<<
>>

ТЕМА: Лингвистическая катастрофа

«Язык сам по себе является своей собственной теорией».

Г. Гийом

«Обращение к реально функционирующему человеческому языку, показывает, что ему органично присуща саморефлексивносгь, он сам является своим собственным метаязыком...»

К.О.Апель

«Поскольку сегодня любой поступок пролагает путь к прямому или косвенному убийству, мы не можем действовать, не зная заранее, каким образом и по какой причине мы поневоле сеем гибель».

А.              Камю

Основной вопрос антропологии абсурда может быть сформулирован так: как возможны одновременно Акрополь и Освенцим?

Слово «одновременно» в данном случае означает, что речь пойдет о том, что имеет отношение к человеческому виду в целом, виду, к которому мы все принадлежим. Этот вопрос совершенно не абстрактен и относится как к мировой истории в целом, так и к интимной судьбе каждого из нас.

Это вопрос, обращенный и к миру и лично к самому себе - что во мне, как представителе вида homo sapiens sapiens, так абсурдно устроено, что всегда возможен и Сократ, бесстрашно выпивающий цикуту, и чадолюбивый бюргер (неважно какой национальности), идущий на рутинную службу в застенок или лагерь смерти[3].

Я пытаюсь дать ответ на этот мучающий меня вопрос. И пытаюсь, хоть и несколько амбициозным, но, как я полагаю, достаточно разумным способом — прояснением (ибо прояснение не только не противоречит абсурду, но обнаруживает и конституирует его) небольшого числа понятий, которые, надеюсь, смогут с достаточной степенью полноты объяснить человеку самого себя, если предположить, что он стремится к этому объяснению.

А я исхожу из, возможно, неверного, предположения, что попытка понять себя самого заложена в абсурдной природе человека. Хотя нам предстоит еще только задаться вопросом, что такое «природа человека», и есть ли она вообще. Начнем издалека, и, для завязки, не с самого главного, а может быть и малосущественного.

  1. Психофизиологические эксперименты показывают, что некоторые важные реакции человека на внешние раздражители несколько замедлены, приторможены по сравнению с аналогичными реакциями животного (абсолютные временные значения для наших целей не столь важны). Возможно, что причиной этого торможения, задержки, паузы является скрытая вербализация, т.е. латентная речевая деятельность, что, по-видимому, может быть связано с явлением внутренней речи[4].
  2. Если мы примем эту гипотезу как рабочую, то это сразу переводит нашу проблематику в область структурно-исторической антропологии абсурда[5].

Гипотеза скрытой языковой деятельности, тормозящей первичные «естественные» реакции, подтверждает давнее представление о позиции человека в мире как о позиции опосредованной[6], а, следовательно, принципиально проблематичной7. Некоторые свойства языка, помимо воли и желания человека, как на заре его истории как вида, так и в индивидуальной истории, вынуждают его осуществлять свой выбор, то есть, по существу, принуждают его к свободе там, где раньше это делал "инстинкт"[7].

  1. Упоминание проблемы выбора не случайно. Течь идет о появлении в результате упомянутой "лингвистической задержки" дополнительных «степеней свободы», как бы «навязанных» человеку самим фактом его языковой деятельности, его языка, который он сам не выбирал. И этот факт может рассматриваться как неустранимый парадокс человеческой ситуации.

Человек обладает речью и свободой помимо своей воли, просто как «биологическими» и видовыми свойствами. При этом язык не является абсолютно естественным образованием, и понятие «естественный язык» так же парадоксально, как и сам человек. По сути, размышление над этим парадоксом и переживание его является основным предметом и мотивом книги.

4- "Непосредственность» э, о которой так много говорит и мечтает человек, остается всегда "позади" человека, хотя и присутствует в нем как уровень его "животной" телесности.

Это присутствие, заметим, носит конститутивный характер.

Переживаемое, но не осознаваемое человеком «изменение» онтологической позиции при переходе от «предчеловеческого" состояния (постоянным представителем которого в человеке является его телесность, а также его младенческий, а может быть и внутриутробный досознательный опыт[8]) к собственно человеческому и парадоксальное удержание "предчеловеческого" и "человеческого" вместе - носит фундаментальный характер и представляет собой некую элементарную, первичную человеческую ситуацию.

Эта ситуация, и ее абсурдная структура в принципе неустранима, пока речь идет о человеке как носителе своего тела и языковой деятельности, речевого сознания. Она является конститутивной границей, жестко очерчивающей жизненное поле всей человеческой проблематики, поле релевантных, то есть потенциально решаемых для человека и человечества проблем.

  1. В упомянутом временном просвете, в этой темпоральной "трещине" дана человеческая историчность как первичная антропологическая структура. Здесь как бы потенциально свернута вся история человека, но свернута не в смысле ее предопределенности, а как некая вероятность, некий набор возможных состояний[9], а, следовательно, и выборов.

Но, и это важно, вероятностность истории, это по видимости бесконечное поле возможностей есть хоть и неопределенный, но все же неким специфическим образом ограниченный "набор состояний" - и ограничен он именно упомянутой антропологической ситуацией.

  1. Человек по своей структуре предельно свободен[10], но эта свобода радикально ограничена ни чем иным, как смертью18. Человек стремится к непосредственности, но он не может вернуться в "непосредственность" до-языкового бытия пока к нему применимо понятие "человек".

Вернее, такая возможность ему предоставлена, но ее предельность как раз и очерчивает логическую и онтологическую границу человеческого существования:              возвращение в

"непосредственность" осуществима только ценой всей ЯЗЫКОВОЙ деятельности и ее носителя - живого человеческого тела.

  1. Язык, после того как ребенок начинает говорить, и обретает внутреннюю речь, с ее специфическим синтаксисом, становится глубинной психологической структурой и в этом качестве неуничтожим, пока жив носитель языка.

Борьба с провоцирующим человека на рефлексию языком, и речью, как в их глубинной, так сказать - «тихой» форме, так и в открытой (громкая речь, письмо), и способы этой борьбы, в человеческой культуре весьма разнообразны, и я бы сказал, изощренны.

Но дело в том, что внутренняя речь, язык неуничтожимы, пока человек жив и не болен тяжкими формами органической афазии. Тема афазии, потери речи и языка, которой пристально интересовался Р. Якобсон и другие выдающиеся лингвисты и психологи, в нашем контексте чрезвычайно важна, и связана с темой смерти. Смерть является, так сказать, «абсолютной афазией», и в той степени, в какой человек стремится к до-и вне-речевому состоянию, он сталкивается с реальностью смерти как предела.

Последовательная, радикальная борьба с языком-сознанием (а моя гипотеза заключается в том, что такая, в основном бессознательная, но часто и вполне осознанная борьба в человеческой, как социальной, так и личной, истории постоянна) статистически неизбежна, в силу невозможности уничтожить при жизни саму языковую деятельность, приводит, в конце концов, к афатическому пределу: к смерти, то есть к уничтожению\самоуничтожению носителя языка.

Последовательная и всегда безуспешная борьба с языком приводит к попытке уничтожить ТЕЛО, несущее в себе внутреннюю речь, т.е. к самоубийству и его переносу, трансферу - убийству. Повторим, язык, и важнейшая его форма - внутренняя речь неуничтожимы, пока человек жив и не болен самыми тяжкими формами неизлечимой органической афазии (потери речи).

  1. Свойственную человеку (вследствие неудержимого стремления к «непосредственности») борьбу с фундаментальным посредником - с языком - можно обозначить как «искусственную» или «произвольную» афазию.

Эта бессознательная борьба неизбежно, в силу неуловимости и неустранимости языка и его динамического двойника - внутренней речи, приводит к бессознательно\сознательным попыткам радикального изменения «сознания» и\или изменения\уничтожения самого физического носителя речи - человеческого тела, своего и\или чужого.

Уничтожение своего, или чужого тела, то есть последовательное уничтожение «человека человеком»^ становится максимально «вероятным» (как в математическом, так и в экзистенциальном смысле), то есть по сути - неизбежным, если иметь виду человеческий вид в целом.

д. Таким образом, смерть, включая сюда сознательное (быстрое) или неосознаваемое (медленное) самоубийство, является единственной екзистенциально и логически предельной формой "возвращения" человека (и человечества) в абсолютную до- или внеязыковую непосредственность и "полноту" как инстинктивного «природного», так и гипотетического «трансцендентного» бытия[11].

Человек убивает себя и себе подобных в таких невероятных масштабах именно потому, что он постоянно бессознательно утыкается в абсурдную стену, мешающую ему обрести потерянный доязыковый Рай.

  1. Все «предельные», «абсолютные», «вечные» «трансцендентные»1? понятия человеческого языка и культуры, по сути - метафоры смерти, а стремление к их реализации - метафора самоубийства. И именно эта особенность придает этим понятиям экзистенциальный и, тем самым, жизненно важный для человека смысл.

Эта, как сказал бы Кант, «регулятивная» функция самоубийства и смерти, как пределов самой логики человеческого существования, непосредственно, хоть и, в основном, бессознательно, связанна с проблемой и логикой свободы[12]. Человек обладает свободой настолько, насколько он имеет возможность распоряжаться своей смертью Или в более мягкой формулировке - своей жизнью в горизонте смерти. Эта связь фундаментальна и должна быть специально подчеркнута[13].

  1. Вполне возможно, что именно первичное              речевое торможение есть причина беспрецедентной динамики развертывания человеческой истории, динамики, стремящейся к скорости взрыва.

Каким образом это стало возможным - проблема сама по себе интересная, но мы ее затронем только косвенно. Вместо этого рассмотрим некую "простейшую" начальную языковую ситуацию, например ситуацию детских первичных "предикативных номинаций", таких, как появление непосредственно после стадии лепета звукоритмических, фонологических бинарных групп типа "ma-ma", "ta- ta", “da-da” и им подобных (всегда бинарных) во всех языках мира.

Здесь из «турбулентности» лепета и данной в нем относительной              «фонологической              свободы»[14]              (вернее

предфонологического «артикуляционного хаоса») рождаются первые структурированные элементы, первичные фонологические оппозиции, а также интонационные и микроритмические предикативные группы (бинарность "арсис-тезис", которая потом ляжет в основу музыкального интонационного ритма - восходящей-нисходящей интонации)[15].

  1. Так зарождается фонологическая система и универсум первичных номинаций-предикаций, слов-предложений, первичных рефлексивных, саморефернтных языковых структур, к которым относится и имя собственное (хотя об этой автореферентности собственного имени часто забывают)2з.

Происходит центральное «антропное» событие, собственно - лингвистическая катастрофа, то есть разрыв природной, чисто сигнальной непрерывности. Происходит необратимое расщепление хаотической речи-лепета, на оппозицию язык/членораздельная речь.

Заметим, что лепет, то есть свободная фонологическая игра детского речевого аппарата, первичный фонологический «поиск» является специфически человеческой переходной формой от «дочеловеческой» речи к собственно человеческой, причем уже в самом человеке как особи и виде. Лепет - это проточеловеческое в человеке. Стадия лепета выступает здесь как условие возможности человеческой речи вообще. Но только условие возможности, но не причина и не сама лингвистическая катастрофа, причины которой пока выходят за рамки нашего непосредственного понимания.

Этот неосознанный фонологическоий отбор возможен только как явление антропологическое, как странный феномен потенциальной человеческой речи, которая может и не быть актуалзирована, если не будет спровоцирована языковой средой.

Повторим наше предположение: переход от лепета, как условия возможности речи, к актуальным бинарным фонологическим различениям, рождение фонем, как «чистых», «пустых» знаков, служащих только для различения знаков более высокого уровня (морфем) по сути, главное катастрофическое событие в генезисе языка и человека как в фило-, так и в онтогенезе.

Следует оговорить, что благодаря именно этому переводу А. Жолковского в русскую лингвистическую традицию вошел компактный термин «шифтер» (предложенный О. Есперсеном в 1922 г.). Другие варианты, например, расселовские «эгоцентрические слова», «первичные эгоцентрики» Е.Падучевой, «подвижные определители», или «переключатели» тоже активно используются.

Фонема окончательно разрывает природное единство, непрерывную и непосредственную связь означающего и означаемого, единство, представленное в сигналах, используемых животными для коммуникации. Фонема не только «совершает» сам акт разрыва, но навсегда закрепляет его в фонологческой системе языка, то есть в человеке, как виде.

Семиотический разрыв спонтанно произошел некогда (пока неизвестно когда) в филогенезе, и затем перманентно «провоцируется» речевой средой в онтогенезе человека. Лепет как особая, предречевая, предфонологическая среда, выступает здесь необходимой предваряющей стадией этого катастрофического необратимого разрыва.

  1. Момент начала человеческого говорения совпадает, вероятно, с самым началом длительного процесса интериоризации («овнутрения», погружения, автоматизации) языковых структур. Результатом этого процесса становится появление, в конечном счете, феномена внутренней речи, которая, по мнению Выготского, является свернутой, погруженной в психику предикативной (глагольной в функциональном, а не морфологическом смысле) структурой:

«Изучение психологической природы внутренней речи с помощью того метода, который мы пытались обосновать экспериментально, привело нас к убеждению в том, что внутреннюю речь следует рассматривать не как речь минус звук, а как совершенно особую и своеобразную по своему строению и способу функционирования речевою функцию, которая именно благодаря тому, что она организована совершенно иначе, чем внешняя речь, находится с этой последней в неразрывном динамическом единстве переходов из одного плана в другой.

Первой и главнейшей особенностью внутренней речи является ее совершенно особый синтаксис. Изучая синтаксис внутренней речи в эгоцентрической речи ребенка, мы подметили одну существенную особенность, которая обнаруживает несомненную динамическую тенденцию нарастания по мере развития эгоцентрической речи. Эта особенность заключается в кажущейся отрывочности, фрагментарности, сокращенное™ внутренней речи по сравнению с внешней.

В сущности говоря, это наблюдение не является новым. Все, кто внимательно изучал внутреннюю речь даже с бихевиористической точки зрения, как Уотсон, останавливались на этой особенности как на ее центральной, характерной черте, присущей внутренней речи. (...)

Внутренняя речь, таким образом, даже если мы могли бы записать ее на фонографе, оказалась бы сокращенной, отрывочной, бессвязной, неузнаваемой и непонятной по сравнению с внешней речью. (...) Предикативность - основная и единственная форма внутренней речи, которая вся состоит с психологической точки зрения из одних сказуемых, и притом здесь мы встречаемся не с относительным сохранением сказуемого за счет сокращения подлежащего, а с абсолютной предикативностью.

Для письменной речи состоять из развернутых подлежащих и сказуемых есть закон, но такой же закон для внутренней речи - всегда опускать подлежащие и состоять из одних сказуемых. (...)

Еще раз - что, собственно говоря, здесь происходит? В духе постсоссюровской лингвистики, сохраняющей дихотомию язык/речь, можно сказать, что здесь происходит образование фундаментальной языковой фонологической пленки, делающей возможной членораздельную речь как явление собственно и специфически человеческое.

14 Опираясь на мнение Выготского можно принять предположение, что существует до-человеческая речь животных, как, впрочем, и до-человеческое мышление. Судя по всему, генезис мышления и речи не совпадают и исключительно у человека образуют некое фундаментальное единство[16].

Но рефлексивная и объективирующая деятельность сознания возможна только посредством языка, поэтому сознание необходимо строго отличать от мышления. Еще раз подчеркнем эту мысль: только посредством языка возможна рефлексивная и объективирующая деятельность сознания.

Операции сознания как операции раз-личения, символизации, замещения, объективации, рефлексии, индивидуации, отчуждения специфичны и возможны, судя по всему, только в рамках языковой деятельности.

  1. Языковая рефлексивная пленка неустранима в силу своей (парадоксальной, так как именно она есть инструмент сознания) погруженности в бессознательное^, благодаря своему бытовому автоматизму. И именно она вносит специфический, и, что важнее, необратимый абсурдный разрыв в отношение Мир/Человек, а также, в конечном счете, и только на позднейших стадиях человеческой культурной истории, дает средство для осознания и описания этого разрыва. Более того - само указанное отношение может быть осознано и определимо только через наличие этой языковой пленки и этого разрыва[17].

Номинативный уровень языковой пленки[18]?, имеет тенденцию к мгновенному бессознательному отождествлению имен с миром вещей, что является первичной мифопорождающей ситуацией[19].

  1. Это сознательно-бессознательное отождествление имен с обозначаемой ими реальностью, по сути, пытается восстановить, реставрировать потерянное в результате фонологического разрыва природное единство означающего и означаемого, данное в биологических сигналах.

Человек вначале не просто видит Мир и вещи через имена, он бессознательно отождествляет, не различает их[20]'). Универсум имен и слов-предложений - это первичный структурированный универсум, "космос" ребенка и первобытного человека и одновременно один из собственно языковых уровней в языковой деятельности человека80

  1. При этом очень важно, что описываемая ситуация носит рефлекторный, автоматический              характер, принадлежит к неосознаваемой, привычной работе бытового языка и может осознаваться и осознается только postfactum. Эта ситуация, как уже было сказано, парадоксальна, так как представляет собой пример бессознательной, «автоматической» работы языкового сознанияз1.

Требует пояснения, почему же мы предпочитаем говорить здесь все-таки о сознании, а не о бессознательном. В этом вопросе, прежде всего, сошлемся на исследования Бенвениста о "субъекте в языке", где обращается специальное внимание на местоименные, автореферентные, рефлексивные языковые структурыз2.

  1. Вот пример рассуждений Бенвениста о проблеме субъекта в

языке:

ее. Для того чтобы речь обеспечивала «коммуникацию», она должна получить полномочия на выполнение этой функции у языка, так как речь представляет собой не что иное, как актуализацию языка. Действительно, мы должны искать основание этого свойства в языке. Оно заключено, как нам кажется, в одной особенности языка, которая мало заметна за скрывающей ее «очевидностью» и которую мы пока можем охарактеризовать только в общем виде.

Именно в языке и благодаря языку человек конституируется как субъект), ибо только язык придает реальность, свою реальность, которая есть! свойство быть,— понятию «Ego» — «мое я».

«Субъективность», о‘которой здесь идет речь, есть способность говорящего представлять себя в качестве «субъекта». Она определяется не чувством самого себя, имеющимся у каждого человека (это чувство в той мере, в какой можно его констатировать, является

Осознание себя возможно только в противопоставлении. И могу употребить я только при обращении к кому-то, кто в моем обращении предстанет как ты. Подобное диалогическое условие и определяет лицо, ибо оно предполагает такой обратимый процесс, когда я становлюсь ты в речи кого-то, кто в свою очередь обозначает себя как я. В этом обнаруживается принцип, следствия из которого необходимо развивать во всех направлениях/'Язык возможен только потому, что каждый говорящий представляет себя в качестве субъекта, указывающего на самого себя как на я в своей речи. В силу этого я конституирует другое лицо, которое, будучи абсолютно внешним по отношению к моему «я», становится моим эхо, которому я говорю ты и которое мне говорит ты. Полярность лиц — вот в чем состоит в языке основное условие, по отношению к которому сам процесс коммуникации, служивший нам отправной точкой, есть всего лишь прагматическое следствие. Полярность эта к тому же весьма своеобразна, она представляет собой особый тип противопоставления, не имеющий аналога нигде вне языка. Она не означает ни равенства, ни симметрии: «ego* занимает всегда трансцендентное положение по отношению к «ты», однако ни один из терминов немыслим без другого; они находятся в отношении взаимодополнительности, но по оппозиции «внутренний ~ внешний», и одновременно в отношении взаимообратимости. Бесполезно искать параллель этим отношениям: ее не существует. Положение человека в языке неповторимо.

всего лишь отражением), а как психическое единство, трансцендентное по отношению к совокупности полученного опыта, объединяемого этим единством, и обеспечивающее постоянство сознания.

Мы утверждаем, что эта «субъективность», рассматривать ли ее с точки зрения феноменологии или психологии, как угодно, есть не что иное, как проявление в человеке фундаментального свойства языка. Тот есть «ego», кто говорит «ego». Мы находим здесь самое основание «субъективности», определяемой языковым статусом «лица».

Из этих лингвистических анализов Бенвениста следуют следующие выводы:

  1. эгоцентричность языка\речи представляет собой неустранимую и постоянную струкутрную корреляцию (взаимодействие) между «я» и «ты». Причем «ego» является центральным самореферентным элементом, осью эгоцентрической, шифтерной оппозиции, порождающей все личные, темпоральные, пространственные и рефлексивные языковые отношения.
  2. эгоцентрическая самореферентность языка, тем самым, является базовой коммуникативной (диалогической) структурой, без которой языковая коммуникация, а, следовательно, любая человеческая коммуникация, понятая в том числе как универсум, как апелевская «трансцендентальная языковая игра», не мыслимазз.
  1. Первичные, универсальные (т.е. общие всем языкам мира) структуры языковой деятельности, а именно фонологические, номинативные, предикативные, и эгоцентрические, шифтерные (сюда относится и темпоральность), мы назовем фундаментальным сознанием34.

Таким образом, первичный акт фонологического различения, акт номинации35, и эгоцентрический акт использования личных

местимений разрывает в человеке (и как особи, и как виде) непосредственность - чего? Мира? Да, в определенном смысле мира, но мира понятого как «абсолютный» горизонт, как кантовская «вещь в себе», как до- и внеречевая и до- и внесознательная тотальность и виртуальное "безусловное тождество"з6.

Это не внешний и не внутренний мир, но, так сказать, мета-мир, мета-универсум, данный как логически\экзистенциально предельное, горизонтное, регулятивное понятие. Этим парадоксальным понятием, которое, по существу, является «мета-знаком», мы обозначаем логический предел всего универсума базовых оппозиций. Здесь разделение на внутреннее\внешнее,трансцендентное\имманентное мыслится как отсутствующее, здесь противоположности полагаются как полностью тождественные и не различимые.

Такое понятие не может существовать как «позитивно- онотологическое» или «позитивно-реальное», но только как регулятивно-предельное. Им мы обозначаем то, что можно помыслить как радикально трансцендентное всей универсальной человеческой языковой игре, всему трансцендентальному коммуникативному сообществу. Это понятие пограничное: трансцендентное живет только на пределе, на границе трансцендентального.

Этот "тотальный" горизонтный универсум определен негативно, так сказать апофатически. Он определен исключительно как отсутствие любых оппозиций, и, прежде всего, их источников - языка и речи, а также (косвенно) присутствием в              человеке              живого              опыта

"досознательной" телесности. Он связан с упомянутой выше логикой смерти, так как «достижим», «досягаем» он только через недостижимость и недосягаемость, через смерть, через уничтожение речевого сознания и его телесного носителя.

  1. Назовем эту логически предельную и экзистенциально необходимую в наших рассуждениях тотальность Фундаментальным Бессознательным. Это соприсутствие в человеке фундаментального сознания и Фундаментального бессознательного делает позицию человека в мире радикально парадоксальной и конфликтной. Это не что иное, как структура абсурда — то есть фундаментального диссонанса, или лингвистической катастрофы.
  2. Человек, как вид является лингвистической катастрофой по своей структуре, и тем самым, как следствие, является и катастрофой экологической.

Понятие катастрофы я использую не только как понятие, нагруженное эмоциональными и «взрывными» ассоциациями, но, по возможности, строго, так, как это делается, скажем, в математической теории катастроф, где катастрофа определяется как разрыв функциональной непрерывности37. Без ясного знания сложных

з? Человека можно назвать также «машиной катастроф». Отдаленной и примитивной моделью этого можно считать простейшую машину катастроф Зимана:

математических особенностей невозможно строительство и функционирование зданий, судов, самолетов, автомобилей, поездов, космических аппаратов, невозможно прогнозирование и предотвращение реальных техногенных катастроф. Эта аналогия между человеком как видом, и всей сферой «techne» (ремесла-искусства- техники) носит отнюдь не случайный характер.

Фундаментальный диссонанс, пересечение и взаимодействие "речевого сознания" и Фундаментального бессознательного делает человека опасным и для самого себя и для окружающей среды (что, практически, одно и то же).

Недооценка человечеством своей базовой катастрофичности и опасности, приводит его к бессознательному самоубийственному

Мащцпу катастроф каждый может легко изготовить сам. Для этого нужно ваять доску (А) (см, рис. 7) в, вырезав из картона диск (В), прикрепить его иглой в центре (С) к доске так, чтобы он мог свободно вращаться. Другая игла (D) втыкается только в диск па его краю, а третья (?) — только в доску. Чтобы закончить сборку машины,

Машина катастроф Инмана

Рис. 7. Машина катастроф Инмана

ружно еще две ленты нз легко растяжимой резнны (F. С), карандаш (Н) и лист бумаги (/).

После того как игла на краю диска соединена с неподвижной иглой и с карандашом резинками, мы ставим острие карандаша в некоторой точке па листе бумаги и тем натягиваем резинки. Диск устанавливается в некотором положении. Теперь при движении острия карандаша диск будет поворачиваться. Оказывается, при некоторых положениях острия карандаша малое изменение его положения способно вызвать «катастрофу», т. е. скачок диска в повое положенно. Если отметить па листе бумаги места всех таких «катастроф», то получается «кривая катастроф» (К).

Оказывается, что полученная кривая катастроф сама имеет четыре точки возврата. При пересечении кривой катастроф скачок может происходить, а может и ле происходить. в зависимости от того, по какому пути острие карандаша обходило точки возврата кривой катастроф.

(пример взят из «Теории катастроф»

Экспериментируя с этой машиной и пытаясь найти правило, определяющее, будет ли скачок, читатель легко убедится в необходимости математической теории явления и сможет лучше оцепить вклад теории особенностей в его объяснение.

В.Арнольда) поведению, как следствию невозможности найти подлинное решение индивидуальных, и/или глобальных проблем.

Только полный, а не частичный диагноз может привести к эффективной "терапии". Но заранее ясно, что "хирургия" и окончательное выздоровление («абсолютное спасение») невозможно, иначе человек как вид просто перестанет быть человеком и погибнет.

  1. Функцию дегармонизации, функцию фундаментального торможения, выполняет именно языковое сознание, которое ставит человека, вопреки его желанию, в точки неизбежной индивидуации, а, следовательно, радикального отчуждения не только от вторчиного «родового», но что принципиально важно, от первичного дородового, доречевого «единства».

Индивидуация принудительно происходит в момент коммуникации, в момент произнесения первых фонологических оппозиций и первых слов-предложений, а также конституирующих позицию субъекта личных местоимений Я/Ты. В этом контексте, мы предлагаем, вслед за Бенвенистом, формально определить субъекта как человека, произносящего здесь и сейчас "Я" и тем самым помечающего себя как говорящего "Я".

  1. Быть субъектом, следовательно, это занимать лингвистически автореферентное положение в сиюминутном акте говорения- коммуникацииз8. В этом смысле категория субъекта может быть понята как категория антропологически универсальная, связанная с самим фактом наличия коммуникации\естественного языка, а отнюдь не ограниченная только картезианской традицией.

24- Таким образом, если мы решимся говорить о «природе» человека, то вынуждены будем констатировать, что природа человека заключается в его радикальной «априродности», в парадоксальной, абсурдной неестественности «естественного» языка.

Абсурд, неустранимый парадокс этой ситуации заключается в том, что человек это носитель такой «неестественности», которая, гипотетически является следствием естественной природной эволюции. Но именно поэтому мы снимаем вопрос о происхождении языка и человека.

Проблема происхождения языка также бесконечно трудно разрешима, как и проблема происхождения жизни. Поэтому, следуя логике дополнительности Бора, мы считаем проблему происхождения языка, то есть проблему происхождения человека и его истории, ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ к проблеме самой человеческой истории и человеческой априродной природы.

Это значит, чем более точно мы описываем человеческую природу и человеческую историю, тем менее точно мы в состоянии описать их происхождение, и наоборот, по аналогии с принципом неопределенности Гейзенберга. Таким образом, в нашем исследовании мы сознательно останавливаемся на уже существующем homo sapiens sapiens, его структуре, структуре его языка, его историчности, его истории, и выводим за скобки проблемы генезиса человека как вида.

  1. Коммуникационные акты номинации, становясь элементами языка, а также шифтерные (индексикальные, эгоцентрические) акты речи необратимы, и тем самым обладают структурой историчности. Кроме того, абсурдная необратимость человеческой ситуации, как уже было отмечено, связана с тем, что человек не может вернуться ни в доязыковое, до-фонологическое, до-коммуникационное состояние, ни даже в состояние лепета.

Не может, но наше предположение заключается в том, что стремится, ведь человек, а вернее все его существо, несмотря на весь комфорт, предоставляемый языком в человеческой деятельности и общении, все же "помнит" о "райской непосредственности" и внепроблемности              до-коммуникационного              фундаментально

бессознательного бытия.

  1. Этот реверсивный, возвратный вектор, этот момент обратного стремления в непосредственность, "назад к лепету" и далее, в абсолютную «доязыковость»з9              назовем              фундаментальной

ностальгией.

Но, в отличие от знаменитой идеи Отто Ранка о травме рождения и стремлении человека обратно в материнскую утробу, стремление "вернуться назад" я рассматриваю именно как бегство от языка, как реакцию на медленную и специфически человеческую «лингвистическую травму», а не на быструю, и общую высшим животным и человеку травму родовую.

з? В шутливой форме - принцип "мама, роди меня обратно", который точно совпадает с идей травмы рождения О.Ранка. Вот что пишет Ранк («Травма рождения» М. Imago, 2004):

«...всякое удовольствие своей конечной целью имеет восстановление первичного внутриутробного удоволъствтвия (курсив О.Ранка). А тревожность рождения формирует основу любой тревожности и страха» стр.бо.;

«Идентификация смерти с возвращением в тело матери также объясняет, почему не следует нарушать покой усопших, и почему такое нарушение считается величайшим наказанием. Это доказывает вторичность фантазии перерождения, у которой нет иного смысла, кроме восстановления изначального состояния и желания в нем оставаться» стр. 68. ;

«...наказание смертью, которое в библейской истории повторяет изгнание из Рая, оказывается прямым исполнением желания бессознательного, это полностью соответствует инфантильному представлению об умирании как возвращении в то место, откуда мы пришли.» СТр.136.^

« Мы можем на время отказаться от предположения о врожденных психических содержаниях, поскольку изначальная данность психики, истинное бессознательное - это эмбриональное состояние, сохраняющееся и во взросломЭго». Стр.200.;

«...травма рождения, только теперь получившая аналитическое понимание, представляет собой универсальный человеческий опыт.» СТр. 212-213*

В нашей интерпретации все это только метафора стремления в доязыковое состояние.

Моя базовая гипотеза состоит в том, что основная, причем неосознаваемая, полностью вытесняемая травма человека - это его превращение в человека благодаря коммуникационному обучению языку в первые три года его жизни. Травма эта связана не с насильственностью коммуникацинного обучения (хотя втречается и такое), а с тем, что в процессе коммуникации ребенок бессознательно вовлекается в объективирующую, индивидуализирующую (благодаря эгоцентрикам-шифтерам) ментальную и экзистенциальную практику. Тем самым человек вовлекается в пространство языковой темпоральности, то есть историчности, и впервые прикасается к тому, что Элиаде называет «ужасом истории».

Надо отдать себе отчет, что человек, родившись, есть только шанс стать человеком. Реальные «маугли», выросшие среди диких животных, не становятся в полной мере людьми и не знают всех человеческих проблем именно потому, что им в детстве не был "навязан" язык как индивидуализирующая коммуникация. Мы оказываемся "обречены" на язык и темпоральную коммуникацию окружающими нас людьми, как и на последующее стремление от них избавиться.

2 7.              Этот возвратный              момент              является реакцией на

необратимость, эгоцентричность, темпоральность, историчность языкового коммуникационного акта,              первичного              акта

фундаментального сознания, по сути, является попыткой его обратить, полностью              компенсировать,              склеить трещину              навязанных

коммуникационной средой бинарных языковых оппозиций[21].

Каким образом? Путем попыток затормозить фундаментальное торможение. Т.е. нейтрализовать языковую коммуникационную деятельность как носителя неустранимой темпоральности-историчности, и среду потенциально неограниченных рефлексивных инноваций, «опасных» в своих автореферентных формах, так как они являются потенциальными носителями бесконечного горизонта, бездны рефлексивности («эгоцентричности», темпоральности, историчности): «речи о речи, о речи...», «сознания о сознании, о сознании...», «зеркала в зеркале, в зеркале...». Человек своим языком поставлен в фундаментальную и абсурдную ситуацию «mise en abmie»?1.

  1. Для того, чтобы этот деструктивный для желанной гармонии эффект бесконечного темпорального удвоения остановить, используется «склеивающий» базовые разрывы наркотический («анестезирующий») инструментарий», который является в определенном смысле псевдокоммуникацией, ее бессознательной симуляцией.

Существует два основных вида наркотического инструментария:

  1. "вербальный" - Миф, и
  2. "экстравербальный42" - экстатические и наркотические практики, то есть шаманистские, мистические, молчальнические, оккультные практики, практики восточных единоборств, ритуальные (в том числе тантрические) сексуальные практики, и все собственно наркотические практики, включая и стандартный алкоголизм и наркоманию, в которых всегда видны следы ритуальной наркомании.

Все их можно объединить под общим понятием Ритуал.

  1. И то и другое относится классической семиологией тартусско- московской школы к т. и. "вторичным моделирующим системам". «Вторичность» этих культурных моделирующих систем может быть понята как реакция на антропологический экзистенциальный диссонанс, порожденный первичной системой - естественным языком.

В стремлении ослабить напряженность диссонанса Миф совершает некие специфические языковые операции над самим языком, которые можно обозначить общим термином «игнорирование различия».

  1. Например: операция “сингуляризации”, типичным примером которой является мифологическое использование собственного или нарицательного имени, при котором имя отождествляется с денотатом, или, если взять уровень знака, означающее отождествляется с означаемым. То есть, уточним, сингуляризирующие языковые операции, это такое использование языка, когда сознательно или, чаще, бессознательно игнорируется или минимизируется различие между именем и денотатом или, на внутреннем уровне знака - означающим и означаемым.

То, что игнорирование этого различия в основном бессознательно, объясняется тем, что само это различие осознается только на стадиально поздних этапах культурного развития, как в «фило-», так и в «онтогенезе».

Благодаря этому игнорированию различия в самой структуре знака, например, потенциально бесконечное количество возможных носителей имени редуцируется до уникального, единственного, т.е. «сингуляризируется». Это касается как имен мифологических героев, так и имен Бога, так и наименований типа «Мир есть Конь» или, как в Младшей Эдде «бурав по имени Бурав». Табу на произнесение божественных имен тоже имеет непосредственное отношение к этой теме[22].

  1. Полагаю, что впервые на операцию синугляризации в связи с проблемой собственного имени указали Лотман и Успенский в знаменитой статье «Миф-имя-культура», но сделали это, с моей точки зрения, не вполне проследив логику имени собственного. Их рассуждения, в том числе некоторые неточности, настолько репрезентативны и важны, что я позволю себе специально на них остановиться.

«Парадоксальным образом мифологический мир однорангов в смысле логической иерархии, но зато в высшей мере иерархичен в семантически-ценносгном плане; нерасчленим на признаки, но при этом в чрезвычайной степени расчленим на части (составные вещественные куски); наконец однократность предметов не мешает мифологическому сознанию рассматривать — странным для нас образом — совершенно различные, сточки зрения немифологического мышления, предметы КаКОДИН»44.

Рассмотрение различных предметов как один, это, собственно, и есть операция сингуляризации, но авторы пока говорят здесь о предметах внутри мифологического сознания. На самом деле, противопоставляемое ими мифу немифологическое, то есть полилингвистическое, метаязыковое сознание это не некоторое особенное сознание, возникающее ПОСЛЕ или отдельно от мифологического, как, скажем научное, но бытовое языковое, коммуникативное сознание.

  1. Естественный, бытовой язык всегда содержит в себе как потенциально, так и актуально свой собственный метаязык (то, что Якобсон и называет «метаязыковой функцией», проявляющей себя, в частности, в выражениях типа «как там тебя?» и им подобные), так как он обладает шифтерной (автореферентной, эгоцентрической) природой.

Имя собственное является типичным шифтером, так как мы вынуждены ссылаться на тот язык, в рамках которого имя фунционирует при попытках ответить на вопрос, что такое собственное имя. Именно об этом пишет Якобсон в своей статье о шифтерах, которую не случайно цитируют Лотман и Успенский, и именно поэтому они подчеркивают, что:

«общее значение имени собственного принципиально тавтологично: то или иное имя не характеризуется дифференциальными признаками, но только обозначает объект, к которому прикреплено данное имя; множество одноименных объектов не разделяют с

необходимостью никаких специальных свойств, кроме свойств обладания данным

ИМЄНЄМ»45.

Но если имя собственное авторефернтно (что в последней цитате почему-то заменено понятием «тавтологично»), почему тогда, как пишут наши авторы:

«...общее значение собственного имени в его предельной абстракции сводится к

мифу»46?

И как это соотносится со следующим сразу за этим утверждением, которое, по сути, является точным структурным описанием того, что мы предлагаем называть процедурой сингуляриз ации:

«Именно в сфере собственных имен происходит то отождествление слова и денотата, которое столь характерно для мифологических представлений и признаком которого являются, с одной стороны, всевозможные табу, с другой же — ритуальное изменение имен С0бетвенных»47?

  1. Ответ может быть единственным: мифологизация имени собственного происходит не потому, что имена собственные «мифологичны», а прямо наоборот - потому, что они автореферентны.

Имена собственные, как и личные местоимения, также часто в различных, если не во всех культурах подвергаемые табуированию, являются «точками опасности», «дырами» в ткани бытия. Именно поэтому их приходится постоянно подвергать процедуре «латания», нейтрализации, чем и является «отождествление слова и денотата», или, на уровне знака - означающего и означаемого.

Шифтеры (имена собственные и личные местоимения) подвергаются операции сингуляризации, устранения бинарности именно потому, что они шифтеры, первичные эгоцентрики, то есть встроенные в язык операторы рефлексивности, они же - генераторы лингвистической катастрофы.

  1. Мы вынуждены не согласиться с выводом наших авторов, что:

«...система собственных имен образует не только категориальную сферу

естественного языка, но и особый его мифологический СЛОЙ», И, далее:

«Мифологический пласт естественного языка не сводится непосредственно к собственным именам, однако собственные имена составляют его ядро»48.

Миф работает с именами собственными именно потому, что они авторефернтны, а, следовательно, персональны, эгоцентричны, то есть, как и личные местоимения, конституируют субъективность в том смысле, в котором об этом говорит Бенвенист. Имена собственные вместе с личными местоимениями это, конечно, ядро, как пишут Лотман и Успенский:

«инкорпорированного в толщу естественного языка некоторого другого, иначе устроенного языка»,

но этот «инкорпорированный язык» противоположен мифу, это тот самый лингвистический регион, который Бенвенист назвал «человеком в языке». Миф же - это инструмент нейтрализации или игнорирования автореферентного языкового пласта как источника лингвистической катастрофы.

Именно поэтому отношения мифа и имени, мифа и шифтера (эгоцентрического слова по Расселу), во-первых, интралингвистичны («борьба языка с самим собой»), во-вторых, перманентны, в- третьих, тем самым, экзистенциальны и структурны одновременно. Эти отношения аналогичны тойнбианской диаде Вызов-Ответ.

  1. Еще один древний способ сингуляризирующей деятельности - превращение фонемы в музыкальную, то есть тоже лишенную

референции, и одновременно лишенную базовой различающей функции, но оформленную синтаксически (лад) интонацию («тонему»). «Тонема», это «обработанная» фонема, попытка в рамках культуры воссоздать, реставрировать «природный» звук, который по своей струкутре уже НЕ будет нести на себе печать различия означающего и означаемого.

Музыкальный звук результат сингуляризации, аналогичный сведению собственного имени к имени сингулярному, «имени Бога». Рождение музыки, то есть ритма и лада из речи - процесс струкутрно и экзистенциально связанный как с нарративным мифом, так и с наркотическим ритуалом. Архаические формы музыки той стадии, которую М.Харлап49 называл стадией «интонационного ритма» напрямую использовались в шаманистских и магических техниках, вернее входили в эти техники как "естественный" и неустранимый момент^0.

Но дело не столько в том, что миф и музыка близки функционально, сколько в том, что они близки благодаря сингуляризирующей процедуре избегания фундаментального различия, коренящегося в самом сердце языкового знака и ввергающего человека в ситуацию перманентной лингвистической катастрофы.

  1. Другой способ игнорирования различия и борьбы языка «с самим собой» уже имеет прямое отношение к Ритуалу:

фундаментальная операция повтора (пользуясь музыкальным термином, назовем подобные операции ostinato- операциями5і) с целью зациклить, ограничить, в пределе полностью нейтрализовать необратимость и свободу речевого темпорального потока, остановить потенциальное развертывание «шифтерного (эгоцентрического) горизонта». Ритуальный повтор создает иллюзию обратимости, то есть иллюзию преодоления времени и различия.

  1. Владея и пользуясь речью, человек совершает рефлексивные акты как бы сам собой, «автоматически», спонтанно. Осуществление этих актов принадлежит самой структуре языка, ведь обыденный язык употребляется в основном неосознанно, почти автоматически82. Человек, научившись говорить, тем самым становится обреченным на осуществление              спонтанных              актов              автореференции,              т.е.

рефлексивности и индивидуации. Например, в простейшем акте произнесения личного местоимения.

Очень показательно в этом смысле табу на использование

местоименных личных форм в некоторых языках и культурах, что важно для изучения первичных ответов закрытости на открытые вызовы языка.

  1. Мое предположение заключается в том, что эти ответные механизмы начинают бессознательно включатся сразу, синхронно с осуществлением первичных речевых актов. Именно поэтому так трудно уловить в стандартном лингвистическом анализе их различие (но некоторые лингвистические феномены, например именное

предложение, позволяют, вероятно, это сделать»:).

Этот тип предложения не ограничен какой-либо одной семьей или какими-либо определенными семьями языков. Языки, в которых он был засвидетельствован, лишь первые из списка, который сейчас можно было бы значительно удлинить. Именное предложение встречается не только в таких языках, как индоевропейские, семитские, финно-угорские, банту, но и во многих других, самых различных языках, например в шумерском, египетском, кавказских, алтайских, дравидских, индонезийском, в языках Сибири, американоиндейских и т. д. Оно настолько всеобще, что, если бы мы хотели определить статистически или географически границы его распространения, нам гораздо легче было бы перечислить флективные языки, в которых оно отсутствует (таковы современные

вападноевропейские языки), чем те, в которых оно встречается. 54

Различие является следствием тех свойств, которые присущи каждому из указанных классов. В именном предложении элемент, выполняющий функцию утверждения, будучи именем, не способен принимать характеристики, которые несет глагольная форма: временные, личные и др. признаки. Утверждение приобретает свой особый характер именно в силу отсутствия связи с временем, лицом,

наклонением, короче говоря, в силу того, что оно сосредоточено на одном члене, сведенном исключительно к своему семантическому содержанию. Второе следствие состоит в том, что именное утвердительное предложение не может иметь и другого важного свойства глагольного утвердительного предложения, а именно способности устанавливать связь между временем события и временем речи об этом событии. Именное предложение в индоевропейских языках утверждает некоторое «качество» (в самом широком смысле этого слова) как присущее подлежащему высказывания, но вне всякой временной или другой соотнесенности и вне всякой связи с говорящим.

Именное предложение следует сопоставить и противопоставить высказыванию глагольному, и тогда мы видим, что это две различные формы высказывания. Как только в именное предложение вводят глагольную форму, оно утрачивает свою подлинную сущность, которая как раз и заключается в том, что между языковым рядом (высказыванием) и действительностью предполагается отношение неварьируемости. Именное предложение способно определять «вечную истину» именно потому, что в нем отсутствует какая

бы то ни было глагольная форма, конкретизирующая выражение;

39- "Го, что «уничтожение», «смерть космоса», осуществляемая ритуалом, служит при этом его возрождению, возобновлению, не снимает неустранимого из ритуала момента «возврата в доязыковость», бегства от сознания, «потери сознания», что проявляется уже в «чистом» виде в секуляризированной современной наркомании.

Надо отметить, что в этом отношении ритуал, в силу своей экстремальности, оказывается точкой прямой борьбы с языковым сознанием, но именно поэтому провоцирует акты вторичной рефлексии, так как регулярное уничтожение и возрождение космоса, а также ритуальный повтор, который является структурным аналогом рефлексии, порождает радикальные вопросы о бытии и смерти88.

  1. Одной из радикальных форм борьбы с языковой деятельностью и фундаментальным сознанием как дегармонизирующей структурой являются практики молчалъничества, то есть произвольной, искусственной афазии, распространенные в самых разных культурных регионах. Сюда относятся и практики восточных единоборств, и православный исихазм86, и культура молчания у Мейстера Экхарта87,

« "Среди молчания бьио во мне сказано сокровенное Слово". О Господи, где то молчание, и где то место, в котором изрекается это Слово? Оно в самом чистом, в самом нежном, что есть в душе, в самом благородном, в основе и в сущности души. Там - глубокое молчание, ибо туда не проникает ни одна тварь или образ; ни одно действие или познание не достигает там души и никакого образа не ведает она там, и не знает ни о себе, ни о другой твари». Мейсгер Экхарт «О вечном рождении»

и буддийская медитация:

Бодхисатгва-махасатгва Авалокитешвара ответил почтенному Шарипутре:

"О, Шарипутра! Те сыновья и дочери из хорошей семьи, которые желают практиковать глубокую запредельную мудрость, должны созерцать и увидеть, вследствие этого, что пять скандх по природе своей чисты и пусты. Форма есть пустота, пустота и есть форма. Нет формы помимо пустоты, нет пустоты помимо формы. Так же и чувства, различающие мысли, энергии и сознание пусты.

(...) О, Шарипутра! Поэтому в пустоте нет формы, нет формы, нет чувства, нет различающей мысли, нет энергии, нет сознания, нет глаз, нет уха, нет носа, нет языка, нет тела, нет видимого, нет звука, нет запаха, нет вкуса, нет осязаемого, нет дхармового элемента. Нет дхату видения, нет дхату сознания. Нет неведения, нет прекращения неведения, нет старости и смерти, нет прекращения старости и смерти.

и коаны дзена:

«Напрасно Тойо медитировал, чтобы услышать хлопок одной ладони. Он услышал шум ветра, но и этот звук бьи отвергнут.

Он услышал крик совы, но и этот звук бьи отвергнут. Более чем 10 раз приходил Тойо к Мокураю с различными звуками, все было неправильно. Почти год обдумывал он, что же может быть хлопком одной ладони. Наконец, маленький Тойо достиг подлинной медитации и перешел пределы звуков. "Я больше не мог собирать их,- объяснил он позже,- поэтому я достиг безупречного звука." Тойо реализовал хлопок одной ладони». 58

Обратите внимание на возникающие здесь, и логически взаимосвязанные темы «борьбы со словом» и тему смерти:

Борьба дзена против дуализма

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо знать кое-что о Просветлении Возможно, что самым коротким его определением было бы следующее выход за пределы дуализма Что же такое дуализм5 Это мысленное разделение мира да категории Возможно ли преодолеть это естественное стремление5 Предваряя слово "разделение” словом “мысленное”, я мог создать у вас впечатление, его это — интеллектуальное или сознательное усилие и, значит, дуализм можно преодолеть, просто остановив мысли (словно это так легко — перестать думать!). На самом деле, разбиение мира на категории происходит гораздо глубже самого высокого уровня мышления: дуализм настолько же процесс восприятия мира, как и его понимания. Иными словами, человеческое восприятие по своей природе дуалистично — что делает борьбу за просветление титанической, если не сказать большего.

В сердце дуализма, согласно дзену, лежат слова — простые, обыкновенные слова. Использование слов всегда дуалистично — очевидно, что каждое слово представляет собой определенную умозрительную категорию. Отсюда следует, что большая часть дзена посвящена борьбе против доверия к словам.

Одно ИЗ лучших оружий в этой борьбе — коан, поскольку со словами он обращается настолько неуважительно, что наш разум тут же забуксует, если мы попытаемся воспринимать коан серьезно. Может быть, неверно говорить, что врагом Просветления является логика; скорее, это дуалистичное, словесное мышление. Или даже еще проще, восприятие, Воспринимая предмет, вы тут же отграничиваете его от всего остального мира: вы делите мир на части и. таким образом, отходите от Пути.

Вот коан, демонстрирующий борьбу против слов:5 Коан:

Шузан протянул вперед свою короткую палку и сказал: "Если вы скажете, что эго короткая палка, то согрешите против действительности. Если вы не скажете, что это короткая палка, то проигнорируете факт. Так что же вы скажете?"

Если слова — плохи, и мышление — плохо, то что же тогда хорошо? Разумеется, сам по себе такой вопрос весьма дуалистичен, но поскольку, обсуждая его, мы не претендуем на верность дэену, то попытаемся ответить на него серьезно. Назовем то, к чему стремится дзен, измом. Изм — это антифилософия, способ существования без мышления. Мастерами изма являются камни, деревья, моллюски. Существам же, стоящим на более высокой ступени развития, приходится за это бороться; при этом они никогда не достигнут полного изма. Все же нам иногда удается увидеть проблеск изма; возможно, следующий коан покажет вам такой проблеск:7

Хиакуйо захотел послать монаха, чтобы открыть новый монастырь. Он сказал ученикам, что назначит того из них, кто сумеет лучше всех ответить на его вопрос. Поставив кувшин с водой На землю, он сказал: "Кто может сказать, ЧТО это такое, не называя при этом его имени?"

Главный монах сказал: "Никто не может назвать это деревянным башмаком."

Повар Изан перевернул кувшин йогой и ушел.

Хнакуйо улыбнулся и сказал: "Главный монах проиграл.* И Изан стал Мастером нового монастыря.

Сущность дзена — и изма — в том, чтобы подавить восприятие, подавить логическое, словесное, дуалисгичное мышление. Это и есть режим U — Ультра: не Интеллектуальный, не Механический, а просто "Ультра". Джошу действовал по способу U; поэтому его МУ "развопросило" вопрос. Для Мастера дзена Унмона способ U был естественным:5

Однажды Унмон сказал своим ученикам “Моя палка превратилась в дракона и проглотила вселенную! Где же теперь реки, и горы, и великая Земля5"

Дзен — это холизм, доведенный до логической крайности. Если холизм (от английского whole — целое) утверждает, что вещи могут быть поняты только как целое, а не как сумма их частей, то дзен идет еще дальше, утверждая, что мир вообще не может быть разделен на части. Делить мир на части — это создавать иллюзии и терять возможность Просветления.

Один любопытный монах спросил Мастера . “Что такое Путь’"

“Он у тебя перед глазами”, — ответил Мастер.

"Почему же я сам его не вижу5"

“Потому что ты думаешь о себе,"

“А вы — вы его видите?"

"До тех пор, пока ты все представляешь в двойном свете, говоря “я вижу,” “вы не видите" и тому подобное, у тебя всегда будет туман перед глазами,” — сказал Мастер.

“А когда не станет ни “Я* ни "Вы", его можно будет увидеть5"

‘Когда не станет ни "Я" ни "Вы”, кто будет тот, кто захочет его видеть?"9

По-видимому, Мастер хочет сказать, что в состоянии Просветления границы между “Я” и остальным миром стираются.

Это было бы настоящим концом дуализма, поскольку тогда, как сказал Мастер, не осталось бы системы, жаждущей восприятия. Но что это такое, если не смерть5 Как может живое человеческое существо стереть границы между собой и миром5

и суфийская мистика59;

Сидел, размышляя, что же мне делать, как вдруг получил такое откровение: "Открой сердце Богу. Ощути близость к Богу. Смотри в себя. Направь сознание туда". Подумалось: есть Бог, и есть я - две отдельные субстанции. Бог - слепящее таинство, я - снадобье из смеси смерти и горечи, которые необходимо выстрадать, чтобы достичь Бога. Подобные мысли навевают на меня дремоту. Во сне я превращаюсь в дерево, погруженное в ночное безмолвие и укорененное в небытии.

и т.д.

  1. Как раз в этих предельных формах обнаруживается фундаментальная граница, лежащая в глубинах самого человека. Практики молчания исходят из неявного (чаще) или явного (реже) предположения о глубинной и абсолютной "чистоте " природы и сознания человека, которые отождествляются, совпадают с онтологической «чистой» сущностью мира, или в иудео-христианской традиции - Бога.

В медитативном праксисе, в техниках молчания («афатических техниках») предполагается, что человек и мир, человек и Бог через очищение-уничтожение речи, в том числе внутренней, в пределе соединяются в своей первичной бытийной чистоте.

Но человек (и человеческое сознание) не является такой «чистой сущностью», которую возможно и необходимо просто правильно очистить от внешних загрязнений, будь то архаические очищающие религиозные и медитативные техники, или новоевропейские философские «очищающие» техники типа гуссерлианской феноменологической и трансцендентальной редукции.

  1. Эта невозможность асболютного «очищения» была хорошо осознана (более чем в любой другой религии спасения) в христианстве, с его доктриной неустранимого «первородного греха».

В нашей интерпретации, в отличие от христианства, человеческая «природа» не только не может быть очищена, но и не подлежит «очищению», и не нуждается в нем, так как «первородный грех» (речь) конституирует ее именно как человеческую, а не животную «природу».

«Очищение», если и пристуствует, то скорее напоминает психоаналитическую стратегию осознавания бессознательного. В данном случае речь идет об осознавании бессознательного функционирования языкового (фундаментального) сознания.

  1. Фундаментальное сознание (и его латентная форма “внутренняя речь”) по своей первичной структуре неуничтожимо, пока речь идет о живом человеке, а не о трупе, и с самого начала обременено, вернее создано, конституировано языком с его оппозиционной как фонологической, так и понятийной структурой60.

Язык, с его рефлексивными,              а,              следовательно,

дегармонизирующими операциями, укоренен в человеке с того момента, как человек, обучаясь языковой деятельности, становится человеком.

60 «Внутренней речью в собственном смысле слова может и должен называться тот скрытый речевой процесс, который ни самонаблюдением, ни регистрацией речедвигательных органов уже не открывается. Эта собственно внутренняя речь характеризуется не фрагментарностью и внешней непонятностью, а новым внутренним строением — непосредственной связью звукового образа слова с его значением и автоматическим течением, при котором собственно речевой процесс остается за пределами сознания; в последнем сохраняются лишь отдельные его компоненты, выступающие поэтому без видимой связи с остальной речью и на фоне как бы свободных от нее значений, словом, в причудливом виде “чистого мышления”». П..Я.

Гальперин. К ВОПРОСУ О ВНУТРЕННЕЙ РЕЧИ (Доклады АПН РСФСР, 1957, № 4) http://kmzersl5.boom.ru/ID 17 36 19.htm

зо

43- Миф о первичной «природной» «абсолютной чистоте», невербальности, «недвойственности» человека («первого Адама»), связан, в том числе, с тем, что сама возможность осознания языковой деятельности как в ее фонематической, так и в ее компактифицированной, «архивированной» форме крайне затруднена.

По сути, только психология и лингвистика XX века смогла увидеть и сформулировать строение фонематической речи и обнаружила феномен сжатой внутренней речи как неустранимого антропологического фактора.

  1. Открытая к самоизменению и саморазвитию речь, по существу тождественна фундаментальной характеристике человеческого существа - историчности. Историчность - это способность человека (которая в некоторых, «холодных» по классификации Леви-Строса, архаических обществах, может долго существовать только в «потенциальной», то есть чисто языковой форме) к осуществлению необратимой речевой и рефлексивной деятельности, к актуализации потенциального горизонта сознания как "зеркала в зеркале" («mise еп abtme» ).

Необходимо оговорить: образ «зеркала в зеркале» предполагает, что «отражение» не является одноранговым по отношению к «отражаемому», а представляет собой структуру более высокого ранга (то есть любой факт осознания неосознанного струкутрно представляет собой выход за пределы данного уровня).

  1. Таким образом, фундаментальное сознание исторично и деструктивно по своей первичной структуре, т.е. обладает функцией потенциального расширения рефлексивного горизонта. Деструктивность здесь динамична (в отличие от статики оптической метафоры зеркального эффекта). Благодаря встроенной в язык и постоянно работающей «рефлексивной матрице» («автоматической» шифтерной, первичной эгоцентрической рефлексии), человек всегда имеет потенциальную возможность выйти, и рано, или поздно выходит за пределы любой мифологической, социальной или теоретической целостности.

Благодаря языку человек в состоянии любую целостность о- сознать именно как целое, то есть выйти за ее пределы, посмотреть на нее извне[23], и тем самым разрушить любую явную или скрытую претензию на абсолютную целостность (так как сам «выход за пределы» исключает из целостности самого выходящего).

  1. Таким образом, человек ПРЕ-СТУПЕН по определению, то есть самим языком в него встроен механизм пре- или пере-ступания, пере-хода, транс-ценденции, эк-стаза, эк-зистенции, то есть выхода за пределы. Этот парадокс, эта векторность («преступность») самой речи, как оператора сознания является базовой структурой исторического времени человека.
  2. Как уже было сказано, овладевая речью, человек совершает рефлексивные акты спонтанно, ведь осуществление этих актов принадлежит самой природе языковой деятельности. Человек, научившись говорить, тем самым становится обреченным на осуществление спонтанных и открытых речевых актов (при этом не столь важно, понимать ли язык как социально приобретенный, и тем самым навязанный средой навык, или врожденный инстинкт в духе С.Пинкера). Человек обречен на спонтанную языковую рефлексию тех пор, «пока» не заработали внешние или внутренние механизмы блокировки, преобразования, контроля над открытостью и темпоральностью речи. Это «пока» наступает практически мгновенно, по существу одновременно с самим началом речевой деятельности. То есть шифтерная, эгоцентрическая речь бессознательно, благодаря фундаментальной ностальгии, мгновенно, синхронно «превращается», «переплавляется» в миф, порождает из себя миф как мгновенную реакцию на себя же саму. И потому эта реакция языка на себя самого, эта мифологичность речи (что почти тавтологично) - более очевидна, наблюдаема и осознаваема, чем первичная речевая эгоцентричность, которая оказывается «вытеснена» в практике тотального ей сопротивления.
  3. Структуру закрытости «вносит» в языковую деятельность не только сам язык (через атеморальность некоторых языковых форм, типа именного предложения), но и архаический социум и архаическая культура. Культура, или «вторичные моделирующие системы», являющиеся предметом семиотики и структуральных исследований, являются Ответом на Вызов, (пользуясь терминологией Тойнби), предложенный человеку «первичной моделирующей системой» - естественным языком.
  4. Этот ответ по своей базовой структуре носит склеивающий, нейтрализующий, «гармонизирующий» характер, то есть характер фундаментальной анестезии.

Вторичные моделирующие системы и социальные структуры в их первичных формах есть не что иное, как те или иные, разной степени интенсивности, попытки и способы борьбы с историчностью, открытостью, деструктивностью языковой деятельности, т.е фундаментального сознания, способы склеек разорванной для человека «ткани бытия».

  1. Человек, научившись говорить, как я уже сказал, становится обреченным на осуществление спонтанных бессознательных актов ФС, автореференции, т.е. самоотождествления и индивидуации, например, в акте произнесения личного местоимения в момент коммуникации. Табуирование, запрещение использования местоименных личных форм в некоторых культурах в этом смысле показательно для изучения первичных ответов на вызовы языка, и свидетельствует о том, что человек с самого начала ощущает «опасность» использования шифтеров (эгоцентрических слов) в речевом акте.

Наше предположение, повторим, заключается в том, что механизмы склеивания разрывов начинают бессознательно включатся одновременно с осуществлением первичных речевых актов, поэтому так трудно уловить в анализе их различие.

  1. Речь, язык обладают способностью действовать как бы «помимо воли» человека, прежде всего потому, что языку человек в детстве учится неосознанно, не выбирая ни само обучение, ни язык, который тем самым становится «естественным» и «родным». Никто из нас не помнит, как научился родному языку, и никто у нас не спрашивал, учиться ему, или нет.

Таким образом, человек делается в видовом смысле человеком не «сам собой», и, что еще важнее - не генетически, а потому что кто-то его этому обучил, тем самым «сформатировав» его «жесткий диск», «левое полушарие», речевые центры (лобные доли) в мозгу. Язык, то есть рефлексивная матрица, нам буквально «навязывается» человеческой средой и человеческим общением[24].

«Навязанная» таким образом языковая деятельность порождает акты различения из самой себя и благодаря своей структуре, но и "реверсивные" вторичные акты нейтрализации различия осуществляются нами тотчас же и неосознанно.

  1. Структура первичных "вопросов" - т.е. открытых актов языковой деятельности описана лингвистами как автореферентная, рефлексивная языковая характеристика, которую мы бы назвали фундаментальной рефлексивностью языковой деятельности.

Структура первичных "ответов", т.е. социальных и культурных процедур, куда, прежде всего, включены операции над самой языковой деятельностью (эти, по сути уже вторичные языковые акты могут входить в саму структуру языковой деятельности, откуда их можно методически извлекать) исследуются культурологическими, социологическими, структурно-антропологическими дисциплинами68.

  1. Таким образом, человек (в основном помимо своей воли, так как язык ему "навязывается", и «провоцируется» в детстве говорящими людьми), становится носителем фундаментального сознания, т.е. - сущностно несвободным от него. Человек свободен, в конечном счете, от всего, кроме своего языка, т.е. кроме деятельности фундаментального сознания.

Это означает, что человек фундаментально несвободен от той свободы, которая формируется его языковой деятельностью, то есть от свободы как человеческого феномена64.

  1. Следовательно, попытки избавится от языка и сознания, минимизировать его рефлексивную природу, будучи следствием свободного выбора человека - это «бегство от свободы»[25]5, то есть нарушение свободы (спонтанности) самого сознания, его суверенности и потенциального горизонта выбора. Попытки остановить свободную речь, даже если они осуществляются социумом легально и служат его временной гармонизации, не только смертельно опасны для носителей "незаконных" рефлексивных актов, таких, например, как осужденный афинским судом Сократ, и все ему подобные осужденные в истории культуры, но, в конечном счете, контрпродуктивны для уничтожающего их социума.

"Сократы" обычно уничтожаются не столько за сформулированные ими ответы, сколько именно за настойчивость и неконтролируемость задаваемых ими вопросов. Но затем результаты их "преступлений" все равно используются теми, кто осуществил репрессию.

  1. Существенно, что фундаментальное сознание, как в силу своей коммуникативности, так и в силу автореферентности обладает структурой диалога, то есть структурой co-мнения. Показательно следующее этимологическое сближение, отнюдь не ограничивающееся русским языком, существенное для понимания природы и внутренней формы сознания:

со-знание = со-мнение = со-весть

(со+ знать = мнить = ведать, знание-мнение-ведение, индоевропейские корни mens и ved).

con-scientia (лат)- сознание, совесть Таким образом, совесть не противоположна сомнению, а наоборот, эквивалентна ему, как и самому сознанию.

  1. Суверенность, т.е. собственные степени свободы языкового сознания ставят, по сути, перед человеком следующий выбор:

а. признать свою радикальную и парадоксальную несвободу от свободы сознания-сомнения-совести (т.е., собственно от языка и речи), т.е. осознать и признать конститутивное ограничение, накладываемое ими на самоопределение человека, и быть «гарантом свободы» развертывания их инновационной деятельности, для чего необходимы довольно сложные формализованные, в том числе юридические процедуры.

Такая позиция обладает структурой открытости и связана, в конечном счете, с либеральной цивилизацией. При этом, учитывая структуру фундаментального диссонанса, опасность человека для себя и окружающего мира всегда остается и останется реальностью.

Или:

в. пытаться употребить свою свободу (которая неизбежна), для того, чтобы отчаянно, во что бы то ни стало избежать реальности абсурда, освободиться от лишних степеней свободы навязанных человеку речью-сознанием, путем как его контроля, "остановки", и\или его уничтожения в себе или в социуме.

В конечном счете, попытки радикально ограничить свободу сознания и речи обречены на неудачу, особенно в современной ситуации, когда открытость из языка необратимо проникла в структуру экономическую и социальную, и многократно усиливается и поддерживается глобальными информационными технологиями, реальным фактом глобальной сетевой коммуникации. При этом стоит учитывать альтернативу (уже ясно сформулированную экологическими экстремистами) тотального уничтожения человечества во имя сохранения природы, что было бы абсолютно последовательной и смертельной реакцией на абсурд.

  1. Фундаментальный факт заключается в том, что перед человеком как видом стоит именно этот тип альтернатив, осознает он это, или нет. Функция радикальной рефлексии - сделать эти альтернативы максимально осознанными.

<< | >>
Источник: М. Аркадьев. ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА. (АНТРОПОЛОГИЯ АБСУРДА: НОВЫЙ СТОИЦИЗМ) МОСКВА 1996. 1996

Еще по теме ТЕМА: Лингвистическая катастрофа:

  1. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  2. 2. Эклектика в методе — нигилизм и волюнтаризм в теории
  3. Содержание
  4. КРАТКОЕ НЕНАУЧНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ (личное прощание с мсье Жаком)
  5. ТЕМА: Лингвистическая катастрофа
  6. ВАРИАЦИЯ ПЕРВАЯ (СТРУКТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ)
  7. ВАРИАЦИЯ ВОСЬМАЯ (quasi-фонологическая) СЛАДКОЕ БЕЗМОЛВИЕ МИРА ИЛИ АРХЕ-ЗАБВЕНИЕ
  8. МАРГИНАЛИЙ III (ЭПИСТОЛЯРНЫЙ)
  9. МАРГИНАЛИЙ VII (темпорологический)
  10. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  11. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  12. Глава 11 ВИДЫ ЭКОЛОГИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ
  13. Глава 22 ГЕОГЛОБАЛИСТИКА
  14. ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ РЕЧИ