<<
>>

АНТОНИЙ РОМАНА И АНТОНИЙ ПРЕДАНИЯ295

«C'est comme une mort plus profonde que la mort... Ma conscience delate sous cette dilatation du ndant». G. Flaubert, «Tentation», p. 2601.

I

«...Больной, раздраженный, переживающий тысячи раз в день минуты страшного отчаяния, без женщин, без жизни, без самой ничтожнейшей из этих погремушек зем- ной юдоли, я продолжаю мой медленный труд, как добрый работник, который, засучив рукава, с волосами, орошенными потом, ударяет по наковальне, не боясь ни дождя, ни града, ни ветра, ни грома»*.

Так описывает Густав Флобер муки литературного рождения.

А вот какими представляются они со стороны: «С наклоненной головою, с лицом и шеей, налитыми кровью, напрягая все мускулы, как атлет во время поединка, он вступал в отчаянную борьбу с идеей и словом, схватывая их, соединяя, сковывая, как в железных тисках, могуществом воли, сжимая и мало-помалу нечеловеческими усилиями порабощая мысль и заключая ее, как зверя в клетку, - в точную, неразрушимую форму»296.

Это упорство в работе было неутомимо, и оно неизменно крепло с течением жизни. «Писать правильные и красивые фразы и писать их в углу, как бенедиктинец, отдающий жизнь труду, - вот литературный идеал Флобера»297. И действительно, от того момента, когда произведение было зачато творческим воображением его, и до того, когда, во время тиснения, Флобер внезапно срывался с места, чтобы справиться в типографии, на месте ли какая-нибудь запятая; в продолжение кропотливой подборки материалов, когда приходилось перерывать целые библиотеки и когда груды выписок заваливали письменный стол, и затем, в продолжение порывистой борьбы с непокорной фразой, в продолжение всползания на стилистические кручи, - все это время Флобер изнывал и, мучаясь, совершал своеобразный эстетический подвиг. Если же принять во внимание, что этому поэту пришлось писать всю жизнь без передышки, то станет ясно, что вся жизнь его была сплошной родильной мукой.

«Бывало Флобер говорил, - рассказывает про него один из ближайших друзей, дю Кан (Maximo du Camp),- «как я устал! Я написал двадцать страниц в этот месяц.

Для меня это ужасно много... Я измучился...». И он не лгал: эти двадцать страниц равнялись ста пятидесяти, столько было в них поправок и переделок, которые, быть может, в конце концов, вос- становляли написанное первоначально. Он работал, как Пенелопа, уничтожая сегодня то, что делал вчера. И чем дальше, тем больше росло в нем это свойство... Он вздыхал и кряхтел над своими романами, точно делал тяжелую работу. Иногда, после какой-нибудь трудно дававшейся ему фразы, он, совсем разбитый, бросался на диван и засыпал в изнеможении»298.

«Надо знать, - подхватывает Золя, - чего ему стоила хорошо написанная страница, ему, добровольно иссушившему свое вдохновение в погоне за совершенством языка. Он мучился непрерывно, писал с таким трудом, что хоть выть от боли, ругал себя дураком, идиотом. Он нам часто повторял: «Каждую ночь мне хочется разбить себе голову»»299. Упорство железное! Но, может быть, импульсы к напряженности творчества лежали в какой-нибудь из слабостей, в каком-нибудь из «отбросов человеческих чувств», как их называет Гейне, завладевших художником? Может быть, какие-нибудь чуждые литературе мотивы заставляли Флобера выносить терпеливо муки творчества? Что же это такое? Корыстолюбие? Погоня за комфортом и обеспеченностью? - Однако Флобер умер бедняком, разоренный своим великодушием, а при жизни его самый знаменитый из его романов, Madame Bovary, выстрелом из пушки взбудораживший всю Францию, дал автору всего 400 франков300. Тогда, может быть, тщеславие? Или честолюбие и славолюбие? - Однако делая насилие над самим собою, отдавал Флобер свои произведения под печатный станок; в обнародовании своих детищ ему виделась какая-то профанация, и потому много лет он выдерживал их в портфеле. А при обработке романа он делал своим «стремлением к совершенству», кажется, все от него зависевшее, чтобы произведение было понято только знатоками и литературными гурманами: натурализм, нравившийся публике, казался промахом автору, и, наоборот, совершенства стиля и объективность, ученость и экзотичность публику только отпугивали...

Нет, при всем желании сыскать слабости, мы не нашли бы их: Флобер был по-своему безупречен. «Я рожден с массою пороков, которые никогда даже не показывались на божий свет, - пишет про себя Флобер301.-Я люблю вино, но я не пью; я игрок, но никогда не прикасался к картам. Распутство мне нравится, а я живу как монах». Но тогда, может быть, причиною его рвения были «идеальные порывы», мысль о прогрессе, о благе человечества? На такое предположение Флобер расхохотался бы своим громоподобным смехом: человечество было для него кучей глупцов, ненавидящих литературу, а мировая история - лишь цепью калейдоскопично - сменяющих друг друга забавных человеческих глупостей; стадо Катоблепасов302 - вот наиболее подходящая характеристика человечества с точки зрения нашего художника; cadem, scd alitor- вот определение истории с той же точки зрения. Само собою разумеется, что не человечество было целью всех трудов.

Литература - это было единственное призвание Флобера, и в ней - единственный смысл жизни. Для литературы, как самоцели, он страдал, для нее он был одиноким, для нее лишал себя любви и семейности, удобства и обеспечения. «Он, - рассказывает Золя303, - живет в безусловном уединении... У него нет страстей: он не собирает редкостей, не любит охоты и даже не гастроном. Он пишет свои книги и больше ничего. Он вступил в литературу, как в былые времена поступали в какой-нибудь монашеский орден, - чтобы сосредоточить в нем все свои радости и в нем умереть. Осудив себя на уединение, он пишет одну книгу лет десять сряду и кладет в нее всю свою душу». «...Для этого писателя, - говорит Брандес, - искусство писать было выше всех других. Мало того, что писательство было его безусловным и единственным призванием, - без всякого преувеличения можно сказать, что все его миросозерцание сводилось к следующей мысли: мир существует для того, чтобы его описывать»304. Бурже305 справедливо замечает, что ошибочно было бы видеть в этом одну только риторику. «К тому же, - добавляет он, - когда дело идет о человеке, жившем исключительно для литературы, риторика входит, так сказать, в область психологии, до такой степени близко связаны художественные теории с личностью писателя и способ выражаться-со способом мыслить».

Таким образом, благоговение к искусству и культ стиля скрывают в недрах своих гораздо более, чем простой перевес эстетической способности над нравственной или эмоциональной стороною духа.

Оно несет в себе черты одержимости литературой. Поставление литературы во святая святых души, возведение ее до абсолюта, до самодовлеющего принципа указывает уже на нечто большее, нежели простой интерес, - на элемент религиозный, и писательство перестает быть просто работой; это - тайнодействие, это - подлинный культ. «Непреодолимое желание охватить нечто реальное и определенное среди обломков, которыми была завалена душа его, привело его к своеобразной теории слога. Этот отрицатель жаждал, однако, чего-то абсолютного. Не находя этого абсолютного ни вне своей личности, среди предметов, находящихся в состоянии постоянного крушения, ни в себе самом, ...он вздумал поместить это абсолютное, в одно и то же время и вне своей личности, и вне окружающих его предметов, - а, именно, в «писаной фразе». Ему казалось, будто хорошо сделанная фраза представляет собою нечто как бы несокрушимое, и будто она способна на существование, не подверженное общему закону одряхления»306.

«Искусство, - пишет Флобер, - единственную вещь в жизни истинную и ценную, можно ли сравнить с земной любовью, можно ли предпочесть обожание относительной красоты культу вечной. Благоговение перед искусством - вот самое лучшее, что у меня только есть, вот единственное, что я в себе уважаю»307. И потому «старайся любить искусство, - пишет он в другом письме, к своей подруге, - любить ревнивою, страстною, самоотверженною любовью»308. А в искусстве «прежде всего- стиль, а уж потом правда»309.

Это не было в устах Флобера гиперболой. Сам он, действительно, с головой ушел в красоту форм, не имея ничего «своего», потому что каждое мгновение, каждая мысль, каждое движение сердца безраздельно принадлежали литературе. «Он, - говорит дю Кан, - день и ночь думал о ней. Мысль, что он допустит какую-нибудь неточность в описании, причиняла ему настоящие страдания. Я был свидетелем, как он три или четыре раза ездил из Парижа в Крель, чтобы убедиться, насколько верно передал он какой-то пейзаж. В этом уме, где любовь к искусству доходила до какой-то хронической болезни, - все принимало ненатуральные размеры.

По- вторение нескольких гласных или нескольких слов в фразе могло привести его в отчаяние, и он повторял: «Какое ужасное ремесло!»»310. Недаром Гюи де Мопассан острил, что Флобера мучает всю жизнь совесть за два родительных падежа, которые он поставил рядом в «Madame Bovary». «Он, - рассказывает Золя, - взвешивал каждое слово, вникал не только в его смысл, но и в его сложение. Избегать повторений, рифм, резкостей-было для него черн[ов]ой работой. Он доходил до того, что не хотел, чтобы одинакие буквы повторялись в фразе; часто какая-нибудь буква досаждала ему, - он искал выражений, где бы она не встречалась; а не то ему требовалось известное количество р, чтобы придать звучность периоду». Когда требовалось отыскать нужное выражение, когда фраза капризничала, то Флобер, нетерпеливый в обычное время до шаржа, делался кротким, не ругался, по часам ждал, чтобы язык соблаговолил даться ему в руки. Он говорил, что ищет иногда слов по целым месяцам311.

Отсюда делается понятно, что литературный неуспех и литературная неудача могли доводить Флобера до подлинного страдания, до рыданий и болезни, до мании преследования, когда ему казалось, что все политические события совершаются с целью повредить успеху его романов и что весь мир сошелся на «ненависти к литературе». Отсюда понятны вспышки страшного гнева на непонимание критиков, - Сильвестру12 он не шутя хотел оборвать уши. Отсюда понятно то упоение, та нега, то сладострастие, с которым он впивал в себя удачные места своих произведений, - то лакомство удачной фразой, которое могло заставить его забыть все прежние огорчения. Отсюда понятен и способ чтения: «Прежде, чем передать пакет в типографию, он любил читать из него отрывки в приятельских домах. То было настоящее торжество. Он читал очень хорошо, звучно, ритмично, произнося фразы, как речитатив, и отлично оттеняя музыку слов, но не фразируя их, без всяких оттенков... В сильных местах, когда он приближался к финальному эффекту, он усиливал голос и доходил до громовых раскатов, от которых дрожали стены...»312 Неужели на одном только признании ценности за искусством может основываться поклонение ему, как божеству? Неужели мучительный ритуал этого культа, нега и самоистязание жреца его производится одною только любовью к прекрасным формам? Неужели «стремление к совершенству» (Флобер просто заявляет «совершенству», по-видимому не допуская и мысли, что может быть ка- кое-либо совершенство, кроме совершенства стиля и полноты знаний), заставлявшее Флобера расходиться даже с почитаемыми друзьями, например Бальзаком, есть все, что внутренне подвигало нашего писателя? Кроме искусства есть и жизнь, и, чтобы так отдаться искусству, необходимо оттолкнуть от себя жизнь, необходимо определить свое отношение к ней.

Я хочу сказать, что культ искусства не есть простое увлечение им, - безотносительно ко всему другому. При таком культе нельзя просто ничего не думать о жизни и о мире; и Флобер, действительно, думал о них, что видно и по его романам, и по письмам. Это понятно: чтобы отречься от мира, от жизни и от человека, недостаточно быть только эстетом; надо сложить в себе определенное философское и нравственное отношение к миру, к жизни, к человеку и, на основании его, увидеть в них одни только средства для искусства, но никак не что-либо самоценное. Результат философских размышлений Флобера - признание подлинной реальности за одной областью эстетического, за эстетическими образами. «Меня считают влюбленным в реальное, а я его ненавижу», - восклицает он в одном из писем313. «Жизнь до такой степени отвратительная вещь, - сообщает он в другом314, - что единственный способ переносить ее - это избегать ее. А чтобы избегнуть ее - надо жить искусством». У Флобера сложилась поэтому формула, по которой «искусство выше жизни»15; а иначе эта же формула может быть выражаема так: «мир существует только для того, чтобы описывать его», или еще: «человек - ничто, произведение - всё»315.

Но для Флобера, как для поклонника именно искусства, эти образы не могли иметь никакого объективного бытия, потому что тогда безусловно-ценным являлись бы они, - они были бы некоторою жизнью, а искусство - только средством изображать их (так было, например, с Шиллером). Ценно же для Флобера не содержание произведения, в нем воплощаемое, а само произведение, и никаких платонических миров идеального Флобер не признает; недаром же он воспитался в среде позитивизма.

Итак, единственное, достойное преклонения, - это то, что только кажется существующим. Это - эстетическая иллюзия.

Религия Флобера есть возведение иллюзии в божество, а культ его - обнаружение эстетичности иллюзии. «Если вы достигнете того, - говорит Флобер, - что в событиях видимого мира будете видеть лишь иллюзию, требующую описания, и притом в такой мере, что все, даже ваше собственное бытие не приносит вам никакой иной пользы, и вы готовы на всякую жертву ради выполнения этого призвания, то выступайте на свет, пишите книги!»316 - одним словом, делайтесь жрецом иллюзии. Таковы ipsissima verba ma- gislri16; из них прямо видно, что у него есть вполне определенное мироотношение.

Под углом зрения наших переживаний божество Флобера определяется, как эстетическое; но в себе - оно некое jit) ov17. Прекрасное с точки зрения искусства, оно иллюзорно с точки зрения жизни, с точки зрения нравственно-философской.

Есть только одно, и это одно - ничто; это - Великая Пустота, украшенная тысячами ярких красок и сочных звуков, лучистая, но вечно-мнимая, - Майя в радужно-искрящемся покрове18. Есть одна только Майя - магия форм и ароматов, магия мятущихся «состояний», созидающая обольстительные призраки в клубах голубого фимиама, - трепет красоты на призрачности. Есть только nihil visibile19, мог бы сказать Флобер, повторяя известное определение кометных хвостов.

Эта теория в высокой степени была обусловлена его непосредственными переживаниями, и даже собственное «я» (что видно из переписки Флобера)317 было только эстетической видимостью, как и все остальное, - одним из героев литературы и... не более. Читая его письма, ясно видишь, что человек не имеет чувства реальности, не только реальности мира, но даже своей собственной. И в высшей степени характеризует его слово поэта:

...Мантру читал он, святое моленье; только прочел - и пред ним, как во сне, стали качаться, носиться виденья, стали кружиться в ночной тишине. Тени, и люди, и боги, и звери, время, пространство, причина и цель, пышность восторга, и сумрак потери, смерть на мгновенье, и вновь колыбель. Ткань без предела, картина без рамы, сонмы враждебных, бесчисленных «я», мрак отпаденья от вечного Брамы, ужас мучительный, сон бытия.

Бешено мчатся и люди, и боги...

«Майя! О Майя! Лучистый обмані

«Ж и з н ь для незнающих, призрак - для йоги

«Майя - бездушный немой океані»...

(К. Бальмонт)21

-только что для Флобера вместо Брамы была «Великая Пустота».

Для Флобера нет ни эмоций, ни волнений; нет даже мыслей, а есть только «образы» и личины их, эстетическая мнимость, выкристаллизованная в звучные фразы. Флобер - «олицетворенный слог»318, и правильно Гюи де Мопассан, говоря о Флобере, счел нужным перевернуть известный афоризм Бюффона (le style c'cst 1'hom- ше) «слог - это человек», чтобы сказать: «человек - это слог».

Будучи, таким образом, абсолютным эстетизмом с одной стороны, религия Флобера является абсолютным нигилизмом с другой. Центр жизни, безусловное начало - это эстетическая иллюзия; но, если эстетичность иллюзии требует культа, то иллюзорность эстетического не может не вызвать глумления. И потому эстет- Флобер всюду сопровождается своею верною тенью, своим темным двойником, - Флобером-нигилистом. Если первый млеет в созерцаниях красивости иллюзий, то второй-с жестокой сладострастностью и само-мучительством впивается в иллюзорность красот. С беспощадностью хирурга рассекает он душу, ароматнейшие испарения идеального, лучшие грезы человека, чтобы обратить все это в груду мусора, в серую, мертвящую пыль ничтожества.

Но в это же время Флобер-эстет так нежно, так гармонично аккомпанирует стонам, что читатель готов отдаться ему и... очутиться на краю пропасти.

Но около пропасти - украшения. Будто мозаика из самоцветных каменьев Флоберовские пейзажи, и каждая фраза - яркий кусок драгоценного минерала. Каждая фраза - произведение искусства. Точеная, стройная, округлая, она кажется недосягаемым совершенством, поистине acre pcrennius. Фраза плотно сочленена с фразою, но, за сетью золотых кружев - бездна пустоты, бездна смерти и разрушения, глупости и самодовольства человеческого, - всюду проникающая, все-разъедающая пыль нигилизма.

На мир таинственный духов над этой бездной безымянной покров наброшен златотканый...

(Тютчев)22

Таким образом, мировоззрение Флобера было в высшей степени определенно. И, поскольку искусство было для этого поэта не только вообще желательным, но и фактически направляло всю жизнь, постольку и мировоззрение его, - оборотная сторона эстетизма, - было не теорией только, но действительно-определяющим отношение его к воспринимаемому эстетически, - ко всему, так как что же Флобер не воспринимал эстетически? А там, где он воспринимает эстетически, мы имеем все данные искать и нигилизма, почему можно ждать (это есть на самом деле), что нет в романах его ни одного явления, которое не было бы высвечено мертвящим светом нигилистического отрицания, обращающим его в красивую нелепость, в изящную пошлость, в живописную мировую глупость. Произведения Флобера-это ирридирующая паутина, за которой сторожат добычу пауки: - Смерть и Уничтожение, Всеобщая Пустота и Мировая Глупость, и они заткали геометрически-правильным кружевом, трепещущим в легких дуновениях, вход в свой пыльный угол319.

Приняв это к сведению, мы должны рассмотреть «Искушение Святого Антония».

<< | >>
Источник: Флоренский П. А.. Сочинения в 4-х томах: Том 1. 1994

Еще по теме АНТОНИЙ РОМАНА И АНТОНИЙ ПРЕДАНИЯ295:

  1. АНТОНИЙ РОМАНА И АНТОНИЙ ПРЕДАНИЯ295