<<
>>

Отрицание традиционного понимания философии

«...В литературе, — иронизирует Шестов, — с давних времен заготовлен большой и разнообразный запас всякого рода общих идей и мировоззрений, метафизических и позитивных, о которых учителя вспоминают каждый раз, как только начинают раздаваться слишком требовательные и неспокойные человеческие голоса»[437]. Сами же учителя, т. е. философы, в жизни редко следуют тому, о чем они учат. Это служит для Шестова неопровержимым свидетельством устрашающеподавляющего характера всякого мировоззрения.

Власть идей, считает Шестов, предстает как всепроникающая, тончайшая в своем коварстве и самая прочная сила, препятствующая выяснению человеком вопросов жизни.

При этом идеализм оказывается более опасным противником людей, чем материализм: «...положительные мыслители, т. е. идеалисты и метафизики, бранных слов не употребляют. Зато они заживо хоронят... на своих идеалистических кладбищах, именуемых мировоззрениями»[438]. Материализм более откровенен и последователен в своем приговоре относительно того, что можно делать, а что возбраняется человеку. В материалистической философии «нет ответа, обязывающего к радостной покорности. Она бьет, уничтожает человека — но она не называет себя разумной, не требует себе благодарности, ей ничего не нужно, ибо она бездушна и бессловесна. Ее можно признавать и вместе ненавидеть»[439].

Но если все существующие мировоззрения оборачиваются темницей ищущего духа, то, во-первых, как избежать их и, во-вторых, возможны ли принципиально иная философия, иное мировоззрение? Первым, а впрочем, и последним шагом от идеализма и материализма к подлинной философии является, по Ше- стову, выработка отвращения и равнодушия к любому мировоззрению; человек волен так же часто менять свое «мировоззрение», как ботинки или перчатки[440]. На этом пути человек находит свободу и настоящую философию, ибо «величайшая прерогатива философов — это свобода от убеждений, и без этой свободы вы никогда не проникнете в мир сущности»[441].

Одно из развернутых изложений понимания философии дается Шестовым в книге «Начала и концы». Всякий судит по-своему, рассуждает он, собственное учение считает единственно верным. Отсюда философия предстает как нечто весьма парадоксальное: хотя каждое из философских учений в конечном счете оспаривается всеми остальными и даже не удовлетворяет сокровенным замыслам своих творцов, именно к философии бегут отчаявшиеся и несчастные люди в надежде найти истину, понимание, смысл, спасение и т. д. И для того, чтобы их обращение к философии, изначально имеющей или долженствующей иметь дело с «началами» и «концами» или каким-то образом связанной с особыми стремлениями и тревогами человека, могло быть удовлетворено, философия эта должна быть принципиально иной.

Прежде всего философия, по мысли Шес- това, должна открыто заявить о своей решительной и бескомпромиссной борьбе со всем, что всегда только мешало человеку прорваться к тому, к чему он стремился. Она должна декларировать свою свободу от объективности, логики, автономных, т. е. не зависящих от индивида, этических и научных норм и законов, от знания, символизирующего данность и насилие как общих идей, так и материального мира: «Философия же, не дерзающая подняться над автономным знанием и автономной этикой, философия, безвольно и беспомощно склоняющаяся пред открываемыми разумом материальными и идеальными данностями... не приводит человека к истине, а навеки от истины уводит»[442].

Настоящая философия порождается глубинными мотивами обращения к ней, она неотделима от судьбы конкретного человека, и если она желает быть истинной, то должна приобрести характеристики, соответствующие возлагаемым на нее надеждам, так же как и качества обращающегося к ней человека. В конечном счете «философия есть великая и последняя борьба...»5.

Философия связана с делом, а не знанием, и по сути направлена против последнего. Но подобная направленность философии Шесто- ва не имеет ничего общего с познавательным скептицизмом. Все можно познать, и знания могут быть неограниченными. Однако в определенном, так сказать экзистенциальном, смысле они оказываются ненужными, не тем, чего жаждет человек в решающие минуты своей жизни. Поэтому не правильным ли будет обратиться не к знанию, а к незнанию, неизвестности, не к разуму, а к абсурду, иррациональному («глупости»)? Для этого имеется достаточно оснований, поскольку, как показывает Шестов, иррациональное не менее, а, возможно, более мощная реальность, чем рациональное знание.

Шестов призывает признать реальность непостижимого, иррационального, абсурдно-

  1. Шестов Л. Афины и Иерусалим // Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1.С. 336.
  2. Шестов Л. Умозрение и откровение. С. 305.

го, не вмещающегося в разум и знание, противоречащего им, восстающего против логики и всего того, что составляет содержание привычного, обжитого, но нечеловеческого бытия. Иллюзии этого мира выглядят прочными и устойчивыми. Но как только заявляет о себе реальность непредвиденного, катастрофичного и неосознанного, тогда обыденность предстает лживой и враждебной, мир

  • иллюзорным, идеализм — подделкой под реальность.

Будучи реальностью, неизвестное так же, если не более, богато содержанием, как и известное. Единственное, что радикально отличает их, — это невозможность неизвестного быть в то же время и известным, а известного

  • неизвестным. Но между ними есть своя диалектика взаимопревращений, «взаимопе- реодеваний». Неизвестное рационализируется, а то, что считается рациональным, становится вдруг или постепенно иррациональным, не вмещающимся в разум, не поддающимся пониманию или оправданию.

Шестов не останавливается на простой констатации диалектики иррационального и рационального, известного и неизвестного, но идет дальше. Будучи сама проявлением свободы и спонтанности, философия должна охватывать неизвестное как таковое, но не в знании, а в каких-то «жизненных ситуациях и актах»: «Ее задача — научить человека жить в неизвестности, того человека, который всего более боится неизвестности и прячется от нее за различными догматами. Короче: задача философии не успокаивать, а смущать людей»1. И еще: «Философия с логикой не должна иметь ничего общего; философия есть искусство, стремящееся прорваться сквозь логическую цепь умозаключений и выносящее человека в безбрежное море фантазии, фантастического, где все одинаково возможно и невозможно»2.

Подобный «экспериментальный» характер его предположений в духе абсурда преследует вполне человеческие цели: показать открытость, «негарантированность» всякого бытия, помочь людям обрести свободу поисков истины там, где ее обычно не ищут и не хотят

'ШестовЛ. Собр. соч.: В 6т. Спб., 1898—1912. Т. 4. С. 38.

2 Там же. С. 49.

искать. Его философия тоже носит открытый характер — от воинствующего цинизма до слегка ироничных, но восторженных признаний, почти исповедей.

Открытость, дух плюралистического мировоззрения Шестова находят свое выражение в многочисленных определениях его философии. «...Философия, — писал он, — есть учение о ни для кого не обязательных истинах»[443]. Эта философия, с одной стороны, обращена к человеку одинокому, отчаявшемуся, трагичному, с другой — к любому из нас, ибо «рано или поздно каждый человек осужден быть непоправимо несчастным»[444]. Шестов не отрицал, что философия как «великая и последняя борьба» потенциально или актуально действительно всеобща. Но она может быть философией только индивидуального жизненного бытия одинокого человека; иначе говоря, это философия касающегося всех и вместе с тем «личного» одиночества: «Безнадежность — торжественнейший и величайший момент в нашей жизни. До сих пор нам помогали — теперь мы предоставлены только себе. До сих пор мы имели дело с людьми и человеческими законами—теперь с вечностью и отсутствием всяких законов. Как можно не знать этого!»

Философия Шестова противоречива. Во- первых, это «противоречия» терминов, реальный смысл которых определяется контекстом (это особенно очевидно, когда он употребляет термины «истина» и «философия» в противоположных смыслах). Во-вторых, это противоречия, связанные с критикой Шестовым рационализма. Для него систематичность ума есть верный признак духовной ограниченности, а «противоречивость есть один из признаков приближения к последней истине, ибо она свидетельствует, что человек утратил страх перед обычными критериями»[445]. В-третьих, противоречия в философии Шестова — это и неизбежный результат несовместимости ее иррационализма с выраженностью в понятии, в логике. Отсюда системности он противопоставлял афористичность, иронию, образность, предпочитая вопросы и предположения ответам и утверждениям. В-четвертых, философия трагедии или одиночества («последнее слово философии — одиночество») вступает в противоречие с принципом ее несообщаемое™ и метафизического нигилизма, утверждая — всегда и для кого-то — что-либо позитивное.

Еще одной существенной чертой философии Шестова является ее религиозная окрашенность. В ходе своей незаметной, но неуклонной эволюции к мировоззрению, основанному на библейских принципах (в основном ветхозаветных), его философия в качестве одного из объектов рассмотрения стала включать и трансцендентное (находящееся за пределами обычного существования). Определяя задачу философии как помощь в подготовке к свободе, неизвестности, смерти, чуду, невозможному и т. д., он, в частности, писал: «Философы стремятся «объяснить» мир, чтоб все стало видным, прозрачным, чтоб в жизни ничего не было или было бы как можно меньше проблематического и таинственного. Не следовало ли бы, наоборот, стремиться показывать, что даже там, где все людям представляется ясным и понятным, все необычайно загадочно и таинственно? Самим освобождаться и других освобождать от власти понятий, своей определенностью убивающих тайну. Ведь истоки, начала, корни бытия — не в том, что обнаружено, а в том, что скрыто: Deus est Deus absconditus (Бог есть скрытый Бог)»1.

Однако религиозность философии Шестова проблематична, и во всяком случае эта ее окрашенность не является определяющей. Люди, хорошо знавшие не только работы Шестова, но и лично самого философа, резко расходились в оценках религиозности его мировоззрения. Зеньковский, например, отмечал у него глубокое переживание «инобытия» веры, «он не просто покинул берег знания и принципов разума», а стоял уже на «другом» берегу религиозной веры и потому его философия столь загадочна и иррациональна2. Для Бердяева Шестов «принципиально посюсторо- нен», чужд положительной однозначной (кон-

  1. Шестов Л. Афины и Иерусалим //Соч.: В 2 т. Т. 1C. 656.
  2. См.: Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. Т. 2, ч. 2. С. 91.

фессиональной) религиозности, он был и остался богоискателем в буквальном смысле этого слова[446].

Действительно, Бог, по Шестову, так же нем и иррационален, как и глубины человеческой души, подлинная истина, жизнь или природа. Это некая таинственная, абсолютно неизвестная сила, которая может открыться в трансцен- денции, в пограничной ситуации, в чуде. Шестов резко возражал против любых попыток доказательства бытия Бога, против содержательных суждений о нем, считая, что все сказанное о всемогуществе, абсолютности и всесилии божества — не более чем приписывание ему вкусов и атрибутов, «о которых мечтают земные деспоты». Верный духу свободы, он и здесь проводит принцип открытости и в типичной для него иронической манере полу- предполагает-полупредписывает Богу собственные вкусы, черты и качества своей философии. Тем не менее его понимание Бога неординарно: «Богу совсем не нужно быть самым сильным, самым первым. Он, пожалуй, и это было бы понятно и согласно с здравым смыслом — не хотел бы быть слабее других, чтоб не подвергнуться насилию, но нет никакого основания приписывать ему честолюбие или тщеславие. И нет, значит, никакого основания думать, что он не выносит равных себе, хочет быть превыше всех и во что бы то ни стало уничтожить дьявола. Вероятнее всего, что он живет в мире и добром согласии даже с теми, которые менее всего приспособляются к его вкусам и привычкам. Может быть, даже охотно радуется, что не все такие, как он, и охотно делит с сатаной свои владения»[447].

Не менее характерно в отношении Шестова к трансцендентному и то, что борьба за подлинность вовсе не исключает, а, напротив, предполагает равноправные отношения с Богом: «...кто отстоит себя, не испугавшись ни Бога, ни дьявола с его прислужниками — тот войдет победителем в иной мир»[448].

Итак, проблема «иного мира», или подлинности, является центральной для любой экзистенциальной философии. Рассматривается она и Шестовым. Вместе с тем для него важно показать, сквозь какие состояния и пределы должна прорваться личность, прежде чем она может увидеть трансцендентное.

<< | >>
Источник: М. А. Маслин и др. История русской философии: Учеб. для вузов / Редкол.: М. А. Маслин и др. — М.: Республика,2001. — 639 с. 2001

Еще по теме Отрицание традиционного понимания философии:

  1. ГЛАВА ВОСЬМАЯ УТВЕРЖДЕНИЕ. ОТРИЦАНИЕ. СУЖДЕНИЕ. РАССУЖДЕНИЕ. ПОНИМАНИЕ. РАССУДОК
  2. Отрицание. Разграничение философии и математики
  3. Традиционное мировоззрение и причины, затрудняющие в настоящее время понимание древних представлений об окружающем мире.
  4. Манакова Татьяна Геннадьевна Понимание судьбы в традиционной культуре и процессы модернизации (на примере бурят и эвенков)
  5. Отрицание промысла есть отрицание Бога.
  6. Закон отрицания отрицания.
  7. ПОСТНЕКЛАССИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ В.В. Попов, Б. С. Щеглов
  8. Примечание [Реальность и отрицание]
  9. ПОЛИТИКА КАК ОТРИЦАНИЕ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ ЧЕЛОВЕКА
  10. §3. Проблема понимания и перевод О разрывах мыслительных связок и проблеме понимания