<<

Глава XXXII Комментарии автора к I-ому тому воспоминаний

В заключение к настоящим воспоминаниям я излагаю не столько суммирование их, сколько комментарии к ним. Мои воспоминания изложены по памяти в тридцати одном подразделении. Только второе подразделение «Историческая справка» написано по документам для освещения тех исторических условий, под влиянием которых сложилась и протекала жизнь и социальное строительство населения Черномории и моей родной Деревянковки.

О живых лицах отдаленного прошлого, которых я видел, знал в раннем детском возрасте и с которыми лично соприкасался, я передал по моей детской памяти в пределах дат моего детского возраста до двенадцати лет, только данные для их личной характеристики, не касаясь их собственных воспоминаний, чтобы не понести ошибок и не смешать с былями небылиц. Я ограничился только немногими единичными фактами, кажущимися мне наиболее вероятными для установления их возраста, а не их воспоминаний.

К таким лицам, воспоминания которых представляли бы огромный исторический интерес, я отношу только пять: 1) прабабушку

Шишичиху из станицы Старощербиновской, от которой по женской линии произошел и я, 2) старого запорожца Кобидского из станицы Новощербиновской, приятеля отца Юрия Белого, 3) самого отца Юрия, отца моей матери, 4) Новодеревянковского станичного атамана Набоку и 5) Новодеревянковского станичного судью Москаленка. Это были могикане по отношению к двум течениям исторического прошлого - живой Украины и умершей Запорожской Сичи, много пережившие, много видавшие, разнообразно действовавшие и по-своему свое осуществлявшие в жизни Черноморского казачьего войска и в родной моей станице. Я отметил их, как исторические фигуры, соприкасавшиеся с той жизнью, какая слагалась и протекала на моей памяти, удержавшей некоторые факты их соприкосновения с казачьею действительностью.

Наиболее близки мне по этим соприкосновениям были мой родной дед отец Юрий и два симпатичных мне в детстве одностаничника Василь Калинович Набока и Иван Степанович Москаленко, станичный атаман и станичный судья. Близка была мне и прабабушка Шишчиха, с которою я виделся только урывками, посещая, однако, с матерью станицу Старощербиновскую много раз. Из ее жизни я отметил только два факта исторического значения, что прабабушке было 118 лет, когда мне было приблизительно 6 лет и что она «дівувала» в 18-летнем возрасте. Я слышал также, что запорожцу Кобидскому было около 95 лет. О приблизительной точности этой цифры я затрудняюсь судить, так как мне смутно припоминается, что Кобидского считали запорожцем последней Сичи, разрушенной в 1775 году, а судя по возрасту, ему было тогда только 15 лет.

Таким образом, выходит, что прабабушка Шишичиха родилась в 1737 году, а 18 лет ей было в 1775 году, то есть, она жила в этом возрасте двадцатью годами раньше уничтожения Сичи на Днепре; запорожец же Кобидский родился в 1760 году, а 18 лет ему было в 1778 году, то есть тремя годами позже разрушения Сичи. Столько ли лет было Шишчихе и Кобидскому, или немного меньше, как об этом можно думать, это не имеет существенного значения. Важно то, что они считались современниками сичевой старины и поклонниками идеалов Запорожской Сичи. Отец Юрий, Набока и Москаленко были значительно моложе, принадлежали к представителям не только старины, но и народившейся новизны, и также были преданы идеалам запорожской старины.

Все эти лица в разговорах произносили две фразы: «Січ мати» и «Україна мати», которые я часто слышал и которые, путая мое понимание разговаривавших стариков, казались мне мифическими матерями до тех пор, пока я не вырос настолько, что мне вложили в голову примитивные понятия как об Украине, так и особенно о Запорожской Сичи. При таких условиях мне оставалось придерживаться главным образом общего для них факта в несомненном глубоком почитании названными лицами идеалов Запорожской Сичи и Украины.

Само собою разумеется, что это почитание идеалов и влечение к ним имели наибольшее для меня значение в устах трех лиц - отца Юрия, Набоки и Москаленка. В некоторой доле я был уже их современником. Это были живые представители демократической казачьей старины в соответствующих ей формах новизны, лично участвовавшие в той жизни и вершившие много такого рода дел, которые были доступны пониманию всех, не исключая и любопытствующей детворы. К ним, как к старшим по возрасту лицам и как к почтенным по положению деятелям, одинаково относились с уважением и старые и молодые, был ли то степенный атаман Набока, на которого мальчики указывали пальцем, и с детской серьезностью говорили: «Дивись! Он атаман Набока!» или еще более важный «старий піп» отец Юрий, которому все низко кланялись и спешили под благословение. А станичный судья Москаленко умел так «цікаво та кумедно балакать, що хлопці, щоб старші не сварились, в кулак сміялись, а старі люде тільки головами крутили». Одним словом, это были не рядовые обыватели, а деятели в таких ролях, которые по общему голосу станицы, считались безусловно важными и по своей важности не всем доступными.

С этой точки зрения, лично для меня существенно важное значение имел тот момент, с которого я начал понимать и удерживать в памяти наиболее поражавшие меня факты и явления протекавшей на моих глазах действительности. Датой этого момента я считаю 1855 год, когда английская эскадра бомбардировала город Ейск, а мы в Деревянковке слышали отдаленный гул этой бомбардировки, знали, что это такое, а я уразумел, что сборище станичной громады - не уличная толпа на площади или у лавки, но полноправный хозяин станицы. С этого момента я систематически стал просиживать у дощатого забора рядом с местом, на котором происходили сборы, и следить за тем, что на них происходило. Около того же времени мать пошатнула мое задорное экзальтированное влечение к играм в войну, направив мое чуткое и восприимчивое внимание на ужасы войны и причиняемое ею зло людям. Приблизительно тогда же началось непосредственное влияние на меня Явтуха землероба и Охтиана, товарчия рогатого скота. Я полюбил природу, а в ней царину, где были наши запашки и баштан, и степи, на которых рос сладкий катран, происходило сенокошение и пас скот Охтиан, сильно заинтересовавший меня своими рассказами о жизни животных на лоне природы. Таким образом, если уже в шестилетнем возрасте в моей памяти начали залегать живые представления о природе и о деятельности в ней людей, то за остальные шесть лет, до моего поступления в Ека- теринодаре в училище, должна была накопиться масса памятных мне фактов и явлений, частью переданных в моих воспоминаниях, а частью по дополнениям и корректным поправкам к ним людей взрослых.

Я не искусственно подбирал порядок описаний, в которых следовало направление первого по времени развития моих чувственных восприятий, работы мышления и связанных с ними моральных влечений, а все это в действительности так было: за сильным экзальтированным увлечением играми в войну, школьным угаром в учебной команде Харитона Захаровича, моей серьезной болезнью, тихим домашним уютом при выздоровлении и навеянном на мою впечатлительную натуру рассказами матери о светлой личности отца, в моей детской психике произошел как бы перелом: незаметно потускнели увлечения ролью командира и прелестями камышового оружия и угас военный мальчишеский задор под давлением фактов и мыслей о смертях, увечьях, пролитой крови и злых последствиях войны. Я не могу, конечно, сказать, что мое детское мышление систематически работало в этом направлении в моей голове, но единичные факты живой действительности имели решающее значение в этом отношении. После болезни меня потянуло к родному очагу, домашнему уюту, с горячо любившей нас матерью, к своему хозяйству, к своей царине и своему скоту, к своим близким людям, вращавшимся возле всего этого, и вообще к природе и деятельной роли в ней людей. Я как бы замкнулся в собственный свой мир родной и близкой мне действительности. Это ярко отразилось и на ослаблении интереса к таким пленительным для детей областям, как общераспространенные детские игры или область сказок. В общераспространенных детских играх я почти не участвовал, предпочитал им свои домашнего происхождения игры, в которых стебельки железняка превращались в живых быков и коров, а сам я в рьяную пристяжную лошадь. Сказками я не увлекался и перезабыл их. Но зато с огромнейшим интересом занимался неудавшимся расследованием о том, есть ли у чертей семьи и чертихи с чертенятами, а в области лошадиного экстерьера пришел к положительному выводу, что у передних лопаток нашего чудеснейшего коня Гнедого спрятаны под кожей богатырские крылья и что Гнедой, вне всякого сомнения, настоящий богатырский конь.

Во всех этих и подобных случаях несомненно были воображаемое воспроизведение из безжизненного в жизненное и искание чего-то реального или в реально воспроизводимое. Когда, как и под влиянием каких условий или причин сложилось у меня это реалистическое направление мышления в форме сопоставления и соизмерения отвлеченных явлений с реальными фактами по моему пониманию - в моей памяти не осталось ни следов, ни представлений, ни догадок, ни каких-либо эпизодических указаний. Память отказывается дать какие- либо частности и генетическую связь в них, но самые факты реалистического направления детской мысли в разъединенных проявлениях засели в памяти крепко. Я воспринимал отвлеченные образы в тех реальных формах, какие подсказывала мне знакомая действительность. Уразумению помогал этот прием и связанные с ним соображения, а выводы строились в прямой зависимости от правильно или неправильно отысканных или понятых реальных признаков. Таким путем Гнедой обратился в богатырскую лошадь и потерпела крах моя демонология от отсутствия данных, как понимал я их, в реальных формах.

Заняв особую позицию по удовлетворению духовных потребностей около своего дома и семьи, я тем не менее не разрывал связи с тем общим стихийным течением, какое происходило у населения в Де- ревянковке, и был тем ближе к этому течению, чем более подходили к нему переживаемые мною влечения. Я не участвовал в общераспространенных детских играх, но любил смотреть на них, любоваться ими и получать наслаждение от этого. Но когда мои влечения к известного рода игре совпадали с влечениями моих сверстников по летам, я с особенным рвением становился в общие ряды игравших. Выйдя из состава военного отряда, как командир его, по настоянию матери и собственным побуждениям, под влиянием изменившихся условий, я прекратил всякие игры с моими однополчанами. Но когда я на речке купался со всей купающейся детворой, кто бы ни был в составе этой детворы - бывшие ли мои однополчане или малознакомые мне мальчики, я с увлечением играл «в нырка», поражая всех своим искусством в этой роли. Только тогда, когда упирался я в тупик и ясно видел, по народной поговорке, что плетью обуха не перешибешь, я менял свои влечения и позывы на работу головы в направлении этих влечений остывали, а с течением времени я становился индифферентным к ним. Так случилось с моей неудавшейся попыткой установить семейный состав, полы и детские возрасты злых духов: у меня сам собою скоро угас интерес к этим неуловимым явлениям, оставшимся под знаком вопроса. Факты и явления, в какой бы ни были они форме - в отвлеченной или в реальной, ускользали из головы, когда погасал к ним интерес.

Таким образом, непосредственные мои интересы, как возникали они в моей голове, с раннего детства заправляли моей пытливостью по мере развития духовных потребностей. Явление естественное и вполне понятное. Развитие пытливости и потребностей находилось, понятно, в прямой зависимости от условий, в каких проходила моя жизнь, были ли то явления и процессы, доступные восприятиям внешних моих чувств, или поражавшие меня образы и представления из области фантазии и невидимого, недоступного внешним чувствам мира. Те и другие явления были воспринимаемы мной в реальных для меня формах - одни по свидетельству внешних чувств, а другие по вере в невидимый сверхчувственный мир. Но восприятия накоплялись в различных степенях фиксации в прямом отношении к напряжению, так сказать, интереса к двум группам явлений - к явлениям, доступным непосредственному наблюдению и знакомству с ними, и к явлениям сверхчувственным, диктуемым верою в них. Первая группа явлений в сильнейшей степени превалировала над второй в формировании моих взглядов и мировоззрения.

Я поставлен был в этом отношении в чрезвычайно благоприятные условия. С раннего детства мое внимание приковано было к живым и дорогим мне лицам, начиная с горячо любимой матери и оканчивая товарчием Охтианом. Выгодами столь благоприятных условий объясняется, почему в сию минуту мне так ясны воспоминания о живой и маленькой прабабушке в 118-летнем возрасте или о судье Иване Степановиче Москаленко с его добродушным юмором, веселым лицом и смеющимися глазами. Во всю мою жизнь я не только хорошо помнил фигуры старощербиновской прабабушки, дедушки отца Юрия, запорожца Кобидского, атамана Набоки и судьи Москаленка, но мне помнятся и мерещатся даже некоторые их жесты и манеры обращения с другими. Точно живые картины проходят перед моими глазами, как суетилась и хлопотала прабабушка Шишчиха, угощая нас чаем с вареньем, юшкой из рыбы или варениками с вишнями, с какой серьезностью смотрел дедушка отец Юрий на верхний купол нашей церкви, у которого на подвесной доске торчала фигура Киндибы, осматривавшего окраску церкви, какие большие прыжки делал на одной ноге запорожец Кобидский, опираясь на огромный костыль, как пил чай внушительный по наружности атаман Василь Калинович Набока и аккуратно переворачивал чашку на блюдечко вверх дном. А судья Москаленко? Он рисуется мне в разных ролях и положениях - и как обаятельный оратор на станичной раде, захватывающий своей живой и остроумной речью всеобщее внимание слушавших его, и как справедливый судья, выводивший своей проницательностью виновных на свежую воду, и как остроумный собеседник в компании, приводивший ее в веселое настроение, и как незаменимый противник зазнавшихся панов-офицеров, от возражений и колючих замечаний которого они «отвертали ніс».

Еще ближе и обаятельнее были для меня те лица, в кругу которых проходила почти вся моя детская жизнь до поступления в школу в Екатеринодаре. Я разумею мою мать, братьев и сестру. Родная семья была для меня купелью, в которой, так сказать, окрещено было мое первичное, духовное «Я». Я жил радостями и горем моей родной семьи. Высшим в ней авторитетом и судьей моих умственных и моральных переживаний была горячо любимая мною мать, а единственным союзником и соратником в области интеллектуальных исканий был младший брат Андрей и в слабой степени, старшая сестра Домочка, а позже и двоюродная сестра Марфа, с которыми я делил жизнь изо дня в день. Старшие братья учились вдали от семьи. Я горячо любил их и сильно был привязан к ним. Но большая часть их собственной жизни протекала в иных условиях и в иной среде, чем в каких находился я. Когда они приезжали домой, то здесь они занимали иное, чем я, положение. Иначе к ним, чем ко мне, относились другие лица в семье и вне ее. В моих глазах они были для меня персонами грата и украшением семьи по своему положению и умственному превосходству. В развитии своих сил и потребностей я не мог уже идти с ними нога в ногу. Когда я пробовал занять надлежащую позицию в этом отношении, то в результате от моих попыток нередко получался крах в моих, казавшихся мне несомненными, достижениях. Мы с Андреем пережили апофеоз этих достижений, когда открыли, где находятся богатырские крылья у Гнедого. Но когда я, с явным расчетом заслужить похвалу или вызвать удивление, сообщил наше открытие приехавшему домой брату Васе, то он разразился таким неудержимым смехом, что я ощутил жгучую горечь и обиду и за себя и за Гнедого. О моих же предположениях в собственной моей демонологии я наверное и не заикался, не рискуя подвергнуться осмеянию и вышучиваньям. У старших братьев были на этот счет свои воззрения, которыми им трудно было делиться с нами, малышами, а мне, неотесанному в духовной практике, реалисту, еще труднее понимать их.

Иным представлялся мне штат моих домашних друзей и приятелей, к которым я относил Охтиана, Явтуха, Костюка, сестру Марфу и Оксану. В сфере мышления и познаний я чувствовал себя с ними на равной ноге, учили ли они меня, как Явтух или Охтиан, вынесенным из практики знаниям, расширяли ли они мой умственный кругозор новыми положительными данными в области фольклора и обычаев из быта казачьего населения, как велось это у меня с сестрой Марфой. Это были своего рода сверстники, несмотря на разницу в возрасте и различие в положениях. Между нами чувствовалась несомненная близость и взаимное понимание. Когда на мой вопрос: «Почему нельзя есть на баштане арбузов и дынь?» - Явтух коротко отвечал: «Гріх!», то я всецело подчинялся его высокому авторитету в области баштано- ведения, довольствуясь его коротким объяснением; но когда я говорил Явтуху, что «заєць збрехав», потому что он, хотя и перебежал дорогу, а в дороге никакой капости с нами не случилось, то и Явтух соглашался со мною, говоря: «Та буває і так». Если Охтиан сообщал мне, что у рогатого скота, как и у людей, есть умные и глупые головы и в пример приводил умное поведение быка Папуся, водившего за собой стадо, и глупое поведение коровы Дерипаски, которая, «як несамовита од мух брикалась», то обожая своего друга Охтиана, я в свою очередь делился с ним наблюдением, что и «наш цибатий півень - не дурак», так как и он водил своих кур за собою и криком предупреждал их, заметив злейшего врага их - летавшую вблизи шулику, и оба мы проникались еще большей близостью друг к другу. Слушая, как пластун Костюк заключал свой рассказ о фараонах, водившихся в Черном море, сожалением, что ему не удалось выловить в море ни одного фараона, «щоб побачить, якого обличча та людина», я также скорбел о неудаче бывалого и знающего пластуна. Когда на мой вопрос: «Есть ли у чертей чертихи?» Марфа, со свойственною ей в таких случаях осторожностью, крестясь, отвечала: «Хто його знає, здається, що повинні бути», - я чувствовал в особе сестры единомыслящую сотрудницу. А когда, наконец, Оксана восхищалась моими небывалыми в области ясновидения открытиями, мне казалось, что с ней я был близок к истине.

Так единая среда, одинаковая повседневная обстановка и одинаковый общий уровень наших культурных достижений объединял меня с моими друзьями и приятелями. В их среде я пользовался в детстве наибольшей свободой мышления и повышенным настроением в работе моего интеллекта и будивших эту работу восприятий.

Кроме названных трех градаций близких мне лиц - единокровных родных в семье, видных представителей прошлой старины и моих домашних друзей, с которыми, главным образом работала моя голова и накоплялся в ней умственный багаж, все остальные люди были для меня или 1) одностаничниками казаками и панами-офице- рами, образовавшими благородное сословие наверху или 2) чужими Деревянковке людьми, или, наконец, 3) родне, жившей вдали от нас в разных местах, не связанной с нашей семьей узами близкого родства. С одностаничниками я жил в одинаковых условиях станичной жизни, часто соприкасался с ее характерными проявлениями и живо интересовался важнейшими течениями этой жизни, поскольку охватывали они и меня или близких мне лиц. К чужим для Деревянковки лицам я относился почти индифферентно, не имея о них сколько-нибудь интересных для меня представлений. Но жившие от нас вдали родственники интересовали меня и сами по себе и еще в большей степени тем, что, благодаря им в мои умственные воззрения вносились новые, чрезвычайно поражавшие меня явления и неизвестные до того диковинки. Особенно сильное впечатление произвел на меня портовый город Ейск, открывший своим внешним видом, кипучей жизнью и необычным для меня движением людей мои умственные глаза на эти поразительные явления и невиданные диковинки и направивший мое внимание на трудноуловимую, но несомненно иную связь дорогой мне, но убогой культурой, примитивным хозяйством и казачьим горем от тяжкой военной службы Деревянковки, с одной стороны, и чем- то далеким и неведомым, откуда приходили и куда уходили большие заморские суда, с другой.

Среди таких-то будивших и двигавших условий того времени протекала и моя 12-летняя детская жизнь. Первая половина этой жизни, до шести лет от рождения, слабо, разумеется, отразилась в моей памяти, но вторая половина ее, с шести до двенадцати лет, протекала в условиях, способствовавших закреплению памятью важнейших моментов моего интеллектуального и морального развития. Как и все малые дети, я стремился в это время все узнать. Эти детские знания не столько интересны сами по себе, сколько характерны для тех условий и обстановки, в каких они зародились и овладели моим существом. Я жил среди трудового народа, обремененного тяжелым физическим трудом и, вдобавок к тому, еще в большей степени тяжкой жертвенной службой; очень рано стал свидетелем расчленения этого народа на две неравные и постепенно обособлявшиеся части - на основную массу его или рядовых казаков и на верхушку этой массы или панов-офицеров; до некоторой степени невыгоды положения основной, большей части народа, и преимущества в положении другой части, очень маленькой верхушки того ж народа. Но все это тонуло и расплывалось в смутном хаосе других мыслей и представлений. Много было непонятного в этом скрещении двух расчленившихся частей целого и недоступного слабому уму ребенка в разного рода жизненных сплетениях. Но моему умственному взору широко были открыты двери для наблюдений окружавшей меня действительности. Я воспроизвел по памяти отдельные звенья этой действительности в изложенных воспоминаниях. Естественно рождается вопрос: насколько эти воспоминания точны и отвечают действительности, угасавшей постепенно в течение восьми десятилетий до наших дней?

В смысле точности для ранних детских воспоминаний неприменим протокольный способ изложения фактов и явлений: он просто неосуществим в подавляющем числе случаев из жизни детей. Дети не могут же по памяти передать, в какой момент после своего появления на свет Божий они осознали себя, когда они начали отличать себя от окружающих предметов, как и в каком направлении работала у них мысль до появления у них речи, в какой момент своей жизни они сознательно произнесли свое первое слово и т. п. Затем, подросши и начав понимать и понемногу объясняться, они долго еще не придерживаются точных приемов измерения времени, силы, величины фигур или пространства. То или другое измерение или сопоставление они склонны изображать в гиперболах, наиболее ярко отражавших их мысль в положительную или отрицательную сторону. Один богатырь был так велик, что рукою касался неба, а другой так мал, как палец мизинец и, однако, этот палец-мизинец таскал за плечами такой непомерной величины дуб, который также достигал своей верхушкой до самого неба и был толще богатыря мизинца в тысячу раз. А по равноценности оба богатыря были если не равносильны, то богатырь мизинец во всяком разе был импозантнее богатыря-великана. Где тут границы точности для роста и силы самого большого и самого малого богатырей? Они неуловимы. А между тем мысль, положенная в основу различия в росте, фактична и ясна, несмотря на фантастическое образное выражение ее.

Детские воспоминания далеки от протокольной точности и близки к образному освещению их. При изложении этих воспоминаний, по необходимости приходится обставлять их точность прямыми, побочными и аналогичными признаками и обстоятельствами, чтобы оттенить надлежащим образом лежащий в основе их факт. Когда я в детстве стрелял из камышинки, приложенной, как ружье, к плечу, по летящим уткам, кричал при этом: «бух! бух! бубух!» и хвастливо восклицал: «Ага! попало тобі таки під хвіст!», то для точности этого воспоминания важен самый факт стрельбы из камышинки по уткам, а не сопровождавшие этот факт обстоятельства, которые как побочные аксессуары, были такими, как описаны, но могли быть иными, не нарушая, однако, точности основного факта.

На таких точно удержанных памятью фактах построено изложение моих детских воспоминаний. Я занес в записки факт спора отца Юрия с архиереем о понимании слова церковь. Отец Юрий понимал это слово в прямом смысле, как деревянное по его разумению Божье строение, не в иносказательном, как собрание верующих во Христа, на что напирал владыка и против чего возражал отец Юрий, утверждая, что во время богослужения в церкви он всегда видел в среде молящихся воров, мошенников и способных на убийство лиц, а ведь это не верующие во Христа, а противники его. Я опять таки занес в воспоминания не подлежащий для меня сомнению факт спора, о котором в свое время говорило чуть ли не все духовенство в Черномории, а так ли велся спор, как я передал его по словам рассказчиков или несколько иначе, это опять-таки форма аксессуаров к факту или прием литературных освещений.

Можно удерживать в памяти факты, теряя с течением времени их второстепенные и незначительные детали, но неправильно было бы устанавливать факты, исходя из каких-либо частностей или вопреки основной тезе. Факт, раз он существовал - не выдумка. Если бы на основании того, что Явтух однажды в пьяном виде танцевал на улице, волоча за собою по ней в виде хвоста штуку ситца, сделан был вывод о том, что Явтух, как отъявленный пьяница, был самый негодный человек, то этим на Явтуха возведена была бы явная напраслина.

Как цельная личность, Явтух в ту пору воплощал в себе типичные черты зайды из Украины в Черноморию. Была Украина и Черно- мория, но Запорожской Сичи, с которою раньше находилась в тесной связи Украина, не было уже. В свое время в Запорожскую Сичь уходили из Украины от тяжелой непосильной жизни наиболее энергичные, не мирившиеся с этой жизнью и искавшие лучшей, натуры. В Сичи они становились запорожцами и одиночки, бурлаки пополняли там ряды так называемой «сиромы», людей, которым нечего было терять. Когда Сичи не стало, такие бурлаки стали уходить в Черноморию, и типичным представителем их был Явтух. В его жизни и на его деяниях в слабой степени отразилось тяготение к запорожской старине и в сильнейшей степени к новизне, встреченной им в Черномории. Черноморцы не вели, как запорожцы, военных операций с промысловою целью, а несли повседневную жертвенную военную службу, жертвуя днем и ночью на кордонной службе спокойствием, а при кровавых стычках с черкесами, пленом, жизнью и увечьями. Правда, при военных действиях запорожцы освобождали пленников у турок и татар, но то же делали и черноморцы, воюя с черкесами. Правда также, и черноморцы не брезговали в войне с черкесами добром, состоявшим главным образом из скота, но, во-первых, они этим путем возвращали свой скот, который черкесы угоняли при своих набегах на Черноморию или просто ночью крали, а во-вторых, военные экспедиции в черкесские владения предпринимались чаще всего «для устрашенія и обезсиленія врага» и очень редко в реквизиционных целях за добычей преимущественно скота, фактически допустимой и в других случаях.

Таким образом, главною отличительной чертой военного дела у запорожцев служили, так сказать, военно-промысловые предприятия, характерные для того времени, а черноморцы выполняли жертвенную службу, вызванную изменившимися историческими условиями. До чего сильны были изменения этих условий видно из того, что Явтух, явившийся из Украины на Черноморию с теми же целями, с какими уходили раньше украинцы в поисках лучшей жизни в Запорожье, не захотел стать в ряды казаков, так как он был не беглым крипаком, а вольным человеком, рискованная же жертвенная служба черноморцев не прельщала его, и он, что называется, прилип к тучной черноморской земле и к заманчивым хозяйственным условиям.

Но Явтух подчинялся и своему, хотя относительно слабому, тяготению к запорожской старине. В Черномории, на побережье Азовского моря, живы были забродческие ватаги чистейшего запорожского склада, организации с выборными атаманами и писарем, с полным равноправием забродчиков и с дисциплинированными товарищескими порядками. Явтух отдавал им дань, бросая на время земледельческие занятия. Такую же временную дань он отдавал и чумацкому торговоизвозному промыслу, который изменившиеся исторические условия позволяли ему вести в одиночку, а не в форме организованных чумацких валок. И в одиночку Явтух расправлялся с покусителями на угон и воровство порученных ему волов не с меньшим бесстрашием и храбростью, чем чумаки в организованных валках или даже сами запорожцы. Главным же занятием, которому Явтух отдавал большую часть своей жизни и труда, было у него земледелие, которое он всему предпочитал, попав в положение самостоятельного распорядителя в хозяйстве.

Ясно, таким образом, что танец пьяного Явтуха по грязной улице с длинным хвостом купленной в лавке материи был эпизодичным в его жизни случаем, характерным самим по себе, как пережиток старых бесшабашных проделок у запорожцев былых времен. Этот танец в жизни Явтуха мог бы и не быть. Такими же эпизодическими случаями были чумацкие операции и подвиги Явтуха в глухих местах Ставропольщины и калмыцких степей. Судить поэтому об Явту- хе только в роли пьяного танцора или по действиям его в ломании пальцев в суставах у пойманного на месте преступления вора, а не как о цельной по натуре и разносторонней по деятельности личности, было бы, конечно, большой ошибкою и непоправным противоречием против действительности. Во всех указанных случаях важен прежде всего факт о присутствии или наличии Явтуха в Черномории. Факт этот безусловно точен, как важны фактические деяния Явту- ха-земледельца, торговца-чумака и забродчика-рыболова. Для меня, делившего жизнь с Явтухом в течение нескольких лет восприимчивого детского возраста, факты эти безусловно точны. Точны также для моей памяти толстые усы Явтуха, густые нависшие брови, небольшой нос на лице, нескладная мешковатая фигура, добродушие, физическая сила и т. п. Ибо ясно и без воспоминаний по памяти, что Явтух не мог бы существовать без головы, а голова без туловища или мешковатой фигуры, что должны же были быть у человека и нос, и брови, и силы, и добродушие, и злость или враждебное настроение и многое другое. Но огромное различие может существовать в точности описания или передачи частичных дополнительных признаков организма, например, выражения лица или форм туловища и тем более духовных способностей и качественного их характера. Учесть точное изображение этих элементарных частей у живого человека или проявления его духовных и физических сил в высшей степени трудно не только по памяти, а и глядя на живого человека и наблюдая воочию его деятельность и действия. Для воспоминаний по памяти недоступны точные исследования антропологии и других опытных научных дисциплин. Указанное различие в элементарных деталях обнимает не безусловную точность фактов, а качественные положительные и отрицательные признаки их деталей. Это относится уже к литературному изложению воспоминаний и к художественной передаче фактов по памяти.

В этом случае, следовательно, дело идет собственно о точности не фактов или даже их частичных черт и особенностей, а о технике передачи их. Эта сторона воспоминаний подлежит литературной и художественной критике в отношении форм и способов изложения по памяти реальных фактов, а не изображений по замыслу фантазий. Для художественной критики крайним мерилом точности можно считать допущенные несообразности в реальных признаках действительности, явная фальшь в изображении этих признаков. Если бы в описании борьбы Савостоя Хаблака с медведем допущены были для усиления оригинальности этого казачьего кумедиянщика, детали, положим, о том, что он в борьбе с медведем держал себя франтом, запустившим одну руку в карман и орудуя только другою во все время борьбы, или что пляшущий под сильными ударами раздраженного упорством цыгана медведь не ревел от боли, а пел по-медвежьи, как истый артист, серенаду, умильно поглядывая на стоявшую рядом медведицу в короткой юбочке с чрезмерным обнажением ног по последней моде, то такой способ изображения деталей по памяти, был бы понятно, явною фальшью действительности и в корне нарушал бы художественную правду. Точно так же, если бы в способах изложения по памяти нарушена была последовательная генетическая связь деталей одних и тех же фактов, деяний или даже отдельных моментов в событиях, то и эти неточности были бы недопустимыми погрешностями в литературной передаче подробностей. Одним словом, точно переданные по памяти факты, относившиеся к лицам, происшествиям, характерным случаям и т. п., не исключают передачи в литературной и художественной формах, а, напротив, диктуют, можно сказать, ее в них при разнообразных и трудноуловимых для скрупулезной точности подробностях. Существенно важно, чтобы передача деталей в таких формах не заключала бы в себе фальши против действительности и не нарушала бы генетической последовательности во времени.

Я несколько подробнее остановился на точности передачи воспоминаний по памяти, чтобы сразу отметить основные черты в характере их. Настоящий первый выпуск их обнимает двенадцатилетний возраст моей жизни на дому в родной семье до момента поступления в далекую от родины и семьи школу. За этим периодом последовали другие: шестилетний в низшей школе, четырехлетний в средней, трехлетний в земледельческой рабочей артели, шестилетний в высших учебных заведениях, четырехлетний в административной ссылке за социалистические деяния, трехлетний в работах по изучению жизни трудового населения в связи с участием в периодической прессе, восемнадцатилетний в роли заведующего земскими статистическими исследованиями и одновременно в роли заведующего экспедицией по исследованию степных областей Сибири в течение пяти лет, двадцатилетний период по научным исследованиям и практической деятельности в разнообразных ролях: председателя первой Войсковой Рады Кубанского казачьего войска, члена правительства того же войска, члена Войсковой и законодательной Рад на Кубани, Председателя Верховного суда там же, профессора в двух высших политехнических институтах на Северном Кавказе, члена Верховного Круга Дона, Кубани и Терека и др., девятилетний в эмиграции в ролях профессора, декана-ректора и проректора Украинского Вольного Университета в Праге и профессора Украинской Господарской Академии в Подебрадах, а также участника в ролях почетного члена, члена, председателя правления и т. п. в разных научных, культурных и общественных организациях.

В течение этих различных по моему положению и ролям периодов мне пришлось соприкасаться с самыми разнообразными жизненными течениями, отражавшимися на моей личности и деятельности. Начиная с арестов, тюрем, этапов и административных ссылок за социалистические деяния, под которые подводились администрацией и жандармами и мои научные исследования, с переменой условий мне удавалось вести более свободную деятельность и пользоваться подходящими течениями жизни для научных и практических (политических и общественных) работ в интересах трудового народа. Не раз я занимал то выгодные в этом отношении позиции, то был связан полицейскими воздействиями по рукам и по ногам в моей деятельности на пользу народа и в интересах науки. Воспоминания за эти 68 лет моей жизни и деятельности, конечно, богаче и интереснее, чем в детстве, точными данными протокольного характера, но их разнообразные переходы и общий колорит могут быть изображены только по памяти. Последующие выпуски «Пережитого, передуманного и осуществленного» будут по конструкции и приемам того же характера, что и настоящий выпуск, а их содержание от начала до конца будет связано общей нитью моих сложившихся с раннего юношества народно-социалистических воззрений, меняющихся по времени в порядке развития, без нарушения основных идеологических принципов - в трудовом народе сила и народ для народа. В трех направлениях появились, формировались и развивались факты и процессы трудовой жизни народа: в государственной, революционной и общеэволюционной - в этих рамках будут изложены и мои воспоминания.

Настоящий выпуск воспоминаний служит как бы введением к последующим. Он дает уже фактические указания как на зарождение в ранние детские годы чувств любви и привязанности к родине с матерью во главе, так и за годы последующие данные о том, что первые ростки моего детского мышления и моральных движений прошли две стадии развития - раннюю, короткую и позднейшую, длительную. Ранняя военная стадия развития мышления навеяна была на меня внешним видом и обстановкой казачьего военного быта; позднейшая культурно-гражданская стадия развития зародилась и быстро охватила меня под влиянием мирной окружающей среды и ее активных представителей по труду, по хозяйству, по отношению к природе, по связям с укладом станичных порядков и по трудноуловимым отношениям населения Деревянковки с жизнью людей вне ее.

С самого раннего детства у меня появилась определенная и вполне естественная наклонность к реалистическому мышлению в смысле понимания отвлеченных явлений путем сравнения их с явлениями реальными. Очень рано также мое внимание приковано было не только к поражавшим меня лицам и к их деяниям или к бьющим в глаза происшествиям, но и к станичной громаде. На громаде, со слов лучших ее представителей и по связям моей матери с видными в казачьей среде деятелями, сложились у меня смутные представления о расслоении казачьего населения на трудовую массу казаков и на верхушку ее из панов-офицеров - на благородное сословие. Вне громады, при поездках в станицу Старощербиновскую и на ее ярмарки и в портовый город Ейск, мне показалось, как в грандиознейшем калейдоскопе, расслоение самой жизни у людей. В станице, в тихой мирной и близкой к природе жизни изо дня в день привязывали к себе мой ум и сердце люди, их радости и горе, и росли влечения к общению с этими близкими людьми и с природой в ее жизненных проявлениях растительности и живых существ. В Старощербиновке на ярмарках, в смутном хаосе знакомых явлений, я уловил соприкосновение в процессах мены и торговли, казачьего населения с представителями из казачьей среды - с торговыми посредниками. В портовом городе Ейске, наконец, подмеченные признаки расслоения жизни у людей выразились в наиболее ярких проявлениях. Здесь я как бы неожиданно ввалился в мир реальных чудес и невиданных диковинок. Меня поразили и невиданные большие в необычных формах сооружения, и шумное городское движение людей, и особенно морская пристань с ее чудесами на море в виде огромных с белеющими парусами судов, которые откуда-то приходили с фруктами и малознакомыми мне предметами и куда-то уходили с казачьим зерном и продуктами.

Таким образом, находясь в тесном и непрерывном соприкосновении с общим стихийным движением жизнедеятельности казачьего станичного населения и с более сложными явлениями жизни людей вообще вне родной станицы, я вооружен был для школы не только навыком к реальному мышлению, но и родственными детскими симпатиями к трудовой массе казачьего населения, крепким тяготением к станичной общественности и примитивными представлениями о расслоении и особенностях жизни людей вне станицы. Но при наличии этих положительных качеств, моя детская голова загромождена была значительным балластом нелепостей из области суеверий и фантасмагорий неведомого сверхчувственного мира. Школьной мудростью я был очень беден, еле умел читать и писать, но в низшую школу я нес свой маленький жизненный опыт и сложившиеся уже примитивные воззрения на разные стороны жизни людей в родной станице и вне ее. Перед закрытыми дверями школы я стоял активным мальчиком, предрасположенным к проявлению мысли и жизненной деятельности.

<< |
Источник: Щербина Федор Андреевич . Собрание сочинений. Серия I. Неизданные сочинения: в 6 т. - Т. 1. Пережитое, передуманное и осуществленное: в 4 т. - Т. 1. / Сост., науч. ред., вступ. ст. В. К. Чумаченко. - Каневская; Краснодар; Москва,. - 504 с.. 2008

Еще по теме Глава XXXII Комментарии автора к I-ому тому воспоминаний:

  1. АВТОРЫ КОММЕНТАРИЯ
  2. Полное разоблачение прежней олигархии сословия Берна. Перевод с французского писем покойного швейцарского автора и комментарии к ним. Франкфурт-на-Майне. Книгоиздательство Егера. 1798.
  3. Глава XXXII
  4. ГЛАВА XXXII
  5. Глава 1 Зарождение Главной темы и некоторые тому Внешние поводы
  6. Глава XXXII. «Большой человек»635
  7. ГЛАВА ПЕРВАЯ О ВОСПРИЯТИИ, СОЗНАНИИ, ВНИМАНИИ И ВОСПОМИНАНИИ
  8. Глава VIII Семейный мир и воспоминания об отце
  9. Кузнецов  Д. В. Проблема нераспространения ОМУ и общественное мнение: в 2-х частях. Ч.1: Ядерная программа Ирана, 2009
  10. Кузнецов  Д. В. Проблема нераспространения ОМУ и общественное мнение: в 2-х частях. Ч.2: Ядерная программа Северной Кореи, 2010
  11. БИБЛИОГРАФИЯ К ТОМУ В ЦЕЛОМ
  12. XXXII. Белая орда