водил даже дружбу, вместе выпивая, в чем судья был хорошим товарищем. Как солнце не без пятен, так и Иван Степанович был не без греха. Большим грехом его были короткие, но сильные кутежи, проводимые в веселой компании без драк и криков в дружеских разговорах. Что же касается Андриановны и Ивана Ивановича, то он считал их вредными людьми в Деревянков- ке, «хапугами». Иван Иванович «объегорював» в лавке деревянковцев, а «Андріяновна при допомозі кабака була командиршою у станиці».

- Хто така Андріяновна? - спрашивал он навеселе своих прияте- лей-собутыльников. - Ви думаете кабатчиця? - Ні. Перша персона в станиці. В церкви вона попереду всіх стоїть і шаль так роспускає, щоб кінцями вона до долу торкалася. Батюшка отець Касьян Андріяновни першій проскурку на підноси висилає, потому що вона, як проскурку з підноса бере та цилуе і то полтинник, або цілковий на підносик кладе. По улиці Андріяновна іде - всі ледве ни в ноги їй кланяються. Дома ж вона, як сир в маслі купається: всього вдоволь, коли чай пьє, то й сахар у мед обмочує. А відкіля вона ті гроши на сахар та мед бере? Ну, та чорт з нею, давайте випьємо того зілля, яким вона нас кругом пальця обведе.

Ивану Степановичу много давала судебная практика, и он рассказывал, как пьяницы крали дома и вне дома разного добра и через «десятые руки» передавали его Андриановне «під заклад за гроші на водку»: «Ну, й мошениця! - добавлял судья. - Так хитро робе, що й кінців не найдеш. Мозковита кацапка!»

Андриановна была, по мнению судьи, первым «ворогом» в станице, а «преподобный» Иван Иванович вторым, хотя и не таким зловредным, как Андриановна, потому что не водкою «шинкував», а «на товарі дівчат та жіночок объегорював».

- Ви тільки гляньте на цього богомольця, та послухайте його! Живий до Бога лізе, - говорил судья об Иване Ивановиче, - а аршином, як настоящий мошенник обмірює.

Как ни мелки и ни слабы были обличительные выпады судьи на Андриановну и Ивана Ивановича, наряду с борьбой его с хуторянами и выступлениями против панов-офицеров, но они характерны для момента, когда начали внедряться в экономику и в натуральное хозяйство казака капитал и деньги в формах обмеров, обвесов, обсчитываний и открытого воровства. Судья правильно уловил характер и значение этих новейших процессов и явлений в казачьей экономике и хозяйстве.

Таковы были старые деревянковцы Василь Калинович Набока и Иван Степанович Москаленко, и такова была их деятельность в преемственном порядке. Первый - Набока, насаждал «семейственное житіе» в казачьем населении и видоизмененные организационные порядки экономики после угасшей Запорожской Сечи, а второй стоял на страже сложившегося уже «семейственного житія», не только защищая интересы населения в духе традиционных порядков Запорожья, но отмечая и освещая те новейшие неблагоприятные условия, которые еще только намечались на пути дальнейшего развития казачества.

шт

<< | >>
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава XVIII Набока и Москаленко:

  1. Глава XVIII Набока и Москаленко