<<
>>

Декану д-ру Феллу 14

Но что же я своими разговорами откладываю долгожданную радость смерти? Я охотно бы тотчас пошел ей навстречу и тихо сошел бы к молчаливым теням, если бы не считалось весьма недостойным уйти, не сказав слов прощания тому, кому я прежде всего обязан вступлением в эту жизнь.
Ибо твои благодеяния, оказанные мне, почтеннейший муж, столь огромны, что и сама смерть не сможет уничтожить память о них. Я охотно стерплю забвение после смерти всего, что в этой жизни свершил я сам либо претерпел от других, но Судьба простит меня, если и перейдя через Лету, и среди теней я буду возносить тебе хвалы, ибо одной жизни недостаточно ни для подражания твоим добродетелям, ни для восхваления их. Но и сие обширнейшее поле славословия вынужден я покинуть, так как уже задыхаюсь и вот-вот испущу дух, и не только потому, что мне не хватило бы ни сил, ни времени, ни таланта, но и дабы не показаться на пороге смерти столь безумным, чтобы полагать, что заслуги твои нуждаются в восхвалении. Но я скажу, что думаю и что вместе со мной думают все присутствующие: то счастье, которое в постоянной тревоге смертные напрасно ищут в других местах, обретается только здесь, под твоим владычеством, и счастье 3fo все признают столь великим, что даже уверены в необходимости некоего вмешательства, которое бы умерило твое благотворное влияние, дабы введенные в заблуждение здешним благолепием люди не сочли бы, что это и есть те самые места блаженных, где предстоит остаться навеки. И все же мы полагаем, что это место ближе всего к небесам и более других подобно им, ибо мы знаем, что и на самом небе среди планет, воздействующих на наш мир, есть некоторые не столь благосклонные и что иной раз Сатурн объединяется с Юпитером. Как бы то ни было, что бы нам ни предстояло, мы все радуемся тому, что, пока все мы, прочие жалкие людишки, кратковечные и бессильные, рождаемся, живем и вскоре умираем (а это обычно случается с не знающими меры), ты один остаешься бессмертным и подобным Юпитеру не только добротою, но и про- должительностию твоей власти.

Заместителю декана д-ру Мейну 15

К твоим стопам, почтеннейший муж, повергаю я фасции16 моего консулата и передаю тебе розги, дабы потрясала ими десница более мощная, нежели моя дрожащая рука, которая была слишком слаба для них, и надеюсь, что тогда наконец возродится гений этого разрушающегося дома, когда ты магическим жезлом своим вызовешь ма- нов17 давно уже оплаканного учения и покойных ныне талантов.

Ибо кто бы честолюбиво не желал обладать тем искусством, которое способно вернуть нам хотя бы тени почтенных наших предков? Такого рода магия полезнее и безобиднее той, что должна страшиться судейского дознания или чтения «Отче наш» 1 . Мы знаем, что некогда ты уже свершил нечто великое, и никто не сомневается, что и теперь можешь ты вместе с Орфеем укрощать диких зверей, окажись они здесь, вместе с Амфионом передвигать камни и оживлять деревья 19, ибо, движимые твоей волшебной песней, заговорили даже бессловесные твари — твой талант даровал им голос, в котором отказала природа.

Пребендариям 20

Сегодня я получаю величайшую награду за прожитую жизнь: вы, досточтимейшие мужи, присутствовавшие некогда при рождении моей власти, пожелали присутствовать и в час смерти ее и за труды моей жизни воздать славою смерти. Судьба поистине достойная Цезаря: в сенате завершить одновременно и жизнь и власть, погибнуть на глазах стольких почтенных мужей 21 И особенно почетным явилось для меня то, что я чувствую в вас при равном с ними достоинстве большее доброжелательство. Ведь вы и каждый от себя, и все вместе официально оказали мне множество огромных благодеяний, среди которых на первое место ставлю я эту порученную мне вами цензорскую должность. Если во время исполнения мною этой должности случилось что-нибудь вопреки обычаю неприятное, то винить в этом следует выпавшие на мою долю роковые обстоятельства и — менее всего — мои намерения. Сознаюсь, я всегда считал это бремя слишком тяжким для моих плеч, однако же вопреки своему желанию, уступая вашим настояниям, я нес его с той твердостью, с какой мог, а когда становилось оно невыносимым, я всегда находил в вас поддержку моей немощи, так что, сколь бы ни была велика долженствуемая вам хвала за доброе ведение дел, не меньшая слава подобает вам и за помощь, которую оказывали вы другим. Что бы ни думали обо мне прочие, вы по крайней мере не можете обвинить меня в стремлении к власти, ибо я противился этому и ничто не могло принудить меня повелевать другими, кроме желания повиноваться вам.

И если другие счастливее исполняли почетные ваши поручения, то, конечно же, никто никогда и не получал и не слагал этих полномочий с большей благодарностью.

Магистрам

Прощайте и вы, великолепнейшие магистры, ученейшие умы, которых только мой несчастливый год посмел назвать неостроумными, чего никто никогда не мог и подумать. Но оставим другим их остроумие и их красоты стиля, нам же не подобает быть столь красноречивыми; однако же и в этой вашей скромности есть кое-что, от чего другие могут весьма разбогатеть, а я безусловно считал бы, что смертью своею обрел бы бессмертие, если бы был способен подражать любому из вас искусством красноречия.

Коллеге магистру Вудроффу 22

Прощай же и ты, дражайший брат, спутник, нет — вождь и утешитель в жизни моей и трудах. Я счастлив тем, что ты остался в этой жизни, пережив меня и сохранив власть, дабы всем стало известно, что твоя власть нуждалась в помощнике меньше, чем это обычно бывает с остальными. И так как наша близость сделала меня сопричастным твоей славе, то все, что я при жизни ни заимствовал у нее, я сполна возвращу со смертью. Ведь при жизни я был лишь тенью, в тебе заключались вся сила и вся мощь власти, и мы с тобой явили то, что рассказывают о Касторе и Поллуксе 23, так что, хотя нас было два брата, жизнь была только одна, и это была твоя жизнь. Поэтому неудивительно, если в обоих был один и тот же дух, всегда единое суждение, и если мы и не могли действовать с равными силами, то, по крайней мере, мы всегда были единодушны. Ведь если я не мог ничего другого, я должен был хотя бы являть единодушие во всем. Так прощай же, ты, которого связали со мной и общие обязанности, и общие мысли, живи счастливо, и пусть твои три дня24, как бы мал ни был этот срок, станут вечностью благодаря твоим деяниям.

Прощаясь с другими, должен поблагодарить и вас, любезнейшие веспиллоны25, за то, что вы на свои средства украсили мое погребение, как обычно устраиваются самые торжественные похороны, где само тело лишь малая их часть, а сверкающие впереди процессии факелы и блестящие украшения свидетельствуют не столько о заслугах умерших, сколько о щедрости живущих.

Вы щедростью вашей заставили сверкать костер скромного человека, и тот, кто не смог прославиться своей жизнью, стал по крайней мере знаменит благодаря блеску погребального костра. Так метеоры, рожденные из земли и поднятые некоей могущественной силой ввысь вопреки собственной природе, снова падают вниз, на свое прежнее место, испуская некое свечение. Мне приятно, что я пал так, что, оказавшись рядом, могу хотя бы подражать нравам тех, чьей хвалы мне не удалось стяжать на сем скользком поприще и в непривычном для меня деле.

Бакалаврам

Прощайте и вы, уж не знаю, как лучше назвать вас, соратники или учителя? Ибо признаю вас победителями, будучи не раз поверженным вами. Вы явили себя на этой философской арене такими, что каждый из вас может показаться и Аристотелем, глубоко познавшим природу и род человеческий, и Александром26, сумевшим покорить все. В этом году я участвовал в поединках с вами и всегда выходил из них одновременно и побежденным и обогащенным. И в своей победе вы явили великую человечность, ибо то, что ваши аргументы, перед которыми мне приходилось отступать, отнимали у моей репутации, они прибавляли моей учености. Напрасно искал бы я этот не раз ускользавший от меня закон, из-за которого велось все сражение, если бы существование этого закона, в котором отказывал мне ваш язык, не подтверждала бы сама ваша жизнь, так что становилось неясным, опровергают ли ваши аргументы закон природы, или нравы ваши его подтверждают27

Ученикам

Прощайте, наконец, и вы, талантливейшие юноши, рядом с которыми я жил как мог. Ведь в затруднительном положении оказывается, не имея возможности управлять по справедливости, тот, кому не позволено свободно судить о том, кого наградить, а кого наказать, если его с громкими криками увлекают в противоположные стороны Прощение и Побои. Хотя, может быть, старинная дисциплина и требовала последних, однако они явно не подобают ни моей руке, ни вашим нравам, ибо вы с таким рвением предавались достойнейшим занятиям, что для большинства из вас был я не столько цензором, побуждающим к труду, сколько свидетелем, восхваляющим ваше трудолюбие.

Что же касается проступков, то, если и были какие-то, вы их искупили, предоставив себе возможность стяжать похвалы, мне же — воздать их, и, как это иногда бывает, небольшие препятствия лишь заставляют идти быстрее пробирающихся через тернии. Память обо всех этих провинностях исчезнет вместе со мною, будет погребена вместе со мною, как и до сего времени оставались они скрытыми и утаенными мною, и тень цензора никому не должна быть страшна. Я не помню, чтобы кто-нибудь был упрям и непослушен, ибо среди такого множества заслуживающих хвалы мне хочется забыть о маленькой горстке дурных; ведь прилежание, честность, ученость, талант большинства таковы, что легко способны искупить безделье некоторых, подобно тому как пятна на солнце в таком его блеске незаметны; итак, всех вас объявляю талантливыми, усердными, послушными. И пусть никто из тех, кто сознает за собой что-то дурное, не думает, что это говорится мною только по обычаю, как это всегда делают произносящие прощальную речь, и что я хвалю то, чего сам не одобряю; пусть он лучше учится любить и почитать добродетель, слава которой столь велика, что распространяется на всех вокруг нее и приносит пользу даже тому, кто ею не обладает. А если бы кто захотел сделать ее своим достоянием, существуют прежде всего два места, которые должно всегда посещать как можно чаще: аудитория, дабы научиться рассуждать, и храм, дабы научиться молиться, именно так становятся философами и так — теологами. Ведь если кто-то из вас, ставши впоследствии церковным наставником, во время молитвы вдруг потеряет дар речи, все сочтут этого Тимофея, хотя бы ему помогал сам Павел 28, не евангельским рыбаком, а рыбою. Но что это я, великий болтун, на пороге смерти, ни на что уже не способный, даю, однако же, советы весьма опытным людям? 29 И, оглядываясь вокруг себя, я, кажется, не нахожу ничего, что я, умирая, мог бы пожелать лучшего этому дому и большего — вам, чем то, чтобы большинство из вас было бы подобно самим себе, остальные же — стремились соперничать с вами. И вот, наконец, я прощаюсь с цензорской властью, отказываюсь здесь от всех грозных слов, жестов, суровости, отбрасываю и все высокомерие, надменность и грозное выражение лица, которых у меня, правда, никогда не было, но некоторые считают их необходимыми цензору.
Я прожил, быть может, недолго для этой ученой республики и для собственного счастья, для всех же вас и для себя самого — слишком много. И, стоя на пороге смерти, в самом преддверии счастья, откуда уже можно увидеть места блаженных, я бы не хотел вновь обращаться мыслью к прошлым несчастьям и в воспоминании вновь воскрешать их: достаточно того, что они однажды случились. Однако следует уважать обычай, особенно на похоронах. Поэтому вот что я кратко скажу вам. Я вступил на это жизненное поприще, как и все младенцы, слабым, дрожащим и страдающим; первые годы мои, как и у всех начинающих жить, были достаточно приятны, да и следующие за ними не несли с собой ничего тягостного, кроме обычных жизненных забот; однако на долю старости моей, когда я уже был близок к смерти, пришлась тяжелая и горестная болезнь, и здесь можно даже заподозрить некое коварство, ибо невозможно найти достаточно основательную причину для подобной бури30 Такой конец был уготован моей жизни, столь плохо согласующийся с ее началом, поскольку судьбам было угодно, чтобы мой год оканчивался рыбой31 Но я навеки прощаюсь и с этими заботами, и с этим домом; достаточно быть несчастным один раз, т. е. жить однажды. Одно остается, что утешает меня в моей судьбе и в самой смерти: мне позволено умереть достойной смертью, погибнуть, следуя тому же закону природы и этого дома, с которым я жил согласно, как мог. Я с легкостью протягиваю шею, столько раз избегавшую опасностей, ибо дело еще не дошло до веревки, и я уверен, что ни в моей жизни, ни в моей смерти не найдется ничего, за что кто-нибудь будет иметь основание требовать ту роковую монету как плату, положенную палачу. Конечно, жилище сие слишком величественно и воздвигнуто при достаточно счастливых предзнаменованиях для того, чтобы не превратиться в застенок, и нет нужды набрасывать на шею петлю и грозить повешением той жертве, которая добровольно направляется к жертвеннику и охотно идет навстречу смерти. И вот наконец, если у кого-то еще сохраняется гнев, перед ним жертва, которая удовлетворит его жажду мщения и всеобщее ожидание, мне же дарует покой. А если я своею жизнью причинил обиду еще кому-то, точно так же как и самому себе, смерть, я полагаю, всем принесет успокоение, и из пепла не разгорится пламя гнева. Никогда и никому не было отказано в покое, которого искал он в могиле. К этому покою спешу я ныне. Наконец-то перестану я быть в тягость и вам, и самому себе; вместе с дыханием отбрасываю я и все волнения и не желаю долее откладывать избавление от всех страданий, которое могу я явить себе одним-единственным словом: Умираю.

<< | >>
Источник: Локк Дж.. Сочинения в трех томах / ТОМ 3. 1988

Еще по теме Декану д-ру Феллу 14:

  1. Декану д-ру Феллу 14
  2. ПРЕДСМЕРТНАЯ РЕЧЬ ЦЕНЗОРА. 1664 (Oratio censoria funebris)