IV. СИМВОЛИКА ВИДЕНИЙ 161

I. Разум осуществляет себя в технике, продолжающей тело посредством проекций его органов. Мы пришли к этому путем теоретических соображений. Дальнейшее за тем сопоставление органов и орудий доказывает, что последние действительно имеют своим типом первообразы органов, самые же органы — своею моделью.
Этих соображений и этих наблюдений достаточно, чтобы увериться в выставленной ранее связи орудий и органов; но все же эти способы доказательства не прямые, и было бы желательно более непосредственно убедиться в проектирующей деятельности жизни, осуществляемой разумом. Желательно было бы видеть своими глазами, так сказать,—как именно совершается такое выведение органических схем наружу, в их орудийные проекции.

Скажем более прямо. До сих пор мы рассматривали и орудия и органы извне, как готовые дела, как результаты творческой деятельности. Посмотрим теперь на них изнутри, то есть как на самые деятельности. До сих пор мы приписывали их кому-то другому. Теперь же взглянем на них, как на собственное свое творчество, как на творческую деятельность недр нашей ноуменальной воли, в генезисе их. Ведь, что касается по крайней мере органов, то они, подобно словам, суть не только єруа, но и svspyeioti1 нашей жизненной глуби: как и слова, органы вновь и вновь, в каждом отдельном случае, в каждый час и даже в каждое мгновение, зиждутся творческими недрами, непрестанно перетекая и утекая и столь же непрестанно блюдя свое подвижное равновесие новым притоком вещества и формующих и прорабатывающих его энергий жизни. Не только natura naturata, но и natura naturans2 есть каждый из органов, а, точнее,—самое живое существо. Итак, нам предлежит рассмотреть наши органы и наши орудия в их возникновении. Тогда мы должны сказать: то самое устремление жизни, которое в порядке органическом, взятом совне, являет себя в качестве созидаемого им органа, оно в порядке орудийном, опять совне взятом,— строит орудие, технику, цивилизацию. Глаз, например, есть изнутри ничто иное, как влечение к свету; но это самое влечение, в другом порядке, однако, внешнем, как и самый орган, созидает камеру-обскуру, телескоп и микроскоп. Изнутри, как деятельность созидания, и глаз и камера-обскура суть не два похожие друг на друга, но одно и то же, различно преломленное стремление жизни: извне же—они разные, хотя, в силу своего внутреннего сходства, морфологически подобны между собою. И, следовательно, камера-обскура может рассматриваться как символ того внутреннего движения жизни, которое мы имеем при себе, в непрестанном органическом усилии осуществления, как глаз. Но что же есть, собственно, самое стремление к свету? Ignoti nulla cupido3—нет стремления к неведомому. Ни мысли, ни чувства, ни волнения, чего бы то ни было не могло бы быть, если бы эта реальность никак не присутствовала в недрах нашего духа. И она действительно налична ему, как непосредственное содержание духа, как непосредственная связь его с реальностью. Мы мыслим свет, мы чувствуем его, мы устремляемся к нему или от него потому, и только потому, что уже имеем в себе его, и то первичное устремление к свету, в котором содержатся дальнейшие, уже психологические, отношения к свету,— мышление, чувство и воля, есть мистическая связь со световой реальностью, или, иначе говоря, дву-едино, будучи столь же нашим, к субъекту относящимся, как и не нашим, реальностью самого объекта, хотя термины «субъект» и «объект» должно употребить здесь очень условно, ибо ни объекта, ни субъекта, в точном смысле слова, на этой глубине внутренней жизни еще нет. Таким образом, наше стремление к свету есть тем самым и явление света в нас, свет в нас, поскольку он является нам,—не только наша энергия, как проявление нашей собственной бытийственности, но и энергия света, как проявление его бытийственности. Это мистическое обладание светом есть нераздельное и неслиянное взаимо-проникновение двух энергий, образующих своим несмещенным, но и не обособляемым внутренно единством реальность, равно относящуюся к области субъекта, как и к области объекта, а потому равно правильно называемой именем субъекта, как и именем объекта. В частном разбираемом случае своеобразную реальность—обладание мистически4 светом— можно называть и нашим стремлением к свету и самим светом в нас: и то и другое наименование правильны, хотя каждое по-своему односторонне. С точки зрения сделанных разъяснений станет понятно, во-первых, почему и древние и новые мыслители так настойчиво твердили о световой, о солнечной природе глаза—очевидно, по световой, по солнечной энергии самого стремления, глаз зиждущего, а во-вторых, почему мы вправе говорить о глазе камере-обскуре не только как о символах созидающего их стремления к свету, но и как о символах самого света.

II. Обсуждая частный случай, мы наметили по поводу него и общие начала символизма. Символ есть такая реальность, которая, будучи сродной другой изнутри, по производящей ее силе, извне на эту другую только похожа, но с нею не тождественна . «Все, что совершается, есть символ,— писал Гёте Шуберту в 1818-м году,— и тем обстоятельством, что совершающееся отображает само себя полностью, оно намекает и на все остальное. В таком воззрении, как мне кажется,— продолжает Гёте,— заложена высшая притязательность и высшая скромность»5. В воспоминаниях же Римсра дошло до нас и то утверждение Гёте, что все наше познание символично, что одно есть символ другого, магнетическое явление—электрического, и т. д.6 Из такого подхождения к понятию о символе делается понятно, что каждой данной реальности символ может быть не один, а неопределенно-продолжающийся ряд символов, точнее сказать—пучки таких рядов, в средоточии которых находится самая символизируемая реальность, и каждый член каждого ряда, будучи внутренне связан с символизируемою реальностью, внешне разобщен от нее. Различными, многоразличными признаками может устанавливаться сходство символа и символизируемого, но всякий раз, каков бы ни был признак, которым держится это сходство, значение его напоминательное, а не образовательное: он привлекает внимание к символу, побуждая углубленно приникнуть к символу, а не образует самый символ, ибо символ есть символ не по наличию в тем того или другого признака, а по пребыванию в некоторой реальности энергии некоей другой реальности и, следовательно, по синергизму двух,—по меньшей мере двух,— реальностей. Вот почему должно твердо помнить, что внешнее сходство, само по себе, как таковое, без знания или предчувствия внутреннего единства сил, организующих ту и другую конкретности, отнюдь не дает права говорить об этих конкретностях, как о символах друг друга. Символ—слово важное и ответственное: им не подобает пользоваться зря, без достаточных, и даже весьма достаточных к тому оснований. И с прискорбием видишь, как вульгарное словоупотребление, захватив термин «идея», в смысле всякой мысли, всякого понятия, всякого представления, принялось теперь за термин «символ», как за синоним всякого знака, всякого условного, прагматического или аллегорического представительства в мысли. Но это все отнюдь не есть еще символ.

Скажем точнее и яснее: символика не измышляется кем бы то ни было, не возникает чрез обусловливание, а открывается духом в глубинах нашего существа, в средоточии всех сил жизни и отсюда изводится, воплощаясь в ряде последовательных, друг на друге наслояющихся оболочек, чтобы наконец родиться от познавшего и давшего ей воплотиться созерцателя.

Основа символики—не произвол, а сокровенная природа нашего существа: язык символов,—а он и есть вообще язык, ибо и язык словесный символичен, хотя есть язык языка,—язык символов заложен в нас в самом творении нас, и притом не как врожденный, то есть к нам присоединенный, и потому могущий быть и могущий не быть, а как неотделимый от самого существа нашего, как такой, без которого мы не были бы вообще возможны, то есть как априорный. Он недрится в глубочайших наших основах, и нам не принадлежит сотворить его, в подлинном смысле этого слова, ибо это значило сотворить реальность, и притом не ту или другую частную из реальностей, но всеце- лостную реальность полного бытия, потому что всякая частная реальность существует со всеми сразу своими отношениями к другим членам бытия. От нас зависит только — изучить или не изучить язык символов, углубить свое изучение, или остановиться, наконец,—изучать его преимущественно в том или другом направлении. Основание символики — самая реальность. Вот почему священные книги всех народов, мудрецы, мистики и поэты столь единодушны в языке символов: они открывают его в самих себе, а не сочиняют его. Не сочиняют, но получают,—раздастся возражение. Однако, сейчас речь идет не в плоскости исторической, а — в плоскости существенного уяснения символики, и тут прежде всего должно быть отмечено, что получить нечто внутреннее, некоторую способность само-про- явления возможно не иначе, как уже имея ее. Получение языка есть раскрытие имеющихся уже наличностей в глубине духа. И посвящение не извне привносит в нас язык символов, но раскрывает и воспитывает врученные ему задатки. Может быть, без такого воспитания в некоторой исторической среде некоторого сверх-народа, каковым должно считать всю организацию посвятительных центров в ее целостности, может быть, без этого прикосновения к надындивидуальным общественным силам не может проявиться сокрытый в возможности символический язык; думаю так, но тем не менее, этот язык исходит по существу своему из недр личности. И тут о нем придется повторить все то, что сказано было, когда обсуждались антиномии языка словесного: символика общеобязательна, она исторически и общественно устойчива, она дана и дается нам, как нечто готовое, но это она же именно проявляется нами, каждый раз заново находимая в недрах внутренней жизни, и дается нами, как наш дар обществу. Этот язык, хотя бы и невнятный нам при малой нашей духовной тонкости и недостаточном изучении, все же затрагивает наше сердце, волнует нас, чему-то учит. Смутно, но однако мы понимаем его, и, вслушиваясь в его переливы, вдумчиво вглядываясь в его знаки, мы и без внешнего научения проявляем в себе знаменование его иероглифов.

Тогда внешние оболочки струятся, волнуемые пробужденным под ними живым телом, и случайный узор произвольных линий объявляется как совокупность складок одежды, уже не сокрывающей, а разоблачающей форму тела. Складки усиливают определенность телесных линий и поверхностей, указывая неопытному взору метафизическую схему тела, его архитектонику, т. е. являя наглядно его внутренний ритм. И тогда, вслушиваясь в ритмику этих складок, мы постигаем в теле, что пред нами,—самих себя, в своей сокровенной, быть может и нами до того неосознанной, закономерности, в истинных своих линиях, невозмущенных наростами житейской суеты. Вживаясь в символ, мы находим себя самих, а стараясь проникнуть в себя — открываем тут символы.

Представим себе угловые зеркала, образующие комнату о трех гранях, громадный калейдоскоп, в котором на месте стекляшек и шерстинок находимся мы сами. Тогда мы видим себя тысячекратно и бесконсчнократно отраженными в этих зеркалах. Но все эти отраженные образы — мы же сами, зримые с разных сторон, в том числе и с тех, с которых мы себя никогда не видывали и не увидим. Но это—мы. И все изображения связаны между собою не сходством непременно, а единством, нумерическим единством отражаемого лица. Говорю: «не сходством», ибо что же общего у нашей, например, груди с нашей спиной?—Ничего, по крайности, пока мы говорим здесь примерно и приблизительно,—ничего при поверхностном взгляде. Единая, себе тождественная личность, душа, единое Я, в теле себя являющая,— в строении тела, лица, рук, ног, в каждой линии и в каждой черте телесной организации себя сказывающая, говорящая о себе выражением лица, жестом, походкой, осанкой,— тысячекратно отражаясь, всюду, во всех зеркальных отражениях всех черт организации остается себе тождественной. И все изображения тела, без тела не существующие, суть символы все той же души, той же единой реальности, без которой нет ни тела,— оно сгниет и потеряет всякий образ—ни ОТРАЖЕНИЙ тела — они погаснут вместе с обесформливанием тела.—Повторяю, все это говорится не по существу, а лишь примерно, и потому заранее отстраняю множество возможных и нужных к этим житейским суждениям поправок и оговорок.

Душа — Тело—Изображения

— вот пояснение органопроецирования, как деятельности символизации; при этом оставляется нами в стороне вопрос о существенных градациях и иерархических чинах в символике.

Доселе речь шла об изображениях зеркальных. Вообразим их вещественными, уплотним их, воплотим их—и наше сравнение станет еще жизненнее. Но как бы не оплотневали зеркаль- ные образы, они—только отблески единого луча жизни, во всех их сквозящего, а всецело принадлежащего—лишь самой душе живой, носительнице жизни. Следовательно, понять символ- орудие—это значит узнать в нем луч жизни, его образующий, и усмотреть связь этого символа-орудия с другими символами- орудиями. К этому мы еще будем неоднократно возвращаться. Сейчас же перед нами вновь встает вопрос, как именно увидеть эту символизирующую деятельность духа.

III. Деятельность эта совершается под- и сверх-сознатель- по. Поэтому, очевидно, нам предстоит искать ключ к ней, совершаемой в сублиминальном сознании,—там, где порог сознания наиболее смещается, где наиболее прозрачны нам под- и сверх-сознательные процессы нашего духа. Такое состояние, из числа доступных всякому, есть прежде всего сон. Итак, если можно наглядно показать символизирующую деятельность жизни, самую деятельность, то прежде всего надлежит искать этой наглядности в сно-видческой или сно-твор- чсской деятельности духа. Но говорить о символизирующей деятельности сно-видца вообще—это значило бы читать специальный курс о сновидениях. А по этому предмету существует поучительная литература, столь численная, что один обзор ее занял бы несколько чтений. Не задаваясь большими планами, скажем о той лишь стороне этого символо-образующего процесса во сне, которая относится именно к проецированью органов нашего тела. Но да не кажется эта сторона слишком узкой и случайно взятой. Как бы мы ни смотрели на свое тело, оно во всяком случае выделено из числа всех прочих реальностей мира и есть именно наше тело, несоизмеримо теснее приближенное к нашему духу, чем какой-либо другой предмет. Точнее, оно открывает во внутреннюю сторону свою бесконечные пространства, и хотя внешнему взору, эвклидов- скому и кантовскому, оно кажется малым, но внутреннему взору явна его своеобразная бесконечность. Тело наше есть мир, и то, что обычно называют миром, есть, по внутреннему созерцанию тела, не более как часть тела, его отделение, его сторона. И в самосознании нашем имеет величайшее значение восприятие нашего тела, ибо это оно, восприятие тела, дает основной фон, главные схемы и окраску всякому частному восприятию. Но самое восприятие тела может быть много- образно-различным, в зависимости от ближайшего отношения внутреннего опыта к тому или другому из органов тела. Раскрываясь на почве восприятия того или другого органа, самосознание бывает тем или иным, и потому символо-твор- чество меняет свой характер и свое содержание. Во сне такое отношение духа преимущественно к тому или другому органу направляет сновидческие символы в разные стороны, и потому изучить символическое проецирование органов во сне представляется весьма необходимым.

Эта сторона сновидческой фантазии была исследована Шернером7 и, параллельно ему,—Шубертом8. У нас, именно в Киеве, воззрения Шернера повторялись и обсуждались архимандритом Феофаном Авсеневым 9. Затем взгляды Шернера были изложены более отчетливо и связно Фолькельтом10 и Вундтом11 и, наконец, в новейшее время, в 1899-м и в 1908-м годах, возобновлены и переработаны, но как раз в сторону отводящую от нас занимающей, Зигмундом Фрейдом12.

IV. Шернер отмечает в душевной деятельности во сне, как общий признак,— ослабление центральности, то есть снятие координирующей сдержки и контроля сознания,—поясним от себя. Вследствие этого получает здесь перевес фантазия, «освобожденная от господства разума и тем самым от всяких строгих преград и препон» 13. Из обломков памяти бодрственного состояния она воздвигает здание, не похожее нисколько на строительство бодрствующего сознания, и в сновидении не только репродуцирует но и продуцирует. Восприимчивая к тончайшим возбуждениям души и в то же время склонная все преувеличивать, она переносит внутреннюю жизнь во внешнюю психическую наглядность. Не ослабляемая холодящими понятиями, Фантазия рисует свои образы с невероятной полнотой, величием и силой; деятельность ее—деятельность художника, и притом гениального. Но ей не достаточно символизировать предмет. Соединяя с ним Я сновидящего, она вводит созданный символ в круг его жизни и рисует действия.

Такова суть обще-психологического объяснения сновидений Шернером. В настоящее время они достаточно вульгаризированы, чтобы стоило повторять их, и если мы наметили их, то лишь ради связи с дальнейшим. Кроме того, Шернеру по- видимому теоретически неясно существенное значение символов и онтологические их корни, вследствие чего рассуждения его принимают вкус психологизма. Но тонкость его дальнейших наблюдений побуждает его, несмотря на психологический уклон мысли, признать устойчивость сновидческой символики, а следовательно ведет и к пониманию сновидений как сущностей более значительных, нежели случайные сцепления обрывков дневной жизни. Видения сна тогда оказываются познавательными ценностями, не пониженной, сравнительно с образами дневного зрения ступени, не то же, но похуже, а своеобразными, имеющими свои градации и свои закономерности.

Переходим к важному нам. Материалом пластической символики, которую образует фантазия во сне, Шернер признает органические ощущения. Другими словами, органы тела и состояния их служат, по Шернеру, символизируемыми пред- метами сновидения. При этом, «фантазия в сновидении обладает излюбленным символом для организма во всем его целом. Символ этот—дом»14. Но мы видели, что дом и надо рассматривать как проекцию организма в целом, когда проецирование закрепляется в твердом веществе и возникает техника. Но символика потому и есть символика, что ею дается тема, которая подлежит всякий раз творческому развитию, к которой дух должен отнестись творчески,— а не готовая, механически складываемая вещь, ничуть не меняющаяся, не живущая в духе, себе количественно равная. Выражаясь музыкально, скажем, что символ, сам по себе еще не есть музыка, но станет таковою лишь после контрапунктической разработки его нашим духом, и притом—непременно личной, непременно всякий раз, хотя бы и воспроизводимой,—но творчески. Выражаясь механически, скажем, что символ дается отнюдь не как движение мысли и всей внутренней жизни, но лишь как некоторое дифференциальное уравнение движения, причем интеграл этого уравнения всякий раз определяется наново, сообразно с начальными условиями всего жизненного фона данной личности, данной среды, эпохи и момента; но интеграл, повторяю, надлежит жизненно определить, и тогда, личным подвигом, личным творческим усилием двинуть мысль. Выражаясь аналитически, терминами из теории форм, скажем: символом дается не та или иная кривая, а инварианты, коварианты и прочие инвариантные образования ее, самую же кривую надлежит каждому вычертить своими усилиями, и при том всякий раз по-новому. Выражаясь биологически, скажем, что определена символом макро- и микроскопическая структура органа, а равно и принципиально установлена его функция; но ни <в> великом, ни в малом там еще не закреплена форма самого органа, ни, также, определенность его действия во всяком случае: все это подлежит частным определениям жизне-творчества отдельного организма в отдельные времена и сроки его жизни. Так и творческая фантазия сно-видца не связана, по указанию Шернера, символами, которыми она ставит пред собою наглядно восприятия собственного своего организма. Это—вообще. Но и в частности, конечно, так же. Шернер отмечает, что фантазия не связана образом дома, как символом тела. «Она может нарисовать целый ряд домов, желая изобразить отдельные органы,— например, целую улицу, когда желает выразить раздражение со стороны кишечника. В другой раз отдельные части дома могут изображать отдельные части тела; так например, в сновидении, вызванном головной болью, потолок комнаты (который представляется покрыты [м] пауками) может символизировать собою голову [...] различные другие предметы употребляются для изображения частей тела, посылающих раздражение. «Так, например, легкие символизируются раскаленной печью, в которой бушует яркое пламя, сердце—пустыми коробками и ящиками, мочевой пузырь—круглыми выдолбленными предметами. В сновидении мужчины, вызванном болезненными ощущениями в половых органах, субъекту снится, что он находит на улице верхнюю часть кларнета, рядом с нею трубку и шубу. Кларнет и трубка изображает penis, шуба— растительность. В аналогичном сновидении женщины узкая паховая область изображается тесным двором, а влагалище— узкой, клейко-вязкой тропинкой, по которой ей приходится идти, чтобы отнести письмо какому-то мужчине»»15. «Фантазия в сновидении может, однако, обращать внимание не только на форму органа, вызывающего раздражение. В качестве объекта символизации она может воспользоваться и содержанием этого органа. Так, например, сновидение, вызванное болью в кишечнике, может изобразить грязные улицы»16. Движения легких во сне символизируются летанием на двух крыльях в соответствие двум легким; перистальтические движения—движением экипажа по кривым и неровным дорогам; жажда—попойка в веселой компании: символизация пищеварительных функций (сны этой группы самые обычные) имеет особенно резкий и определенный характер, выражаясь в целом ряде, иногда очень странном, картин, развертывающихся наподобие романа, то веселого, то печального, смотря по состоянию желудка: обед... прогулка или путешествие... деревни и города... попадаются и погребальные процессии (символ химического разложения в кишках) и т. п.

Из этой символики органических сновидений возникает их патогенетическое значение, в силу какового сновидения могут быть использованы в целях диагностических, то есть как средство для опознания болезней соответственных органов, что применялось уже в глубокой древности, а ныне вновь стало применяться не только психопатологами, но и терапевтами, особенно итальянской школы. Так, признаны кошмарные сны у страдающих сердечными и легочными болезнями. «Сновидения сердечных больных обычно весьма непродолжительны и заканчиваются кошмарными пробуждениями; почти всегда в них видную роль играет смерть при самых мучительных обстоятельствах. Легочным больным снится удушье, давка, бегство и т. п.».— Сейчас нам не представляется возможности входить здесь в частности. Но вот одно характерное свидетельство большого медицинского авторитета: «...очень многие люди видят во сне рыбу в тех случаях, когда им предстоит болезнь вследствие расстройства пищеварительного канала»,—сообщает М. М. Манасеина. «Покойный Сергей Петрович Боткин гово- рил мне, что наблюдал подобное совпадение и на самом себе, и, кроме того, я лично имела неоднократно случай убедиться на одной очень дорогой мне особе, что всякая рыба во сне пророчит близкую болезнь в сфере желудка и<ли> кишок. Некоторые авторы, писавшие о сновидениях, пытались объяснить эти совпадения тем, что болезненные ощущения, предшествующие явному заболеванию, доходят до сознания во время его незанятого состояния, и так как они получаются с поверхностей органов, имеющих более или менее продольную форму, то в уме нашем и вызыва<е)тся представлени<е) о рыбе» 17.

V. Таково символо-явление во сне. Несмотря на многочисленность работ о сно-видениях, остается по-прежнему невыполненным главное: иметь достаточно систематически поставленных опытных исследований сновидческого творчества, не выяснен исторически-литературный генезис сонника, несомненно важного источника при изучении сновидений, и, наконец, не произведено систематическое сопоставление разных редакций сонника и сонников разных времен и разных стран со стороны содержания, как по символам, так и по символизируемым предметам, явлениям и состояниям. Такая работа имела бы огромную важность; но она слишком непосильна отдельному работнику, и что до меня лично, то пока я накопляю материалы18. Но от сио-видений мы можем обратиться к видениям иных порядков, им родственных. И прежде всего, таковы сумеречные состояния с галлюцинациями, эти сны наяву. Общепризнана близость сновидений и сумеречных состояний психиатрами и психопатологами со стороны своего психологического возникновения. Общепризнана и зависимость галлюцинаций от само-восприятия организма. Отсюда естествен и вывод, что символика галлюцинаторных образов есть та же, что и сно- видческих. К величайшему сожалению психиатры пренебрегают изучением сумеречного состояния содержательно и в этом отношении довольствуются даже в обширных курсах случайным перечнем сваленных в одну кучу образов, являющихся галлюци- наторно. «Зрительные обманы проявляются в форме ночных «видений», светящихся фигур, Бога, Христа, Ангела, покойников, цветов, или страшных фигур, чертей, китайских теней, диких зверей и т. д.»,— перечисляет, например Эмиль Крепелин (Учебник психиатрии для врачей и студентов. М., 1910, с. 161)19. У других встречаем подобные же кучи, несмотря даже на различные психиатрические направления. Это невнимание к содержанию «обманчивых восприятий» тем более досадно, что порою психиатрам встречаются случаи большой читель- ности, и было бы крайне ценно узнать их в подроби ях. Тот же Крепелин, говоря об «экстракампинных галлюцш. .диях», по терминологии Блейлера (Bleuler, Psychiatrische Wochenschr [ift ], 1903, 261; Крепелин, id., с. 158)20, то есть таких, при которых зрительные восприятия происходят «вне поля зрения», приводит небрежно примеры: «Больной видит за своей спиной летающую птицу или кровавый нож. Мне вспоминается больной, который мог сзади заглядывать в свое тело». Нужно ли подчеркивать, что в подобных видениях мы сталкиваемся с явлениями решающей важности для понимания процессов познания. Вот почему, когда галлюцинаторные видения описывает сам больной, понимающий теоретическую их важность, то мы получаем высокоинтересный документ. Одно из таких описаний, прямо относящихся к занимающему нас вопросу о сонном проецировании органов, дано врачом В. X. Кандинским21, который сам был психически болен, и в болезни зорко наблюдал свои состояния. Кандинский описывает себя под именем Долинина 22. Во время своего короткого второго психического расстройства, развившегося после чрезмерного умственного напряжения, Долинин стал бредить тем, что он производит государственный переворот в Китае23. В первые пять дней он переживал псевдогал- люцинаторно-галлюцинаторный период болезни. Долинин был не один; существовала целая партия, в число членов которой входило много просвещенных мандаринов из государственных людей Китая и высших начальников флота и армии. Больной чувствовал себя тем более способным на роль главного руководителя переворота, что он находился в духовном общении с народом и мог непосредственно знать нужды и потребности разных классов общества. В народе, двигавшемся по улице, пред окнами квартиры его, Долинин видел представителей разных фракций; эти депутаты, поочередно, вступали своими умами в общение с умом Долинина и таким путем выражали свои политические требования; это духовное общение было ничем иным, как слуховым псевдо-галлюцинированием, на фоне которого резко выделялись настоящие галлюцинации и иллюзии слуха, являвшиеся первоначально в одиночку: от времени до времени Долинин слышал (галлюцинаторно) от людей, проходивших по улице, относившиеся к нему слова и фразы. С другой стороны Долинин являлся духовным средоточием партии заговорщиков, и его мозг служил для нее как бы центральною телеграфною етанциею: больной псевдо-галлюцинаторно получал частные извещения о ходе дела от своих сообщников как в Пекине, так и в других главных городах Китая и, соображаясь с этим, делал дальнейшие распоряжения, мысленно (без слов) телеграфируя лицам, им же распределенным на различные роли. Все дело заключалось в том, чтобы действовать решительно и провозгласить конституцию прежде, чем противники ее успеют опомниться. Все шло бы хорошо, но дело осложни- лось тем, что мысли больного сделались открытыми и для противной партии. Квартиры, смежные с квартирою Долинина, оказались занятыми шпионами, которые стали узнавать мысли Долинина, вбирая их из его головы в свои головы. Больной не только чувствовал близость шпионов (так как и от них некоторые мысли переходили в его голову), но и стал слышать их голоса (отдельные фразы, которыми они иногда перекидывались между собой посреди эксплоративных занятий, реплики, делавшиеся ими иногда вслух, на открывавшиеся им мысли больного; понятно, что это были уже галлюцинации слуха). Надо было стараться перехитрить врагов. И вот больной вообразил некую машину, вроде как бы сложного токоизбирателя, «дававшую возможность оперировать с совокупностью множества систем гальванических батарей, путем различнейших, более или менее сложных, комбинаций действия этих систем. С внешней стороны этот аппарат (больной мысленно окрестил его «психораспределителем») являлся внутреннему зрению Долинина закрытым столом, наверху с большою квадратною доскою из черного дерева, на которой устроены замыкатели, коммутаторы для громадной массы гальванических цепей. В одних местах при втыкании металлических шпеньков в отверстия ток замыкался, при вынимании же — размыкался; в других местах вынимание шпеньков открывало для тока более длинный окольный путь, который снова можно было удлинить или разветвить, вынимая и вставляя соответственные шпеньки. Параллельно ходу своей мысли (вернее, фантазии, так как в это время больной уже не мог мыслить иначе как в живочувствен- ной, образной форме), почти совершенно вышедшей из-под контроля воли, Долинин, в своем зрительном представлении, оперировал обеими руками на «распределителе» и полагал при этом, что ингениозным выбором комбинаций за<т>ыкаемых и от<т)ыкаемых 24 отверстий достигалось то, что мысли, назначенной к «своим», преграждался обратный путь, так что в нее уже не могли проникнуть шпионы; подобными же приемами предотвращалась передача в мозги шпионов телеграмм, получавшихся со всех сторон от исполнителей замысла. При такой мудреной работе, где результат всецело зависел от вдохновения, дело не обошлось без некоторых промахов». Далее подробно описывается ход революционных событий и печальный их исход для конституционалистов. Но, как ни ценен этот рассказ, к нашим собственно задачам он не имеет прямого отношения.

<< | >>
Источник: Флоренский П. А.. Сочинения в 4-х томах: Том 3(1) / Сост. игумена Андроника (А. С. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С. Трубачевой; ред. игумен Андроник (А. С. Трубачев).— М.: Мысль.— 623, [1 ] е. 2000

Еще по теме IV. СИМВОЛИКА ВИДЕНИЙ 161:

  1. IV. СИМВОЛИКА ВИДЕНИЙ
  2. § 161. Iniuria
  3. ГАДАНИЕ И ЕГО СИМВОЛИКА
  4. § 161. Шонс (Хнсв)
  5. 161 (536). ГЁТЕ —ГЕГЕЛЮ И ВАРНХАГЕН У
  6. Приложение E СЕКСУАЛЬНАЯ СИМВОЛИКА ОГНЯ
  7. (Приложение 2. Праздники. Освящение реальности. Символика богослужения)
  8. § 161. Полные и краткие формы качественных прилагательных
  9. ГАДАНИЕ И ЕГО СИМВОЛИКА
  10. Познание и экзистенция в ритуальной символике
  11. Марк Аврелий (161-180 годы) - император-философ
  12. ВАВИЛОНСКАЯ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКАЯ СИМВОЛИКА И РИТУАЛЫ
  13. Символика Петербурга и проблемы семиотики города
  14. «ТЕРНЕР-ВИДЕНИЕ»
  15. Оккультная символика разделения пантеона на группы тэнгриев
  16. ВИДЕНИЕ ХЕФА