<<
>>

1845 г.

17 [января]. История химии Дюма — чрезвычайно замечательная книга |79. Химия — настоящая опора эмпирии, важность ее теперь только начинают чувствовать. Без химии нет физиологии, нет, след., и естественных наук.
Естественные науки доселе имели чрезвычайно шаткую основу, потому что они занимались одной морфологией, а не тем, что изменяется в ней. Сам гигантский гений Гёте не постигнул этой важности химизма, и его метаморфоза растений — одна морфология. Новая химия идет не далее конца XVIII столетия, т. е. не далее Лавуазье. Он сказал: материя вечная, утратиться ничего не может, все видоизменяется, ничего не пропадает — и пошел, с весами в руках, следить за химическими процессами. Эта мысль, руководившая им, конечно, не менее важна, как открытие кислорода; он посадил химию на ту базу, с которой стоило ей органически развиваться, по крайней мере расти фактами и наблюдениями, ожидая возможности перейти от грубой эмпирии к эмпирии спекулятивной. 23 [февраля]. [...] Славянофилы постоянно набрасывают на нас смешной и жалкий упрек, что мы ненавидим Россию; да из которой же стороны наших слов, дел, мнений это видно? Неужели из того, что мы страдали, а они нет? Что мы становились в оппозицию, которая только могла нас вести в ссылку, а они нет? Дело, кажется, просто, и одна узкая нетерпимость их могла взвести на нас пошлое обвинение. Мы разно поняли вопрос о современности, мы разного ждем, желаем — разве это мешает нам быть столько же патриотическими? Да, в наш патриотизм входит общечеловеческое, и не токмо входит, но занимает первое место — а у них разве христианство какое-нибудь суздальское явление? Из этого никак не следует, чтоб мы протянули друг другу руки,— нет, но не следует и того, чтоб вся монополь любви к отечеству принадлежала им и они имели бы право нас упрекать в ненависти к России. У больного два врача: один думает его лечить от геморроя, другой — от чахотки; быть может, что они оба не правы,— однако где же достаточная причина считать того или другого отравителем? Они могут ни в чем не соглашаться, но цель их остается та же — желание излечить больного.
Им нужно былое, предание, прошедшее — нам хочется оторвать от него Россию; словом, мы не хотим той Руси, которой и нет, т. е. допетровской, а той новой Руси они совершенно не знают, они отрицают ее так, как мы отрицаем древнюю [...]

28. [...] «De la creation de I'ordre dans I'humanite» того Прудона, который писал о собственности 180. Книга эта, вышедшая около двух лет тому назад,— чрезвычайно замечательное явление. Во-первых, надобно, читая Прудона, как П. Jlepy и других французов философствующих, беспрерывно помнить, что у них есть свои странные мысли и приемы, des niaiseries 181, иллогизмы и пр. Сквозь это надобно пробиться, надобно это принять за дурную привычку, которую мы терпим в талантливом человеке, и идти далее; поверхностных читателей, того и гляди, отстращают такие выражения. Прудон решительно поднимается в спекулятивное мышление, он резко и смело отделался от рассудочных категорий, прекрасно выводит недостаток каузальности, субстанциальности и снимает их своими сериями, т. е. понятием, расчленяющимся на все свои моменты, и снятым разумением как тотальность.

481

16 А. И. Герцен, т. і

Бездна ярких мыслей. Например, говоря о Кантовых необходимых координатах мышления, о времени и пространстве, он ставит рядом с ними необходимость человеческого воззрения, видит каждый предмет не единичностью, а звеном ряда, а принадлежащим, отнесенным к целому порядку явлений. Для него чувственная достоверность сама в себе носит очевидное свидетельство своей истины etc. Выходя везде к конкретным приложениям, он превосходен в иных местах, самая лучшая часть — это его доказательства невозможности религии в грядущем; вывод его смел, энергичен и силен, он заключает словами прекрасно благородными: вспомним, как религия благословением своим встречала нас при рождении и как молитвами провожала тела наши; сделаем для нее то же — похороним ее с честью, вспоминая ее благодеяния человечеству. Он считает философию также прошедшим моментом. Религия — откровение причины, философия — наука причины (явным образом несправедливо); метафизика, наука об сериальных отношениях, одна останется с частными науками.

Да почему же это метафизика? Если он под философией разумеет исключительный идеализм, дело другое, но где же право, разве он в Спинозе, и в Гегеле, и в самом Канте (которого он изучал, кажется) не видел больше своего определения?

19 [и ю н я]. [...] Продолжал писать статью об истории философии для «От. зап.» и по этому поводу познакомился ближе с Бэконом. Систематиков можно не читать, например Декарта; по самому короткому изложению можно его знать от доски до доски (т. е. гулом); Бэкон непременно требует изучения,— у него вовсе нежданно встречаете почти на каждой странице поразительно новое и резкое.

29ок[тября]. И на последнем листе повторится то же, что было сказано на первом. Страшная эпоха для России, в которую мы живем, и не видать никакого выхода. [...] И, как эти три года, так пройдут годы еще и еще, и мы состаримся и яснее увидим, что жизнь потеряна.

<< | >>
Источник: Александр Иванович ГЕРЦЕН. СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ / том 1. 1985

Еще по теме 1845 г.:

  1. [ИЗ ПЕРЕПИСКИ]
  2. [ИЗ ДНЕВНИКА 1842-1845 гг.] 1842 г.
  3. 1845 г.
  4. ПИСЬМА ОБ ИЗУЧЕНИИ ПРИРОДЫ
  5. Письмо первое Эмпирия и идеализм
  6. Письмо второе Наука и природа,— феноменология мышления
  7. Письмо пятое Схоластика
  8. Письмо шестое Декарт и Бэкон
  9. Письмо восьмое Реализм
  10. ПУБЛИЧНЫЕ ЧТЕНИЯ Г-НА ПРОФЕССОРА РУЛЬЕ
  11. [ИЗ ПЕРЕПИСКИ]
  12. 1841-1845 СУЩНОСТЬ ХРИСТИАНСТВА
  13. НАРАСТАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ в 1847—1848 ГОДАХ
  14. Ф. И о Успенский (1845-1928)
  15. И. В. Лучицкий (1845-1918)
  16. Общий список членов Государственной Думы И Государственного Совета, 1906-1917
  17. ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ БОДУЭН ДЕ КУРТЕНЭ (1845—1929)
  18. Указатель имен