<<
>>

V. хозяйство

Итак, мы видели, каким именно способом сновидчески и вообще видчески, визионарно проецируется внутреннее вовне. Наши органические сны—символы наших внутренних состояний, связанных с органами, символы восприятия сквозь органы,— видения, так сказать, с точки зрения органов. Таковы сновидения. Но по существу нет глубокой разницы между творчеством искусства и науки и сновидческою фантазиею. Последняя под- или сверх-сознательна и систематична, первое—сознательно и неупорядоченно, но суть там и тут одна.
Если уж требуется устанавливать градации в области видения, то признаком разделяющим скорее пришлось бы принять степень общественности, нежели внутренние черты видений: всенародными, то есть наиболее общественными, будут тогда символы религиозные, древние, как само человечество, и распространенные вширь всего человечества, наиболее существенно связанные с человеческою природою, непоколебимо устойчивые и наименее индивидуальные; затем пойдут символы философские и, далее,—научные; еще большею индивидуальностью обладают символы художественные, и, наконец, самыми уединенными и зависящими в подробностях от отдельного лица и его данных состояний будут видения сна. Поэтому-то понятно, что, когда мы нуждаемся в мощи всего человечества, желая приобщиться к наиболее широким линиям бытия, мы обращаемся к символике религиозной; когда же нас занимает наша личная судьба, преимущественно в мелочах и подробностях нашей частной жизни, то естественно приникнуть испытующим взором к собственным грезам и видениям, наяву или во сне. Но тем не менее эта градация не вносит в видения, как таковые, существенных разделений. Этот тезис настолько установлен в современной философии и психологии творчества, что настаивать на нем долее мне не представляется нужным.

Но если—так, то продукты творчества можно и должно рассматривать, как воплотившиеся сновидения, как овеществленные грезы, как оплотневшие и закрепленные галлюцинации. Степень воплощенности, крепость оплотнения, прочность этих закреплений, вероятно, и есть то, в силу чего одни видения более общественны, чем другие. Мысль о закреплении видений сразу подтверждается каждому, коль скоро мы заговорим о творчестве художественном, например, о поэзии. Лирика, дра- ма, эпос,— что это, как не сны на-яву, закрепленные в тончайшей материи (в философском смысле—материи) слова? а затем, через посредство слова, закрепленные на бумаге. А далее, материализация этих снов происходит несравненно более полно на театральной сцене. Но сцена, подлинная сцена, первообраз сцены—не в театре, на подмостках, а в глубине творящего духа. И кто знает, истинными актерами не окажутся ли, при дальнейшем исследовании символо-воплощения, не Ивановы и Петровы, а... собственные внутренности драматурга? Скорее мог бы возникнуть вопрос об орудиях техники. Но, вдумавшись, мы легко убедились бы, что и орудия техники—ничто иное, как материализовавшиеся сны, материализованные символы нашей внутренней жизни,—осуществившиеся в веществе, и именно в твердом веществе, способы нашего внутреннего отношения к действительности—к среде, в которой мы живем и ассимиляция которой, то есть одухотворение, есть задача культуры. Слово (имею в виду поэзию) воплощается нами в среду газовую, а орудие техники, по большей части—в твердое вещество. А кроме того, есть и та разница, что орудие проецирует органы преимущественно со стороны геометриче- ско-механической, как форму пространственную, тогда как поэзия драматизирует свои проекции, обращаясь преимущественно к развертывающейся деятельности органа.

Тут взяты техника преимущественно механическая и, из искусства,—поэзия ради того, чтобы по возможности кратко и без лишних, в данный момент, оговорок слегка наметить возможные пути решения подымающихся около наших мыслей побочных вопросов. Но настоящее обсуждение этих вопросов есть предмет особый.

Мы говорили об орудиях. А совокупность орудий есть наше хозяйство. Мы живем не вообще в мире, а именно в той его части, которую так или иначе ассимилировали, сделали своим достоянием, обратили в свое хозяйство и—поскольку достигли того. Мы живем, поскольку мы—хозяева. Хозяйство же наше—наше внутреннее содержание, но осуществленное чрез проекцию вовне: не станет нашим то, что изначала не принадлежало нам. Наше хозяйство, воистину наше, есть совокупность наших внутренних движений—совокупность символов нашего духа. Наше хозяйство, следовательно, насквозь пронизано нашим духом, и все то, что не есть образ духа,—не есть и часть хозяйства.

Но, спрашивается, есть ли нечто такое, что было бы безусловно вне этой области нашего хозяйства?—Чтобы нечто было для нас—оно должно являться нам, а чтобы являться — оно должно быть известно, а чтобы быть известным—оно должно быть познано, а чтобы быть познанным—должно быть названо. Иначе говоря, чтобы быть познанным, оно должно быть понято, охвачено разумом; самое слово «понимать» есть «поймать», «имать», «брать», «хватать», равно как и немецкое Begriff—от begriffen, griffon, хватать и латинское conceptus, concipere—от con-cipere, con, cum, сж, со и сареге, с-хватывать. Схватить же нечто—это и значит начать усваивать себе, делать своим. Но нельзя сделать нечто своим, если оно по природе своей чуждо мне. Усвоить—значит уподобить, ассимилировать: assimilare = ad similare, от similis. Познать—значит уподобить, и все то, что не уподоблено, не уподоблено нашему духу, не есть и познанное, то есть просто не есть для нас, а, следовательно, и вообще не можем мы сказать о нем слово «есть». Следовательно, все, что есть, есть в некотором отношении и познанное, то есть уподобленное нам,— иначе говоря—часть нашего хозяйства, или, еще, собственная наша проекция.

«Я = не = Я — высшее положение всякой науки и искусства»,—говорит Новалис1. Вся природа, весь космос есть наше подобие, весь он есть символ духа. «Что есть природа?»—спрашивает себя тот же созерцатель жизни.— «Энциклопедический, систематический Index или план нашего духа»,—гласит ответ2. И еще: «Мир есть всеобщий трон духа, символический образ его»3. Но мир подражает не духу, как таковому, а проявленному телесно-органическому духу, органам его само-обнаружения. Первозданный Адам не был бы царем мира, если бы по существу не обладал миром, и, значит, если бы мир не входил в состав его тела, Адам царствовал над самим собою, по силе жизненной мощи своего духа. Но когда, отпав от Источника жизни, он сам убил себя, ослабив свою жизнетвор- ческую силу, и нецельность, дробность, вражда вошла в его тело, тогда в разных степенях стали отпадать от единства целостного организма различные его органы, получая самочинную жизнедеятельность и в свой черед разлагаясь и дробясь дальше и дальше. Органы и функции Адама стали особливыми, односторонними, взаимно-поборающими полу-существами,— полу,—ибо, как смертные, они влачат лишь полу-существо- вание, полу-бытие и полу-небытие. Органы наиболее средо- точные остались группами в более тесных единениях; но не должно забывать, что и в пределах одного тела идет непрестанная борьба ткани против ткани и клеточки против клеточки, и лишь борьбою этой удерживается до поры до времени приблизительное равновесие, до поры, пока та или иная часть организма не возьмет верха и не повлечет его к тому дальнейшему распаду, который мы, полу-живые, «смертная жизнь» по Авесте, называем ныне смертью.

Но и в унижении, и распаде Человек, хотя и теснимый взбунтовавшимися против своего царя стихиями собственного тела, продолжает держать в ослабевших руках скипетр своей власти и править еле сдерживаемым уже миром. Черно-магически—в деспотической технике и науке, бело-магически—в искусстве и философии, теургически— в религии. Человек ассимилирует плоть мира, как свое расширение, и, несмотря на падение, несмотря на саморазложение Человека, мир все <же> есть продолжение его тела, или его хозяйство. Это хозяйство—уже не крепко-спло- ченный творческими силами духа организм. В нем надлежит различать разные степени ассимиляции, разные слои его, ряд концентрических дворов, ряд скорлуп или напластований. Этот ряд можно продолжить и в обратную сторону. Мы исходили из кожи нашей, как границы внешнего и мира внутреннего. Тело при этом было типом нашего хозяйства, а самое хозяйство—типом области нашего познания, нашего чувствования, нашего волнения,—словом, всего, к чему имеем мы хотя бы какое-либо отношение. Но ведь самое тело наше—это овеществление нашего инстинкта, нашей глубинной воли, нашей коренной жизни. Биологические воззрения последнего времени, утверждающие прямое приспособление организмов к среде, усматривающие за поверхностью тела творческое усилие жизни, вплотную подошли к пониманию аристотелевскому, и, при господстве нео-ламаркизма4 и витализма5, сказанное нами о теле не должно казаться странным, даже в порядке естественнонаучном. Следовательно,— возвращаясь к телу,— следовательно, «анатомия» и «физиология»—это не более, как грани, метафизические поверхности, отграничивающие мистическое от эмпирического, но намеченные очень грубо и лишь предварительно. Тело есть наиболее одухотворенное вещество и наименее деятельный дух, но, повторяю, говоря лишь в пер- вом приближении. Тело есть пленка, отделяющая область феноменов от области ноуменов. Если угодно, наше тело можно сравнить с поверхностью почвы, разделяющей область корней растения от области листьев и плодов. Граница тела разделяет мрак подпочвы, то есть подсознательное от света сознания; и тем близкое и нашему духу, символизируясь, отбрасывается на расстояние, делается наглядным. Сознавание есть отодвигание. Тело есть осуществленный порог сознания, limen6 отдаления, нулевой пафос расстояния. То, что за телом по ту сторону кожи, есть то же самое стремление само-обнаружиться, но сознанием сокрытое; то, что по сю сторону кожи, есть непосредственная данность духа, а потому не выдвинутая вне его. Сознавая, мы облачаем и, переставая сознавать,—разоблачаем себя самих. «Внешность есть возведенное в состояние тайны внутреннее существо. (Может быть и наоборот)»,— замечает Новалис7. В другой работе мы старались показать, как сознание, повышаясь в своей потенции, отодвигается от реальности, непосредственно воспринимаемой, как нулевая потенция сознания дает непосредственную реальность, как, далее, делаясь отрицательной, потенция сознания низводит нас в самих себя, давая реальности все более высоких порядков, entia realiora 8, чем-то, что мы обычно называем своим телом. Но эти реальности открываются нами не мимо тела, а в теле же, в его более тонких, более энергических, более творческих слоях, нежели тело грубо-вещественное. Однако, прежде всего должно не проходить с легкою мыслию того главного факта, что рассматриваемая нами поверхность нулевой потенции сознания есть базис всех размышлений: наше тело—не что-то, между прочим, как легко соблазниться мыслью каждому из нас,—а нечто первостепенно и исключительно важное,— осуществленное равновесие внешнего и внутреннего, субъективного и объективного, мистического и позитивистического, корень нашей личности, опора наша в реальности, лестница Иакова, низводящая в сознание и возводящая в сверх-сознание. Тело наше бесконечно глубже, чем считали его материализм и позитивизм—с одной стороны, а отвлеченный спиритуализм—с другой. Физиология, в основах сзоих, есть непременно мистическая физиология и основа обще-человеческой религии. И если тело, понимаемое, как формо-образующая энергия жизни, есть оболочка или явление души, нас отделяющая от мира, то оно же, понимаемое, как формо-образующее вещество, есть оболочка мира или явление мира, отделяющая мир от нас. Как залив или бухта, оно отзывается на каждую волну великого океана, нас окружающего,—космоса. Отовсюду из частей мира струятся к нам «influentia—влияния» мира, и в теле своем мы воспринимаем весь космос. Весь мир мистически переживается нами в теле нашем. И есть связь между частями мира и органами тела, сторонами телесной жизни и космическими энергиями: если бы не было связи, то не было бы и соответственных частей мира ни в нашем ощущении, ни в нашей мысли, ни в нашем слове,— иначе говоря никак не было бы в соответственном отношении и мира. Но быть к нам в известном отношении может только то, что прежде есть—в отношении с нами самой реальности. Эмпирические отношения подосланы мистическими связями. Непосредственная присущность мне мира одна только дает возможность объяснить возможность эмпирического овладения миром, его ассимиляцией, его хозяйственным устройством, как моего тела. Все наши понятия о мире, все схемы представления его процессов, самые отвлеченные, по-видимому, термины, числа, категории, предикаменты, вообще все, что только мы можем или могли бы высказать или продумать о мире, не говоря, конечно, о поэзии, художественных и музыкальных образах, все это решительно и насквозь антропоморфично, все это отображает самого человека с его строением, внешним строением и внешними процессами, которые, в свой черед, символизируют внутреннее наше строение и внутренние движения нашего духа. Математика, астрономия, физика и т. д. и т. д., не говоря уж об искусстве, есть световые рефлексы духа, просветляющего, упорядочивающего, устрояющего, ассимилирующего и оживляющего свое собственное, хотя и расшатанное злом тело.

<< | >>
Источник: Флоренский П. А.. Сочинения в 4-х томах: Том 3(1) / Сост. игумена Андроника (А. С. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С. Трубачевой; ред. игумен Андроник (А. С. Трубачев).— М.: Мысль.— 623, [1 ] е. 2000

Еще по теме V. хозяйство:

  1. НАТУРАЛЬНЫЕ ХОЗЯЙСТВА ПЕРИОДА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ. ПРЕДПОСЫЛКИ К ОТДЕЛЕНИЮ РЕМЕСЛА ОТ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА
  2. Статья 257. Собственность крестьянского (фермерского) хозяйства Статья 258. Раздел имущества крестьянского (фермерского) хозяйства
  3. А. ЧАЯНОВ. ОРГАНИЗАЦИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО ХОЗЯЙСТВА, 1989
  4. Сельское хозяйство
  5. Сельское хозяйство
  6. Курортное хозяйство
  7. СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
  8. Общая характеристика хозяйства
  9. Сельское хозяйство
  10. Сельское хозяйство
  11. Сельское хозяйство
  12. V. ХОЗЯЙСТВО
  13. Территориальная организация хозяйства
  14. 13.2. ПУТЕВОЕ ХОЗЯЙСТВО
  15. Структура и территориальная организация хозяйства
  16. § XX. О сельском хозяйстве
  17. Территориальная организация хозяйства