<<
>>

РАССУЖДЕНИЕ О НЕПРЕМЕННЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАКОНАХ 3

Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных. Сию истину тираны знают, а доб- оые государи чувствуют. Просвещенный ясностью сея истины и великими чувствами души одаренный монарх, облекшись в неограниченную власть и стремясь к совершенству поскольку смертному возможно, сам тотчас ощутит, что власть делать зло есть не совершенство и что прямое самовластие тогда только вступает в истинное свое величество, когда само у себя отъемлет возможность к соделанию какого-либо зла.
И действительно, все сияние престола есть пустой блеск, когда добродетель не сидит на нем вместе с государем; но, вооб- разя его таковым, которого ум и сердце столько были б превосходны, чтоб никогда не удалялся он от общего блага и чтоб сему правилу подчинил он все свои намерения и деяния, кто может подумать, чтоб сею подчиненностью беспредельная власть его ограничивалась? Нет, она есть одного свойства со властию существа высшего. Бог потому и всемогущ, что не может делать ничего другого, кроме блага; а дабы сия невозможность была бесконечным знамением его совершенства, то постановил он правила вечныя истины для самого себя непреложные, по коим управляет он вселенною и коих, не престав быть богом, сам преступить не может. Государь, подобие бога, преемник на земле вышней его власти, не может равным образом ознаменовать ни могущества, ни достоинства своего иначе, как постановя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам, не престав быть достойным государем.

Без сих правил, или, точнее объясниться, без непременных государственных законов, не прочно ни состояние государства, ни состояние государя. Не будет той одпоры, на которой бы их общая сила утвердилась. се в намерениях полезнейшие установления никакого основания иметь не будут. Кто оградит их прочность? Кто поручится, чтоб преемнику не угодно было в один час уничтожить все то, что во все прежние царствования установляємо было? Кто поручится, чтоб сам законодатель, окруженный неотступно людьми, затмевающими перед ним истину, не разорил того сегодня, что созидал вчера? Где же произвол одного есть закон верховный, тамо прочная общая связь и существовать не может; тамо есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан, нет того политического тела, которого члены соединялись бы узлом взаимных прав и должностей.

Одно пристрастие бывает подвигом всякого узаконения, ибо не нрав государя приноравливается к законам, но законы к его нраву. Какая же доверенность, какое почтение может быть к законам, не имеющим своего естественного свойства, то есть воображения с общею пользою? Кто может дела свои располагать тамо, где без всякой справедливой причины завтре вменится в преступление то, что сегодня не запрещается? Тут каждый, подвержен будучи прихотям и неправосудию сильнейших, не считает себя в обязательстве наблюдать того с другими, чего другие с ним не наблюдают. Тут, с одной стороны, на законы естественные, на истины ощутительные дерзкое невежество требует доказательств и без указа им не повинуется, когда, с другой стороны, безумное веление сильного с рабским подобострастием непрекословно исполняется. Тут, кто может, повелевает, но никто ничем не управляет, ибо править долженствовали бы законы, кои выше себя ничего не терпят. Тут подданные порабощены государю, а государь обыкновенно своему недостойному любимцу. Я назвал его недостойным потому, что название любимца не приписывается никогда достойному мужу, оказавшему отечеству истинные заслуги, а принадлежит обыкновенно человеку, достигшему высоких степеней по удачной своей хитрости нравиться государю. В таком развращенном положении злоупотребление самовластия восходит до невероятности, и уже престает всякое различие между государственным и государевым, между государевым и любимцевым. От произвола сего последнего все зависит. Собственность и безопасность каждого колеблется. Души унывают, сердца развращаются, образ мыслей становится низок и презрителен. Пороки любимца не только входят в обычай, но бывают почти единым средством к возвышению. Если любит он пьянство, то сей гнусный порок всех вельможей заражает. Если дух его объят буйством и дурное воспитание приучило его к подлому образу поведения, то во время его знати поведение благородное бывает уже довольно заградить путь к счастию; но если провидение в лютейшем своем гневе к человеческому роду попускает душою государя овладеть чудовищу, которое все свое любочестие полагает в том, чтоб государство неминуемо было жертвою насильств и игралищем прихотей его; если уродливые движения души влекут его первенствовать только богатством, титлами и силою вредить; если взор его, осанка, речь ничего другого не знаменуют, как «боготворите меня, я могу вас погубить»; если беспредельная его власть над душою государя препровождается в его душе бесчисленными пороками; если он горд, нагл, коварен, алчен к обогащению, сластолюбец, бесстыдный, ленивец,— тогда нравственная язва становится всеобщею, все сии пороки разливаются и заражают двор, город и, наконец, государство.
Вся молодость становится надменна и принимает тон буйственного презрения ко всему тому, что должно быть почтенно. Все узы благочиния расторгаются, и, к крайнему соблазну, ни век, изнуренный в служении отечества, ни сан, приобретенный истинною службою, не ограждает почтенного человека от нахальства и дерзости едва из ребят вышедших и одним случаем поднимаемых негодниц. Коварство и ухищрение приемлется главным правилом поведения. Никто нейдет стезею, себе свойственною. Никто не намерен заслуживать; всякий ищет выслуживать. В сие благопос- пешное недостойным людям время какого воздаяния и могут ожидать истинные заслуги, или, паче, есть ли способ оставаться в службе мыслящему и благородное любочестие имеющему гражданину? Какой чин, какой знак почести, какое место государственное не изгажено скаредным прикосновением пристрастного покровительства? Посвятя жизнь свою военной службе, лестно ль дослуживаться до полководства, когда вчерашний капрал , неизвестно кто и неведомо за что, становится сегодня полководцем и принимает начальство над заслуженными и ранами покрытыми офицерами? Лестно ль быть судьею, когда правосудным быть не позволяется? Тут алчное корыстолюбие довершает общее развраще- ниє. Головы занимаются одним промышлением средств к обогащению. Кто может — грабит, кто не может — крадет, и когда государь без непреложных государственных законов зиждет на песке свои здания и, выдавая непрестанно частные уставы, думает истреблять вредные государству откупы, тогда не знает он того, что в государстве его ненаказанность всякого преступления давно на откупу, что для бессовестных хищников стало делом единого расчета исчислить, что принесет ему преступление и во что милостивый указ стать ему может. Когда же правосудие претворилось в торжище и можно бояться потерять без вины свое и надеяться без права взять чужое, тогда всякий спешит наслаж- ^ даться без пощады тем, что в его руках, угождая раз- с вращенным страстям своим. И что может остановить стремление порока, когда идол самого государя пред очами целого света в самых царских чертогах водрузил знамя беззакония и нечестия; когда, насыщая бесстыдно свое сластолюбие, ругается он явно священными узами родства, правилами чести, долгом человечества и пе4 ред лицом законодателя божеские и человеческие законы попирать дерзает? Не вхожу я в подробности гибель! ного состояния дел, исторгнутых им под особенное ег начальство; но вообще видим, что если, с одной стор' ны, заразивший его дух любоначалия кружит все гол вы, то, с другой, дух праздности, поселивший в нет весь ад скуки и нетерпения, распространяется далек и привычка к лености укореняется тем сильнее, что р: ние к трудам и службе почти оглашено дурачеств смеха достойным.

После всего мною сказанного и живым пример утверждаемого не ясно ль видим, что не тот госуда самовластнейший, который на недостатке государств ных законов чает утвердить свое самовластие.

Пора щен одному или нескольким рабам своим, почему . самодержец? Разве потому, что самого держат в ка& недостойные люди? Подобен будучи прозрачному v чрез которое насквозь видны действующие им пруж) тщетно пишет он новые законы, возвещает благо де вие народа, прославляет премудрость своего правлен новые законы его будут не что иное, как новые ряды, запутывающие старые законы, народ все будет; нетен, дворянство унижено, и, несмотря на собствен его отвращение к тиранству, правление его будет пр

ление тиранское. Нация тем не меньше страждет, что не сам государь принялся ее терзать, а отдал на расхищение извергам, себе излюбленным. Таково положение долго и устоять не может. При крайнем ожесточении сердец все частные интересы, раздробленные существом деспотического правления, нечувствительно в одну точку соединяются. Вдруг все устремляются расторгнуть узы нестерпимого порабощения. И тогда что есть государство? Колосс, державшийся цепями. Цепи разрываются, колосс упадает и само собою разрушается. Деспоти- чество, рождающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять возвращается.

Для отвращения таковыя гибели государь должен знать во всей точности все права своего величества, дабы, первое, содержать их у своих подданных в почтении и, второе, чтобы самому не преступить пределов, ознаменованных его правам самодержавнейшею всех на свете властию, а именно, властию здравого рассудка. До первого достигает государь правотою, до второго кротостию.

Правота и кротость суть лучи божественного света, возвещающие людям, что правящая власть поставлена от бога и что достойна она благоговейного их повиновения: следственно, всякая власть, не ознаменованная божественными качествами правоты и кротости, но производящая обиды, насильства, тиранства, есть власть не от бога, но от людей, коих несчастия времян попустили, уступая силе, унизить человеческое свое достоинство. В таком гибельном положении нация, буде находит средства разорвать свои оковы тем же правом, каким на нее наложены, весьма умно делает, если разрывает.

Туг дело ясное. Или она теперь вправе возвратить свою свободу, или никто не был вправе отнимать у ней свободы. Кто не знает, что все человеческие общества основаны на взаимных добровольных обязательствах, кои разрушаются так скоро, как их наблюдать перестают. Обязательства между государем и подданными суть равным образом добровольные, ибо не было еще в свете нации, которая насильно принудила бы кого стать ее государем; и если она без государя существовать моЖет, а без нее государь не может, то очевидно, что первобытная власть была в ее руках и что при установлении государя не о том дело было, чем он нацию пожа- У", а какою властию она его облекает. Возможно ль же, чтоб нация добровольно постановила сама за" разрешающий государю делать неправосудие безотчет

Не стократно ль для нее лучше не иметь ника законов, нежели иметь такой, который дает право гс дарю делать всякие насильства? А потому они быть дол ны всегда наполнены сею великою истиною, что он уе новлен для государства и что собственное его бл от счастия его подданных долженствует быть не- лучно.

Рассматривая отношения государя к поддана перый вопрос представляется разуму, что же есть дарь? Душа правимого им общества. Слаба душа, не умеет управлять прихотливыми стремлениями те Несчастно тело, над коим властвует душа безрассудв которая чувствам, своим истинным министрам, или вверяется, или ни в чем не доверяет. Положась на и беспечно принимает кучу за гору, планету за точку; буде презирает она их служение, буде возмечтает о с столь, что захочет сама зажмурясь видеть и затк уши слышать, какой правильной разрешимости ожидать от нее можно и в какие напасти она сама с: не завлекает!

Государь, душа политического тела, равной судьб: подвергается. Отверзает ли он слух свой на всякое шение, отвращает ли оный от всяких представлен уже истина его не просвещает; но если он сам и- признает верховной власти над собою, тогда все от шения его к государству в источниках своих развра* ются: пойдут различия между его благом и госуда венным; тотчас поселяется к нему ненависть; скоро он начинает бояться тех, кои его ненавидят, и нена деть тех, которых боится,— словом, вся власть его ста* вится беззаконная; ибо не может быть законна вла которая ставит себя выше всех законов естествен правосудия.

Просвещенный ум в государе представляет ему заключение, без сомнения, во всей ясности, но про щенный государь есть тем не больше человек.

Он человек родится, как человек умирает и в течение с« жизни как человек погрешает: а потому и должно смотреть, какое есть свойство человеческого просве' ния. Между первобытным его состоянием в естест" ной его дикости и между истинного просвещения стояние толь велико, как от неизмеримой пропасти Г горы высочайшей. Для восхождения на гору по- "Лбно человеку пространство целой жизни; но взошед Л н е е если позволит он себе шагнуть чрез черту, разде- [ |п у ю гору от пропасти, уже ничто не останавливает ля0 падения, и он погружается опять в первобытное еГ е невежество. На самом пороге сея страшныя пропади стоит просвещенный государь. Стражи, не допускающие его падение, суть правота и кротость. В тот час, как он из рук их себя исторгает, погибель его совершается, меркнет свет душевных очей его, и, летя стремглав в бездну, вопиет он вне ума: «Все мое, я все, все ничто».

Державшийся правоты и кротости просвещенный го- у(ірь не поколеблется никогда в истинном своем величестве, ибо свойство правоты таково, что самое ее никакие предубеждения, ни дружба, ни склонности, ни самое сострадание поколебать не могут. Сильный и немощный, великий и малый, богатый и убогий, все на одной чреде стоят — добрый государь добр для всех, и все уважения его относятся не к частным выгодам, но к общей пользе. Сострадание производится в душе его не жалобным лицом обманывающего его корыстолюбца, но истинною бедностию несчастных, которых он не видит и которых жалобы часто к нему не допускаются. При всякой милости, оказуемой вельможе, должен он весь свой народ иметь перед глазами. Он должен знать, что государственным награждается одна заслуга государству, что не повинно оно платить за угождения его собственным страстям и что всякий налог, взыскуемый не ради пользы государства, есть грабеж в существе своем и форме. Он должен знать, что нация, жертвуя частию естественной своей вольности, вручила свое благо его попечению, его правосудию, его достоинству; что он отвечает за поведение тех, кому вручает дел правление, и что, следственно, их преступления, им терпимые, становятся его преступлениями. Тщетно государь помыслил бы оправдаться тем, что сам он пред отечеством невинен и что там весь долг свой пред ним исполняет. Нет, невинность его есть платеж долгу, коим он сам себе должен, но государству все еще должником остается. Он повинен отвечать ему не только за дурно, которое сделал, но и за добро, которого не сделал. Всякое попущение — ло вина, всякая жестокость — его вина, ибо он должен ать, что послабление пороку есть одобрение злодеянии что, с другой стороны, наистрожайшее правосу- дие над слабостьми людскими есть наивеличайшая чело- > вечеству обида. К несчастию подданных, приходит иногда на государя такая полоса, что он ни о чем больше не думает, как о том, что он государь; иногда ни о чем больше, как о том, что он человек. В первом случае '\ обыкновенно походит он в делах своих на худого человека, во втором бывает неминуемо худым государем. Чтоб избегнуть сих обеих крайностей, государь ни на один миг не должен забывать ни того, что он человек, • ни того, что он государь. Тогда бывает он достоин имени премудрого. Тогда во всех своих деяниях вмещает суд и милость.. Ничто за черту свою не преступает. Кто поведением своим возмущает общую безопасность, пре- ; дается всей строгости законов. Кто поведением своим бесчестит себя, наказывается его презрением. Кто не ра- чит о должности, теряет свое место. Словом, государь, правоту наблюдающий, исправляет всечасно пороки, яв- - ляя им грозное чело, и утверждает добродетель, призывая ее к почестям.

Правота делает государя почтенным: но кротость, сия . человечеству любезная добродетель, делает его любимым. ; Она напоминает ему непрестанно, что он человек и пра- '•; вит людьми. Она не допускает поселиться в его голову несчастной и нелепой мысли, будто бог создал миллионы л людей для ста человек. Между кротким и горделивым \ государем та ощутительная разница, что один заставляет? себя внутренно обожать, а другой наружно боготворить; но кто принуждает себя боготворить, тот внутри души своей, видно, чувствует, что он человек. Напротив того, кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен. Все сии совершенства представляют ему живо все его; должности. Они твердят ему всечасно, что государь есть первый служитель государства; что преимущества его; распространены нациею только для того, чтоб он в со-* стоянии был делать больше добра, нежели всякий другой; что силою публичной власти, ему вверенной, может он жаловать почести и преимущества частным людям, но что самое нацию ничем пожаловать не может, ибо она дала ему все то, что он сам имеет; что для его же, собственного блага должен он уклоняться от власти делать зло и что, следственно, желать деспотичества есть; не что иное, как желать найти себя в состоянии пользоваться сею пагубною властию. Невозможность делать зло '

может ли быть досадна государю? А если может, так разве для того, что дурному человеку всегда досадно не смочь сделать дурна. Право деспота есть право сильного: но и разбойник то же право себе присвояет. И кто не видит, что изречение право сильного выдумано в посмеяние. В здравом разуме сии два слова никогда вместе не встречаются. Сила принуждает, а право обязывает. Какое же то право, которому повинуются не по должности, а по нужде и которое в тот момент у силы исчезает, когда большая сила сгоняет ее с места. Войдем еще подробнее в существо сего мнимого права. Потому, что я не в силах кому-нибудь сопротивляться, следует ли из того, что я морально обязан был признавать его волю правилом моего поведения? Истинное право есть то, которое за благо признано рассудком и которое, следственно, производит некое внутреннее чувство, обязывающее нас повиноваться добровольно. В противном случае повиновение не будет уже обязательство, а принуждение. Где же нет обязательства, там нет и права. Сам бог в одном своем качестве существа всемогущего не имеет ни малейшего права на наше повиновение. Вообразим себе существо всемогущее, которое не только ко всему принудить, но и вовсе истребить нас может, которое захотело бы сделать нас несчастными или по крайней мере не захотело бы никак пещись о нашем благе, тогда чувствовали бы мы в душе обязанность повиноваться сей вышней воле, клонящейся к нашему бедствию или нас пренебрегающей? Мы уступили бы по нужде ее всемогуществу, и между богом и нами было бы не что иное, как одно физическое отношение. Все право на наше благоговейное повиновение имеет бог в качестве существа всеблагого. Рассудок, признавая благим употребление его всемогущества, советует нам соображаться с его волею и влечет сердца и души ему повиноваться. Существу всеблагому может ли быть приятно повиновение, вынужденное одним страхом? И такое гнусное повиновение прилично ль существу, рассудком одаренному? Нет, оно недостойно ни разумного повелителя, ни разумных исполнителей. Сила и право совершенно различны как в существе своем, так и в образе действова- ния. Праву потребны достоинства, дарования, добродетели. Силе надобны тюрьмы, железы, топоры. Совсем излишне входить в толки о разности форм правления и разыскивать, где государь самовластнее и где ограничен- нее. Тиран, где б он ни был, есть тиран, и право народа спасать свое бытие пребывает вечно и везде непоколебимо.

Истинное блаженство государя и подданных тогда совершенно, когда все находятся в том спокойствии духа, которое происходит от внутреннего удостоверения о своей безопасности. Вот прямая политическая вольность нации. Тогда всякий будет делать все то, чего позволено хотеть, и никто не будет принуждать делать того, чего хотеть не должно; а дабы нация имела сию вольность, надлежит правлению быть так устроену, чтоб гражданин не мог страшиться злоупотребления власти; чтоб никто не мог быть игралищем насильств и прихотей; чтоб по одному произволу власти никто из последней степени не мог быть взброшен на первую, ни с первой свергнут на последнюю; чтоб в лишении имения, чести и жизни одного дан был отчет всем и чтоб, следственно, всякий беспрепятственно пользоваться мог своим имением и преимуществами своего состояния.

Когда ж свободный человек есть тот, который не зависит ни от чьей прихоти; напротив же того, раб деспота тот, который ни собою, ни своим имением располагать не может и который на все то, чем владеет, не имеет другого права, кроме высочайшей милости и благоволения, то по сему истолкованию политической вольности видна неразрывная связь ее с правом собственности. Оно есть не что иное, как право пользоваться; но без вольности пользоваться, что оно значит? Равно и вольность сия не может существовать без права, ибо тогда не имела бы она никакой цели; а потому и очевидно, что нельзя никак нарушать вольности, не разрушая права собственности, и нельзя никак разрушать права собственности, не нарушая вольности.'

При исследовании, в чем состоит величайшее благо государств и народов и что есть истинное намерение всех систем законодательства, найдем необходимо два главнейшие пункта, а именно те, о коих теперь рассуж- даемо было: вольность и собственность. Оба сии преимущества, равно как и форма, каковою публичной власти действовать, должны быть устроены сообразно с физическим положением государства и моральным свойством нации. Священные законы, определяющие сие устройство, разумеем мы под именем законов фундаментальных. Ясность их должна быть такова, чтоб ни малей- шего недоразумения никогда не повстречалось, чтоб на них монарх и подданный равномерно знали свои должности и права. От сих точно законов зависит общая их безопасность, следственно они и должны быть непременными.

Теперь представим себе государство, объемлющее пространство, какового ни одно на всем известном земном шаре не объемлет и которого по мере его обширности нет в свете малолюднее: государство, раздробленное с лишком на тридцать больших областей и состоящее, можно сказать, из двух только городов, из коих в одном живут люди большей частью по нужде, в другом большей частью по прихоти; государство, многочисленным и храбрым своим воинством страшное и которого положение таково, что потерянней одной баталии может иногда бытие его вовсе истребиться; государство, которое силою и славою своей обращает на себя внимание целого света и которое мужик, одним человеческим видом от скота отличающийся, никем не предводимый, может привести, так сказать, в несколько часов на самый край конечного разрушения и гибели; государство, дающее чужим землям царей и которого собственный престол зависит от отворения кабаков для зверской толпы буян, охраняющих безопасность царской особы; государство, где есть все политические людей состояния, но где некоторое не имеет никаких преимуществ и одно от другого пустым только именем различается; государство, движимое вседневными и часто друг другу противуречащими указами, но не имеющее никакого твердого законоположения; государство, где люди составляют собственность людей, где человек одного состояния имеет право быть вместе истцом и судьею над человеком другого состояния, где каждый, следственно, может быть завсегда или тиран, или жертва; государство, где почтеннейшее из всех состояний, долженствующее оборонять отечество купно с государем и корпусом своим представлять нацию, руководствуемое одною честью, дворянство, уже именем только существует и продается всякому подлецу, ограбившему отечество; где знатность, сия единственная цель благородный души, сие достойное возмездие заслуг, от рода в род оказываемых отечеству, затмевается фаве- ром, поглотившим всю пищу истинного любочестия; государство не деспотическое, ибо нация никогда не отдавала себя государю в самовольное его управление и

всегда имела трибуналы гражданские и уголовные, обязанные защищать невинность и наказывать преступления; не монархическое, ибо нет в нем фундаментальных законов; не аристократия, ибо верховное в нем правление есть бездушная машина, движимая произволом государя; на демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаясь во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства.

Просвещенный и добродетельный монарх, застав свою империю и свои собственные права в такой несообразности и неустройстве, начинает великое свое служение г немедленным ограждением общия безопасности посредством законов непреложных. В сем главном деле не должен он из глаз выпускать двух уважений: первое, что государство его требует немедленного врачевания от всех зол, приключаемых ему злоупотреблением самовластия; второе, что государство его ничем так скоро не может быть подвергнуто конечному разрушению, как если вдруг ; и не приуготовя нацию дать ей преимущества, коими":'*,, наслаждаются благоучрежденные европейские народы.;'; При таком соображении, каковы могут быть первые? фундаментальные законы, прилагается при сем особен-'-: ное начертание.

В заключение надлежит признать ту истину, что главнейшая наука правления состоит в том, чтоб уметь еде- | лать людей способными жить под добрым правлением.? На сие никакие именные указы не годятся. Узаконение? быть добрыми не подходит ни под какую главу Уставал о благочинии. Тщетно было бы вырезывать его на досках.! и ставить на столы в управах; буде не врезано оно в' сердце, то все управы будут плохо управляться. Чтоб/; устроить нравы, нет нужды ни в каких пышных и тор-; жественных обрядах. Свойство истинного величества есть- то, чтоб наивеличайшие дела делать наипростейшим об-* разом. Здравый рассудок и опыты всех веков показы**, вают, что одно благонравие государя образует благо-*4 нравие народа. В его руках пружина, куда повернуть.' людей: к добродетели или пороку. Все на него смотрят,? и сияние, окружающее государя, освещает его с головьг до ног всему народу. Ни малейшие его движения ни off кого не скрываются, и таково есть счастливое или не*;; счастное царское состояние, что он ни добродетелей, нив- пороков своих утаить не может. Он судит народ, а нарсЛГ?, судит его правосудие. Если ж надеется он на развраще- ниє своей нации столько, что думает обмануть ее ложною добродетелью, сам сильно обманывается. Чтоб казаться добрым государем, необходимо надобно быть таким; ибо как люди порочны ни были б, но умы их никогда столько не испорчены, сколько их сердца, и мы видим, что те самые, кои меньше всего привязаны к добродетели, бывают часто величайшие знатоки в добродетелях. Быть узнану есть необходимая судьбина государей, и достойный государь ее не устрашается. Первое его титло есть титло честного человека, а быть узнану есть наказание лицемера и истинная награда честного человека. Он, став узнан своею нациею, становится тотчас образцом ее. Почтение его к заслугам и летам бывает наистрожайшим запрещением всякой дерзости и нахальству. Государь, добрый муж, добрый отец, добрый хозяин, не говоря ни слова, устрояет во всех домах внутреннее спо- койство, возбуждает чадолюбие и самодержавнейшим образом запрещает каждому выходить из мер своего состояния. Кто не любит в государе мудрого человека? А любимый государь чего из подданных сделать не может? Оставя все тонкие разборы прав политических, вопросим себя чистосердечно: кто есть самодержавнейший из всех на свете государей? Душа и сердце возопиют единогласно: тот, кто более любим.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Точная дата написания неизвестна. Впервые опубликовано в 1769 г. как приложение к изданному Фонвизиным переводу повести Ф. И. М. Арно «Сидней и Силли, или Благодеяние и благодарность». При жизни Д. И. Фонвизина неоднократно переиздавалось. Публикуется по кн.: Фонвизин Д. И. Избранное. М.: Сов. Россия, 1983. С. 25—28. Шумилов, Ванька и Петрушка — реальные лица, служившие у писателя.

Щетить — брать украдкой, воровать.

«Рассуждение» представляет собой вводную часть подготовляемого Н. Паниным проекта «фундаментальных прав», т. е. государственных законов. Написано в промежутке между 1780—1783 гг. При жизни Д. И. Фонвизина не публиковалось. Впервые опубликовано под названием «О праве государственном Фон-Визина» А. И. Герценом в 1861 г. в Лондоне. По другому списку «Рассуждение» печа талось в 1907 г. как приложение к книге С. Е. Шумигорского «Император Павел Е Жизнь и царствование». В советское время печаталось под названием «Рассуждения о истребившейся в России совсем всякой формы государственного правления и от того о зыб- лемом состоянии как империи, так и самих государей». Это назване не принадлежит Д. И Фонвизину, а взято из письма Н. Панина Павлу I, В последних изданиях сочинений Д. И. Фонвизина «Рассуждению» возвращено авторское название. Печатается по кн.: Фонвизин Д. И. Избранное. С. 231—242. 4 Подразумевается фаворит Екатерины II Г. Потемкин.

<< | >>
Источник: Б. В. Емельянова. Русская философия второй половины XVIII века: Хрестоматия. Свердловск: Изд-во Урал, ун-та, 400 с.. 1990

Еще по теме РАССУЖДЕНИЕ О НЕПРЕМЕННЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАКОНАХ 3:

  1. Глава 1. Основные логические законы
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. I. СУЩЕСТВУЕТ ЛИ НРАВСТВЕННЫЙ ПРИНЦИП, ИЛИ ЗАКОН ПРИРОДЫ? ДА, СУЩЕСТВУЕТ
  4. §50. Позднейшая форма платоновского учения. «Закон ы»
  5. МАНИФЕСТ ОБ УСОВЕРШЕНСТВОВАНИИ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПОРЯДКА1
  6. О ГОСУДАРСТВЕННОМ СОВЕТЕ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ И ОБРАЗЕ ИХ ДЕЙСТВИЙ
  7. НЕКОТОРЫЕ СХЕМЫ ПРАВИЛЬНЫХ РАССУЖДЕНИЙ
  8. 1. ИНДУКЦИЯ КАК ВЕРОЯТНОЕ РАССУЖДЕНИЕ
  9. ФОНВИЗИН ДЕНИС ИВАНОВИЧ
  10. РАССУЖДЕНИЕ О НЕПРЕМЕННЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАКОНАХ 3
  11. § 2. Закон тождества
  12. § 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ РОССИИ
  13. § 2. ВЫСШИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ
  14. § 2. ВЫСШИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ
  15. 6.3. Изменения в государственном и политическом строе империи. Опыт российского парламентаризма.
  16. Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века
  17. I И II ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДУМЫ
  18. Формы мысли, логические формы и логические законы
  19. Глава тринадцатая БОЖИЙ ЗАКОН И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ДРЕВНИХ ЦАРСТВ
  20. Закон и повиновение