<<
>>

[Об идее субстанции]

[...] Я полагаю, что Ваша милость справедливо осуждает оценку разума, данную унитариями 1 Переходя к природе субстанции и касаясь моей точки зрения относительно приобретения душой простых идей, являющихся единственным содержанием и основой всех наших рассуждений, Ваша милость делает вывод:

«Отсюда следует, что у нас не может быть никакого основания для рассуждения там, где не может быть идей, взятых из ощущений или рефлексии».

«Теперь относительно субстанции; она не постигается чувствами и не зависит от деятельности души; следовательно, она не может находиться в пределах нашего разума.

И поэтому я не удивляюсь, что господа, представляющие этот новый способ рассуждения, почти исключили субстанцию из доступной разуму (reasonable) части мира».

Таково, насколько я помню, первое место, которое Вы, Ваша милость, соблаговолили процитировать из моего «Опыта о человеческом разумении», сопроводив цитату следующими словами:

«Что мы не можем иметь никакой идеи о [субстанции] при помощи ощущения или рефлексии; что эта идея ничего собой не обозначает, кроме неопределенного предположения чего-то нам неизвестного». И поэтому несколько раз проводится параллель с высказыванием индийского философа, говорившего о том, что черепаху, поддерживающую слона, который держит на себе землю, поддерживает что- то, не знаю что. Так и субстанция оказывается только чем- то, что поддерживает акциденции. И когда мы говорим о субстанции, мы рассуждаем как дети, которые, когда их спрашивают о чем-либо, им совершенно незнакомом, сей- час же дают удовлетворительный ответ, что это есть «что- то» 2.

Именно эти мои слова Ваша милость приводит, чтобы доказать, что я один из тех «господ, представителей нового способа рассуждения, которые почти исключили субстанцию из доступной разуму части мира». Ваша милость простит меня, ибо я не понимаю, что значит «почти исключили субстанцию из доступной разуму части мира».

Если Ваша милость под этим подразумевает отрицание мной существования в мире такой вещи, как субстанция, или мое сомнение в этом, то Ваша милость освободит меня от этого обвинения, как только просмотрит снова ту главу, которую Вы неоднократно цитировали. Там Вы найдете такие слова:

«Когда мы говорим или мыслим о каком-нибудь отдельном виде телесных субстанций, как лошадь, камень и т. д., то, хотя наша идея его есть только сочетание или соединение различных простых идей тех чувственных качеств, которые мы обыкновенно находили объединенными в предмете, называемом «лошадью» или «камнем», но, не будучи в состоянии постигнуть, как эти качества могут существовать одни или друг в друге, мы предполагаем, что они существуют на некоторой общей основе, носителе, и поддерживаются ею. Этот носитель мы обозначаем именем «субстанция», хотя мы наверное не имеем ясной и отличной от других идеи того, что предполагаем носителем» 4. И опять:

«То же самое относится к разного рода действиям души, т. е. мышлению, рассуждению, страху и т. д. Не считая их самостоятельными и не понимая, как могут они принадлежать телу или вызываться им, мы склонны признавать их действиями некоторой другой субстанции, которую мы называем духом. Отсюда очевидно, что так как наша идея, или понятие материи, есть не что иное, как понятие о чем- то таком, в чем существуют те многочисленные чувственные качества, которые воздействуют на наши чувства, то наше понятие о субстанции духа будет таким же ясным, как и понятие о субстанции тела, если мы предположим субстанцию, в которой существуют мышление, знание, сомнение, сила движения и т. д.: одну субстанцию (не зная, что это такое) мы предполагаем субстратом простых идей, получаемых нами извне, другую (в такой же степени не зная, что это такое) — субстратом тех действий, которые мы познаем внутри себя» 5. И опять:

«Какова бы ни была поэтому скрытая и отвлеченная природа субстанции вообще, все наши идеи отдельных, различных видов субстанций — только различные сочетания простых идей, совместно существующих в такой, хотя и неизвестной, причине их единства, благодаря которой целое существует само собой» 6.

Эти и подобные им способы выражения подразумевают, что субстанция предполагается всегда в виде чего-то отличного от протяженности, фигуры, плотности, движения, мышления или других доступных наблюдению идей, хотя мы и не знаем, что это такое.

«Наша идея тела, на мой взгляд, есть протяженная плотная субстанция...

наша идея души... есть идея субстанции мыслящей...» 7 Следовательно, поскольку в мире существуют такие вещи, как тело или дух, я ничего не предпринимал для того, чтобы исключить субстанцию из доступной разуму части мира. Волее того, до тех пор, пока остается какая-либо простая идея, или чувственное качество, субстанция, согласно моему методу доказательства, не может быть исключена, потому что все простые идеи, все чувственные качества влекут за собой предположение об основе, в которой они существуют, и о субстанции, которой они присущи: именно об этом говорится в этой главе настолько исчерпывающе, что я прошу любого из читавших ее подумать, действительно ли я почти или хотя бы на йоту исключил субстанцию из доступной разуму части мира. И все — человек, лошадь, солнце, вода, железо, алмаз и т. д.,— все, о чем я упоминал как о различных видах субстанций, будут моими свидетелями, пока и поскольку любая из этих вещей продолжает существовать. О них я говорю, что «идеи субстанций есть такие сочетания простых идей, относительно которых считают, что они представляют собой различные отдельные вещи, существующие самостоятельно, и в которых всегда первой и главной бывает предполагаемая или неясная идея субстанции как таковой» 8.

Если Ваша милость считает, что, почти исключив субстанцию из той части мира, которая доступна разуму, я разрушил и почти исключил истинную идею, которую мы о ней имели, называя ее «субстратом, предположением о неизвестном нам носителе тех качеств, которые способны вызывать в нас простые идеи; неясной и относительной идеей: тем, что поддерживает акциденции, хотя мы и не знаем, что это такое; так что у нас нет никакой идеи относительно того, что такое субстанция, но есть только смутная и неясная идея того, что она делает» 9, то я должен признать, что эти и подобные высказывания сделаны мной относительно нашей идеи субстанции, и был бы очень рад, если бы Ваша милость или кто-либо еще убедили меня в том, что я говорил о ней слишком дурно. Тот, кто высказал бы мне более ясную и определенную точку зрения на субстанцию, оказал бы мне большую любезность, за которую я был бы ему очень благодарен. Но между тем это лучшее, что я мог до сих пор найти как в своих собственных мыслях, так и в книгах логиков, ибо их высказывания или представления о субстанции сводятся к «Ens» или «res per se subsistens et substans accidentibus» \ что па деле есть не более как следующее: субстанция является существом или вещью, или, короче говоря, это «что-то, не знаю что», о чем они имеют неясную идею, как о нечто, являющемся поддержкой акциденций или других простых идей или модусов и не поддерживающем само себя как модус или акциденцию. Так что мне кажется, что именно Бюргерсдиций, Сапдерсон 5 и все племя логиков должны считаться «господами представителями этого нового способа рассуждения, которые почти не исключили субстанцию из доступной разуму части мира».

Но предположим, милорд, что я или эти господа, известные логики, должны признать, что мы имеем весьма несовершенное, неясное и неадекватное представление о субстанции; не является ли обвинение в исключении субстанции из мира несколько тяжелым для нас?

Я должен признаться, что я не совсем ясно представляю себе, что значит «почти исключить» и «доступная разуму часть мира»; но пусть «почти» и «доступная разуму часть» означают что угодно, ибо Ваша милость, осмелюсь сказать, говоря так, очевидно, что-то имеет в виду. Не думаете ли Вы, Ваша милость, что Вам самим пришлось бы нелегко? Ведь полагая в том же самом своем трактате, что Вы имеете весьма несовершенные и неадекватные идеи о боге и о неко- торых других вещах, Вы признаете, что наш разум недостаточен и не может их постичь. Не следует ли в таком случае обвинять Вас в том, что Вы один из тех господ, которые почти исключили бога или те таинственные вещи, о которых, как вы утверждаете, мы имеем весьма неопределенные и неадекватные представления, из доступного разуму .мира? Ибо я предполагаю, что Ваша милость подразумевает под исключением из доступного разуму мира что-то такое, что должно осудить, так как это как будто не совсем похвально. И все же, я думаю, не заслуживает осуждения тот, кто признается, что обладает несовершенными, неадекватными, неясными идеями, когда он не имеет лучших. Однако если отсюда будет сделан вывод, что он почти исключает все это либо из существования, либо из рационального рассуждения (если это подразумевается под доступным разуму миром), то первое будет несостоятельно, потому что существование вещей в мире не зависит от наших идей; второе же, конечно, до некоторой степени является истиной, но не проступком. Ибо там, где мы имеем идеи несовершенные, неадекватные, запутанные и неясные, мы действительно не можем обсуждать и рассматривать эти вещи так хорошо, полно и ясно, как могли бы в том случае, если бы обладали совершенными, адекватными, ясными и определенными идеями.

Я должен признать, что Ваша милость имеет все основания обратить внимание на то, что я неоднократно провожу аналогию между нашей идеей субстанции и представлением индийского философа о том неизвестном, что поддерживает черепаху, и т. д.

Я сознаю, что повторение есть недостаток в произведении, претендующем на точность; но я это признал и извинился в этом в следующих словах в моем предисловии: «Мне, конечно, известно, что я проявляю мало заботы о собственной репутации, если сознательно допускаю ошибку, могущую возбудить отвращение наиболее рассудительных людей, которые всегда бывают самыми приятными читателями» 6. А здесь добавлю, что я писал мой «Опыт» не для таких выдающихся ученых мужей, как Ваша милость, но предназначал его для людей моего уровня, для которых повторение могло принести определенную пользу [...]. Но я понимаю, что Ваша милость хотели бы, чтобы я был точен и не допускал промахов; я тоже хотел бы быть таким, чтобы заслужить похвалу Вашей милости.

Мои слова относительно того, что, когда мы говорим о субстанции, «мы... говорим, как дети, которые, если их спросят о чем-нибудь таком, чего они не знают, «что это такое?», сейчас же дают удовлетворительный ответ, что это есть что-то» 7, Ваша милость, кажется, приняли близко к сердцу. Это явствует из следующих Ваших слов: «Если бы это было так, мы все еще должны были бы говорить, как дети, и я не знаю, как это можно было бы исправить. Ибо если мы не можем прийти к рациональной идее субстанции, то мы не можем иметь достоверного принципа для успешного продолжения этого спора».

Если у Вашей милости есть лучшая и более точная идея о субстанции, чем у меня, то Ваша милость вовсе не имеет отношения к тому, что я здесь сказал. Но те, чья идея субстанции, будь она рациональна или нет, сходна с моей и представляет собой идею чего-то такого, чего мы не знаем, должны вместе со мной говорить подобно детям, когда они говорят о чем-то, чего они не знают. Ибо философ, который говорит, что то, что поддерживает акциденции, есть нечто такое, чего он не знает, и крестьянин, который говорит, что фундамент церкви в Гарлеме поддерживается чем-то, чего он не знает, и ребенок, который стоит в темноте под муфтой своей матери и говорит, что он стоит под чем-то, чего он не знает,— тут все трое рассуждают одинаково. Но если крестьянин знает, что фундаментом церкви в Гарлеме является скала, как и домов в Бристоле, или же гравий, как домов в Лондоне, или что она стоит на деревянных сваях, как стоят дома в Амстердаме, то совершенно очевидно, что он, имея ясную и отчетливую идею вещи, которая поддерживает церковь, не говорит об этом, как ребенок. Не стал бы он рассуждать, как ребенок, и насчет носителя акциденций, если бы он имел об этом более ясную и определенную идею, чем идея о том, что это просто что-то. Но до тех пор, пока мы думаем подобно детям, в тех случаях, когда наши идеи не яснее и не определеннее, чем детские, я согласен с Вашей милостью, что я не знаю, как такое положение может быть исправлено, но я знаю, что мы вынуждены рассуждать подобно детям.

Следующее замечание Вашей милости начинается словами: «Я не говорю, что мы можем иметь ясную идею субстанции путем ощущений или путем рефлексии. И потому я доказываю, что это весьма неудовлетворительное разделение идей, необходимых разуму».

В данном случае Ваша милость выступает против не знаю кем утверждаемого положения. Я уверен в том, что автор «Опыта о человеческом разумении» никогда не думал, и в «Опыте» нигде не было сказано, что идеи, которые приобретает разум посредством ощущений и рефлексии, суть все идеи, необходимые для разума, или которыми разум оперирует. Ибо тогда этот автор должен отбросить все идеи простых и смешанных модусов и отношений и сложные идеи видов субстанций, рассмотрению которых он посвятил так много глав; он должен отрицать, что эти сложные идеи являются объектами человеческого мышления, или рассуждения, от чего он находится достаточно далеко. Все, что он говорит относительно ощущений и рефлексии, сводится к тому, что все наши простые идеи получаются с их помощью и что эти простые идеи являются основой всего нашего познания, поскольку все наши сложные, относительные и общие идеи созданы душой, абстрагирующей, укрупняющей, сравнивающей, соединяющей и соотносящей и т. д. одну с другой эти простые идеи и их комбинации; посредством этого формируются сложные и общие идеи модусов, отношений и идеи нескольких видов субстанций, которые все используются разумом, так же как и другими способностями души.

Поэтому я согласен с Вашей милостью, что разделение идей, необходимых разуму, на идеи ощущения и рефлексии весьма недостаточно. Только мое согласие с Вашей милостью было бы более полным, если бы Вы, Ваша милость, сказали, что идеи используются разумом, так как я не совсем понимаю, что подразумевается под идеями, необходимыми для разума, ибо, поскольку разум является способностью души, ничто, по моему скромному разумению, не может быть названо необходимым для этой способности, кроме того, что требуется для ее существования. Так как способность человека видеть дается не какой-то необходимостью видеть, а соответствующим строением тела и органов чувств, то разве может быть что-либо названо необходимым для человеческого разума, кроме такого строения тела и души или обоих вместе, которое может сообщить ему способность мышления? Действительно, иногда могут сказать, что для глаза необходимы такого-то рода объекты или инструменты; но никогда ничего подобного не говорится относительно самого дара зрения, а только относительно некоторых специальных целей. Микроскоп и мельчайшие существа могут оказаться необходимыми для глаза, если нашей целью является узнать форму и отдельные части этих животных. И точно так же если человек будет рассуждать относительно субстанции, то идея субстанции станет необходимой для его разума. И все же я не сомневаюсь в том, что имеется много разумных существ, которые за всю свою жизнь никогда не подумали о том, что их разуму необходимо иметь идею субстанции.

Следующее замечание Вашей милости: «Кроме всего этого должны быть некоторые общие идеи, которые душа должна формировать не путем простого сопоставления тех идей, которые она получает посредством ощущения и рефлексии, но при помощи формирования определенных общих понятий о вещах на основании частных идей».

В данном случае я опять совершенно согласен с Вашей милостью, что кроме частных идей, полученных посредством ощущений и рефлексий, душа «формирует общие идеи не путем простого сопоставления тех идей, которые она получает посредством ощущения и рефлексии», ибо я не помню, чтобы я когда-либо говорил противное. Я говорил вот что: «Идеи становятся общими оттого, что от них отделяют обстоятельства времени и места и все другие идеи, которые могут быть отнесены лишь к тому или другому отдельному предмету» 10. Таким образом осуществляется отвлечение. Об этом же я говорил и в другом месте 11.

Ваша милость говорит: «Душа формирует общие идеи посредством формирования общих понятий о вещах на основании частных идей». А я говорю: «Душа формирует общие идеи, отвлекаясь от частных». Так что в этом вопросе между нами нет разногласий, кроме некоторых чисто стилистических различий.

Далее: «И среди этих общих понятий, или рациональных идей, субстанция занимает одно из первых мест, так- как мы обнаруживаем, что не можем иметь истинных понятий любого модуса или акциденции (безразлично каких), если не признаем субстрата или субъекта, в котором они находятся. Поскольку с нашими основными понятиями о вещах несовместимо, чтобы модусы или акциденции существовали сами по себе, постольку рациональная идея субстанции занимает одно из первых мест и является одной из наиболее естественных идей в нашем уме».

Я не буду спорить с Вашей милостью, занимает ли общая идея субстанции одно из первых мест или является наиболее естественной идеей в нашем уме, так как, на мой взгляд, это не имеет прямого отношения к рассматриваемому нами вопросу. Что же касается идеи субстанции, что она собой представляет и в чем она нам помогает, то Ваша милость говорит, что «с нашими понятиями о вещах несовместимо, чтобы модусы и акциденции существовали сами по себе, и поэтому мы должны признать субстрат, в котором они находятся».

А я говорю: «Не будучи в состоянии постигнуть, как эти качества могут существовать одни или друг в друге, мы предполагаем, что они существуют на некоторой общей основе, носителе, и поддерживаются ею» 12. А ее я, так же как и Ваша милость, называю субстратом 13.

Что может быть более согласно друг с другом, чем то, что мы с Вашей милостью говорили в цитируемых выше местах? [...]

Непосредственно следующий абзац гласит: «Но каким образом общая идея субстанции должна вырабатываться в наших душах?» Происходит ли это «путем отвлечения и расширения простых идей»? Нет, это достигается «путем сочетания вместе многих простых идей; не будучи в состоянии представить себе, как эти простые идеи могут существовать сами по себе, мы привыкли предполагать некий субстрат, в котором они должны существовать и откуда они должны проистекать и который мы поэтому называем субстанцией» 14. И действительно ли все, что должно быть сказано относительно существования субстанции, это то, «что мы привыкли предполагать некий субстрат»? Зиждется ли эта привычка на истинном основании или нет? Если нет, то акциденции или модусы должны «существовать сами по себе и эти простые идеи не нуждаются ни в каких черепахах, чтобы их поддерживать, ибо формы и цвета и т. д. вполне могут существовать сами по себе и лишь для некоторых прихотливых людей привычна идея субстрата».

Здесь Вы, Ваша милость, как будто обвиняете меня в двух ошибках. Первая состоит в том, что я считаю «общую идею субстанции образованной не путем отвлечения и расширения простых идей, но путем объединения многих простых идей». Другая — что я будто бы сказал, что существование субстанции не имеет иного основания, кроме прихоти людей. Что касается первой, то я хотел бы напомнить Вашей милости, что я несколько раз говорю, особенно в процитированных выше местах, где я ex professo 10 рассуждал об абстракции и общих идеях, что все они созданы путем отвлечения; и поэтому нельзя представить себе, чтобы субстанция была создана каким-либо другим путем; однако в силу описки или небрежности выражения могло показаться, что я имею в виду нечто другое, а не общую идею субстанции.

То, что я не имел своей темой общую идею субстанции в тех отрывках, которые цитированы Вашей милостью, ясно из названия этой главы — «О наших сложных идеях субстанций». А первый параграф главы, который Ваша милость цитирует в связи с этим, сводится к следующему:

«Получая, как я говорил, в большом числе простые идеи от чувств, так как они находятся во внешних вещах, или от рефлексии над своими собственными действиями, ум замечает также, что некоторое число этих простых идей находится постоянно вместе. Так как мы предполагаем, что они относятся к одной вещи, и так как слова годны для обозначения общих понятий и употребляются для вящей быстроты, то мы называем объединенные таким образом в одном субъекте идеи одним именем, а впоследствии по невнимательности склонны говорить и думать о том, что на деле есть лишь сочетание многих идей, как об одной простой идее. Ибо, как я уже сказал, не представляя себе, как эти простые идеи могут существовать самостоятельно, мы привыкаем предполагать некоторый субстрат, в котором они существуют и от которого проистекают, а потому мы этот субстрат называем субстанцией» 15.

В этих высказываниях я не замечаю ни одного, которое означало бы отрицание создания общей идеи субстанции путем отвлечения; не вижу и высказываний, говорящих о том, что «она создается путем объединения многих простых идей вместе». Но, рассуждая в этом месте об идеях различных субстанций, таких, как человек, лошадь, золото и т. д., я говорю, что они образованы из определенных комбинаций простых идей. Каждая из этих комбинаций рассматривается как одна простая идея, хотя их много; и мы в силу привычки предполагать субстрат, в котором такая комбинация существует, называем [множество] идей одним именем — субстанцией, хотя такая [совокупность] состоит из многих модусов. Таким образом, в этом месте я только дал отчет об идее различных субстанций, таких, как дуб, слон, железо и т. д: несмотря на то что каждая из этих идей создана из различных соединений модусов, все же эти соединения рассматриваются как одна идея, носящая одно имя и составляющая [один] из видов субстанций.

Но то, что мое понятие о субстанции вообще совершенно отлично от этих взглядов и не предусматривает таких комбинаций в ней простых идей, совершенно ясно из непосредственно следующих за этим слов: «...идея о чистой субстанции вообще есть только предположение о неизвестном носителе тех качеств, которые способны вызывать в нас простые идеи» 16. Я ясно провожу это различие, особенно когда я говорю: «Какова бы ни была поэтому скрытая и отвлеченная природа субстанции вообще, все наши идеи отдельных, различных видов субстанций только различные сочетания простых идей, совместно существующих в такой, хотя и неизвестной, причине их единства, благодаря которой целое существует само собой» 17. Другое обвинение состоит в том, что я будто бы ставил под сомнение существование субстанции или делал ее сомнительной, так как высказал о ней несовершенные и плохо обоснованные идеи. Позвольте заметить, что с помощью привычных для нас предположений о неких субстратах я обосновывал не существование субстанций, а идею субстанции, ибо здесь я говорю об одной только идее субстанции, а не о существовании последней. И так как везде в своей работе я утверждаю, что человек есть субстанция, и исхожу из этого, то меня нельзя заподозрить в том, что я сомневаюсь в существовании субстанции, пока я не ставлю под сомнение свое собственное существование. Далее я говорю: «...ощущение убеждает нас в том, что есть плотные протяженные субстанции, а рефлексия — в том, что есть мыслящие субстанции» 18. Таким образом, я считаю, что существование субстанции не поколеблено тем, что я сказал. И если идея субстанции должна существовать, то, поскольку существование вещей не зависит от наших идей, постольку [мнение о] существовании субстанции вовсе не должно быть поколеблено моими рассуждениями о том, что мы имеем о ней неясную и несовершенную идею и что эта идея возникает из нашей привычки предполагать некий субстрат, даже если бы я сказал, что мы вовсе не имеем никакой идеи субстанции. Ибо можно и должно признать существование множества вещей, о которых мы не имеем идей. Например, не может быть сомнения, что имеются различные виды отдельных духов, о которых мы вообще не имеем ясных идей; бесспорно, что духи имеют способы передачи своих мыслей, тем не менее мы вовсе не имеем о том никакой идеи.

В таком случае, несмотря на все то, что я здесь говорил, существование субстанции находится в безопасности и сохранности. Давайте посмотрим, не находится ли в ином положении идея о ней. Ваша милость с беспокойством спрашивает: «Действительно ли это все, что можно сказать относительно существования (если Ваша милость разрешит, пусть речь идет об идее) субстанции, которую мы привыкли предполагать в качестве субстрата? Покоится ли эта привычка на истинном основании или нет?» Я говорил, что она основана на том, что «мы не в состоянии постигнуть, как простые идеи чувственных качеств могут существовать одни, поэтому мы предполагаем, что они существуют на некоторой общей основе, носителе, и поддержи, ваются ею, и этого носителя мы обозначаем именем «субстанция»» 19. Это положение я считаю истинным основанием, потому что Ваша милость на этой же самой странице выдвигает такие же основания для предположения о субстрате и даже относительно «недопустимости для нас мысли о том, чтобы модусы и акциденции могли бы существовать сами по себе». Так что мне опять посчастливилось согласиться с Вашей милостью и, следовательно, прийти к выводу, что Вы одобряете мою точку зрения, согласно которой [представление о] субстрате модусов или акциденций, который составляет нашу идею субстанции вообще, основано на том, «что мы не можем постигнуть, как модусы или акциденции могут существовать сами но себе».

Следующее замечание гласит: «Если бы оно опиралось на ясное и очевидное основание, тогда мы должны были бы признать идею субстанции, которая возникает не при помощи ощущения или рефлексии; таким образом, мы можем быть уверены в чем-то, что мы узнаем не через эти идеи».

Насколько я понимаю, эта точка зрения Вашей милости не содержит ничего направленного против меня, ибо я никогда не говорил, что общая идея субстанции возникает посредством ощущения или рефлексии или что она является простой идеей ощущения или рефлексии, хотя в конечном счете она должна быть основана на них: ведь это сложная идея, созданная из общей идеи чего-то или какого- то существования, выступающего как носитель акциденций. Ибо общие идеи не проникают в душу с помощью ощущения или рефлексии, а являются творением или изобретением разума, как я это показал 20; я показал и то, каким образом душа формирует их из идей, которые она приобретает путем ощущений и рефлексий. Равным образом я показал по поводу идей отношения — как душа формирует их, как они извлекаются и в конечном счете коренятся в идеях ощущения и рефлексии 21.

Но для того чтобы не быть ложно понятым, когда я говорю об идеях ощущения и рефлексии как о материале всего нашего познания, позвольте, милорд, привести одно или два места из моей книги, для того чтобы пояснить мою точку зрения относительно идей ощущения и рефлексии: «Если мы полностью исследуем эти два источника и их различные формы и сочетания, образуемые из них, то увидим, что они содержат весь наш запас идей и что в нашей душе нет ничего, что не получается одним из этих двух путей» 22. Эту же мысль в другом месте я выразил следующим образом: «Эти простые идеи, материал всего нашего знания, предлагаются и доставляются душе только двумя вышеупомянутыми путями, т.е. ощущением и рефлексией» 23. И далее:

«Это самые значительные из тех простых идей, которыми обладает ум и из которых составляется все его остальное знание. Все они получены только двумя вышеупомянутыми путями — ощущением и рефлексией» *****.

И «таким образом я в кратком очерке дал обзор наших первоначальных идей, из которых произошли и составлены все остальные» ******.

Это и этому подобное, сказанное в других местах, и есть то, что я думаю относительно идей ощущения и рефлексии как основы и материала всех наших идей, а следовательно, и всего нашего познания. Я привел эти выдержки из моей книги для того, чтобы читатель, имея перед глазами мою точку зрения в целом, мог лучше разобраться в том, что заслуживает порицания со стороны Вашей милости. Ибо то, что Вы, Ваша милость, не совсем довольны, ясно не только из рассматриваемых слов, но также и из следующих: «Но нам все еще говорят, что наш разум не может иметь других идей, кроме идей, полученных при помощи ощущения или рефлексии. Предположим, что принцип, будто простые идеи ощущения или рефлексии являются единственным материалом и основой всего нашего рассуждения, истинен».

Доводы Вашей милости в упомянутом месте сводятся к следующему: «Если общая идея субстанции основывается на ясном и очевидном рассуждении, тогда мы должны признать идею субстанции, появляющуюся не при помощи ощущения или рефлексии». Это такой вывод, который, по моему скромному разумению, несостоятелен, так как он исходит из несостоятельного предположения о том, что рассуждение и идея несовместимы. Ибо если это предположение не есть истина, то общая идея субстанции может быть основана на ясном и очевидном рассуждении, и все же отсюда не следует, что идея субстанции не является в конечном счете основанной на идеях и не исходит от идей, которые появляются благодаря ощущениям и рефлексии, и поэтому будто бы нельзя сказать, что она возникает с помощью ощущения или рефлексии.

Поясню смысл моих рассуждений на следующем примере. Все идеи всех чувственных качеств вишни моя душа получает при помощи ощущения; идеи восприятия, мышления, рассуждения, познания проникают в мою душу посредством рефлексии. Идеи этих качеств и действий или сил воспринимаются душой, как сами по себе несовместимые с существованием; или, как хорошо выразила это Ваша милость, «мы находим, что мы не можем иметь никакого правильного понятия модуса или акциденции, если не примем субстрат или субъект, в котором они находятся», т. е. они не могут существовать сами иосебе.Следовательно, душа воспринимает их необходимую связь с тем, чему они присущи или что их поддерживает. Поскольку идея об этом является относительной идеей, добавленной к красному цвету в вишнях или к мышлению у человека, то душа создает, так сказать, относительную идею носителя. Ибо я никогда не отрицал, что душа может создавать себе идеи отношения, а показал нечто прямо противоположное в главах об отношении. Но поскольку отношение не может быть обнаружено в том, чего не существует, или быть отношением несуществующего, а то, что соотносится в данном случае как поддерживающее или носитель, не представляется душе в качестве какой-либо ясной и отчетливой идеи, постольку туманная, неопределенная, неясная идея тела или еще чего-нибудь — это все, что остается на долю позитивной идеи, выражающей отношение носителя, или субстрата, к модусам или акциденциям. Эта общая неопреде- ленная идея чего-то путем отвлечения получена также из простых идей ощущения и рефлексии. Таким образом, душа из позитивных простых идей, полученных при помощи ощущения или рефлексии, приходит к общей относительной идее субстанции, которой мы никогда не имели бы без позитивных простых идей.

В более доступной форме (не прослеживая в деталях все частные действия души в этом занятии) Вы, Ваша милость, это великолепно выразили: «Мы обнаруживаем, что не можем иметь истинного понятия любого модуса или акциденции, если не признаем субстрата или субъекта, в котором они существуют, так как несовместимо с нашими понятиями о вещах, чтобы модусы или акциденции существовали сами по себе».

Исходя из этого, Ваша милость называет это рациональной идеей субстанции. Вы говорите: «Я допускаю, что при помощи ощущений и рефлексии мы узнаем силы и свойства вещей; но наш разум убежден, что за ним должно быть нечто, ибо невозможно, чтобы они существовали сами по себе». Так что, если бы это было тем, что подразумеваете Вы, Ваша милость, под рациональной идеей субстанции, то я не вижу ничего противоречащего моей точке зрения, согласно которой идея субстанции основана на простых идеях ощущения или рефлексии, и эта идея весьма неясна.

Вывод Вашей милости, сделанный из Ваших предшествующих слов, сводится к следующему: «Итак, мы должны быть уверены в некоторых вещах, которых мы не узнаем с помощью идей». Ваша милость простит мне, если я признаюсь, что это утверждение таково, что я не понимаю его точного значения. Мне неясно, имеет ли в виду Ваша милость то, что мы действительно можем знать о существовании чего-то такого, чего мы не узнаём при помощи этих идей, или что мы действительно знаем отличительные свойства чего-то, чего мы не узнаем при помощи этих идей, или что мы действительно знаем истинность некоторого положения, которое мы постигаем не при помощи этих идей. Ибо уверенность в чем-то может иметь любое из этих значений. Но какое бы они ни имели значение, я не понимаю, какое я имею к этому отношение.

В следующем параграфе Ваша милость говорит:

«Идея субстанции, опять говорят нам, является не чем иным, как предполагаемой, но неизвестной подпоркой обнаруженных нами существующих качеств, которые, по нашему предположению, не могут существовать sine ге substante , что, согласно истинному значению этого слова, на простом английском языке означает «стоящей под» или «поддерживающей». Но голая грамматическая этимология значит очень мало, если наиболее выдающиеся авторы, такие, как Цицерон и Квинтилиан, употребляют это слово в ином смысле; а они принимают субстанцию за сущность, как доказал Валла, и такое значение имеет само греческое слово. Но Боэций в переводе аристотелевских «Категорий» избрал слово «субстанция», как более подходящее для выражения того, что существует как сложное, и оставил слово «сущность» для того, что просто и нематериально. И в этом смысле, как находил святой Августин, к богу можно применить только понятие сущности, а не субстанции» ,2.

В данном случае Вашей милости, кажется, не нравится мое замечание о том, что происхождение слова «субстанция» говорит в пользу той идеи, которую мы о ней имеем, и Ваша милость уверяет, «что грамматическая этимология значит очень мало».

Хотя этимологии и должно придаваться малое значение, когда нечего больше сказать, все же, когда ее приводят для подтверждения идеи, которую Ваша милость считает возможным назвать рациональной идеей и о которой Ваша милость говорит, что она покоится на очевидном основании, то я не вижу, что бы вы могли порицать в такой [этимологии]. Хотя Цицерон и Квинтилиан принимали субстанцию за сущность, как говорит Ваша милость, или за строение и природу (riches and estate), как то они, и по моему мнению тоже, делали, все же я считаю, что было бы справедливо полагать, что слово «субстанция» (substantia) происходит от substando 13 и что это указывает на его первоначальное значение. Ибо, милорд, я давно убежден, и это можно прочесть в моей книге, что если бы мы знали происхождение всех слов, с которыми сталкиваемся, то это очень помогло бы нам узнать идеи, к которым они впервые прилагались и которые они замещают. Поэтому я прошу Вашу милость извинить меня за эту точку зрения, особенно за этимологические наблюдения, поскольку в ней нет ничего грешащего ни против истины, ни против идеи субстанции, которая имеется у Вашей милости.

Но Ваша милость противопоставляет этой этимологии применение слова «субстанция» классическими авторами в ином смысле и вследствие этого дает миру ученое разъяснение употребления слова «субстанция», когда оно понимается не в смысле субстрата акциденций. Однако я думаю, что достаточным моим оправданием перед Вашей милостью является то, что я употребляю это слово в том же смысле, в каком употребляет его и Ваша милость, и что Вы не считаете для себя возможным руководствоваться этими авторитетами. Иначе Вы, Ваша милость, применяли бы слово «субстанция» к богу, чего не делал Боэций и что не соответствует взглядам св. Августина, как это доказано Вашей же милостью. Я предполагаю, что к данному расхождению Вашу милость привело именно рассмотрение субстанции в ее применении к богу. Но если Ваша милость и я (н^ предполагая, что я могу присоединиться к Вам) в употреблении слова «субстанция» не последовали за классическими авторами, то я думаю, что авторитеты школ, которые долгое время признавались основоположниками философской терминологии, выяснят нашу позицию в этом вопросе.

В заключительной части этого раздела [письма] говорится: «Но за тем названия «субстанция» и «сущность» смешивались и применялись к богу и к его творениям, при этом подразумевалось, что то, что создает действительное существование, отлично от модусов и свойств. В таком случае субстанция и сущность человека оказываются одним и тем же, но принимаются не за индивидуальную субстанцию, которая не может быть понята без особых модусов и свойств, а за общую субстанцию или природу человека в отвлечении от всех личных обстоятельств».

В данном случае Ваша милость считает, что термины «общая субстанция», «природа» и «сущность» имеют одинаковое значение; я не буду здесь касаться вопроса о том, насколько это правильно. Ваша милость продолжает:

«Я желаю знать, не является ли это, согласно истинному рассуждению, ясной идеей человека; не идеей Петра, Джемса или Джона, а человека как такового».

Я думаю, что никто не будет отрицать этого; это могут отрицать только те, кто считает, что имеющаяся в их уме общая абстрактная идея о типе или виде животных, которые называются человеком, не должна иметь общего имени «человек», приложимого к нему. Ибо это все (как я скромно представляю себе), о чем в данном случае говорит Ваша милость.

Вы говорите, что «это не просто всеобщее имя, или метка, или знак». Ваша милость говорит, что это идея, и каждый должен принимать ее за идею; и поэтому, на мой взгляд, она достаточно ограждена от того, чтобы считаться просто именем, меткой, или знаком этой идеи. Ибо очень странно думает тот, кто принимает общее имя какой-либо идеи за саму общую идею; это без сомнения только метка, или знак ее, и ничего больше. Ваша милость добавляет:

«Но в нашей душе есть настолько ясное и определенное представление о ней, какое мы только можем получить от любой простой идеи, переданной нам нашими чувствами».

Если Ваша милость подразумевает под этим (а мне кажется, что это и означают данные слова), что мы можем иметь такую же ясную и отчетливую идею общей субстанции, или природы, или сущности вида «человек», какую мы имеем относительно особого цвета и фигуры человека, когда мы на него глядим, или его голоса, когда мы слышим, как он говорит, то мне придется с сожалением разойтись во мнениях с Вашей милостью. Потому что наша идея субстанции, которой присущи свойства человека,— очень неясная идея. Так что в этой части наша общая идея человека неясна и запутанна. Поскольку же эта субстанция различным образом модифицируется в различных родах людей, так что они обладают различными свойствами и силами, по которым их различают, постольку мы также имеем очень неясную идею субстанции, а скорее и вовсе не имеем ее отчетливой идеи. Но в идее фигуры, которую я ясно вижу, или звука, который я отчетливо слышу, нет никакой неясности или путаницы. И таковыми являются или могут являться идеи, сообщаемые ощущением или рефлексией. Далее следует:

«Я не отрицаю, что различие особенных субстанций сводится к различию их модусов и свойств (которые, если угодно, могут быть названы объединением простых идей). Но я настаиваю на том, что общая идея, которая относится к сущности, и без модусов и свойств является такой справедливой и истинной идеей, что без нее объединение простых идей никогда не даст нам правильного понятия о сущности».

Я думаю, что в данном случае Ваша милость утверждает, «что общая идея реальной сущности (ибо я так понимаю общую идею, относящуюся к сущности) без модусов и свойств является справедливой и истинной идеей». Например, реальной сущностью вещи является внутреннее устройство, от которого зависят свойства этой вещи.

Однако мне кажется, что Ваша милость утверждает, что мы не можем знать это внутреннее устройство, или сущность, ибо Ваша милость говорит, «что на основании сил и свойств вещей, которые доступны нашему знанию, мы можем познать столько относительно внутренней сущности вещи, сколько обнаруживают эти силы и свойства». Это безусловно правильно. Но если эти силы и свойства говорят о внутренней сущности только то, что внутренняя сущность существует, мы и будем знать только то, что внутренняя сущность существует, но не будем иметь никакой идеи или представления о том, что это такое. Как мне кажется, на следующей странице Ваша милость и признает это, когда добавляет: «Я не говорю, что мы можем знать все сущности тел, не говорю я также и того, что мы можем добиться совершенного понимания всего, что им принадлежит. Но если мы можем знать, что существуют определенные существа, наделенные такими-то различными силами и свойствами, то на что же мы еще жалуемся?» Мне кажется, что в этом высказывании Ваша милость определяет наше познание этих внутренних сущностей в следующих словах: «Что имеются определенные существа, наделенные различными силами и свойствами». Но что такое эти существа, эти внутренние сущности, о которых мы не имеем отчетливых представлений, как Ваша милость признает немного погодя в словах: ибо «мы не можем постичь внутреннее строение и устройство вещей»? Таким образом, как признано, мы не имеем никакой идеи об этой сущности, об этом внутреннем строении вещей, от которого зависят их свойства; как же можем мы утверждать, что это в какой-то мере справедливая и истинная идея? Но Ваша милость говорит: «Это настолько справедливая и истинная идея, что без нее рассмотрение простых идей никогда не даст нам правильного о ней понятия». Единственная идея, которую мы о ней имеем, — это только идея о том, что имеется внутреннее, хотя и неизвестное строение вещей, от которого зависят их свойства; в этом нам оказывают помощь простые идеи ощущений и рефлексии и их рассмотрение. А так как в дальнейшем они нам помощи уже не оказывают, то поэтому мы и не имеем об этой идее более совершенного понятия.

Мне кажется, что в данном случае, как и раньше, Ваша милость принципиально исходит из того, что общая субстанция человека, а также и других видов состоит в том, что она отвлекает действительное существование этих видов от индивидуумов этих видов. Я предполагаю, что в данном случае под общей субстанцией Ваша милость подразумевает общую идею субстанции. Мое предположение о том, что Ваша милость рассуждает здесь об идее субстанции и о том, как она появляется, придает мне смелость допустить такой вывод. А если Ваша милость думает иначе, я должен набраться смелости и отрицать, что существует такая вещь in rerum natura 14 как общая субстанция, существующая сама по себе или образующая какую-либо вещь.

Примем затем то, что говорит Ваша милость об общей идее субстанции, а именно «что она есть что-то, что образует реальное существование любой вещи». Ваша милость говорит, «что это самое ясное и отчетливое понятие нашего разума из всех, какие мы только можем извлечь из любых простых идей, сообщаемых нашими чувствами». Здесь мне опять приходится разойтись с Вашей милостью. В самом начале страницы Ваша милость говорит: «Субстанция и сущность должны подразумевать то, что образует реальное существование». Теперь я спрашиваю Вашу милость, означают ли эти слова большее, чем «нечто»? Я склонен думать, что идею, выраженную словом «что-то», Ваша милость не назовет столь же ясным и отчетливым понятием, или идеей в нашей душе, как идею о красном цвете в вишнях, или о горьком вкусе полыни, или о круге, сообщенную душе при помощи ощущений.

Далее Ваша милость продолжает: «Она образует (я думаю, Ваша милость имеет в виду — составляет или является) реальное существование, отличное от модусов и свойств».

Например, милорд, лишите эту предполагаемую общую идею человека или золота всех ее модусов и свойств и затем скажите мне, имеет ли Ваша милость столь же ясную и отчетливую идею о том, что осталось, как и ту, какая у Вас есть о фигуре одного или желтом цвете другого. Я должен признаться, что остающееся нечто вызывает во мне настолько туманную, запутанную и неясную идею, что я не могу сказать, будто я имею об этом какое-либо отчетливое представление. Ибо существование чего-то неотличимо нашим разумом от фигуры или голоса человека или от цвета или вкуса вишни, так как они тоже являются чем-то. Если Ваша милость имеет ясную и отчетливую идею о том «нечто, которое образует реальное существование, отличное от всех его модусов и свойств», то Ваша милость должна наслаждаться привилегией созерцания ясных идей, которые Вы имеете; ибо я не могу отрицать наличие таких идей у Вас только на том основании, что я подобных не имею. Туманность моих представлений не должна мешать ясности Ваших, как и отсутствие у слепого ясных и отчетливых представлений о цвете не может лишить таковых Вашу милость. Неясность, которую я нахожу в моей душе, когда я исследую, какой позитивной, общей, простой идеей субстанции я обладаю, такова, как я признал, и я не могу идти дальше. Но я не могу определить, как и что является ясным в понимании ангела или возвышенной души.

Ваша милость продолжает:

«Я должен отдать справедливость остроумному автору «Опыта о человеческом разумении» (откуда заимствованы эти понятия, чтобы служить иным целям, чем те, которым он их предназначал) за то, что он поступает одинаково с духовной и телесной субстанциями в отношении к их идеям. И что мы имеем такое же ясное понятие о духе, какое мы имеем о теле: одна [субстанция] предполагается субстратом тех простых идей, которые мы получили извне, а другая — тех деятельностей, которые мы находим внутри себя. И что столь же разумно утверждать, что нет тела, ибо мы не можем знать его сущность, или не имеем идеи о субстанции материи, как и говорить, что нет духа, потому что мы не знаем его сущности, или не имеем идеи духовной субстанции.

Отсюда следует, что мы можем быть уверены в существовании и духовной и телесной субстанций, хотя мы не можем иметь никаких ясных и отчетливых идей о них. Но как же это возможно, если наш разум (reason) зависит от наших ясных и отчетливых идей? Мы не можем рассуждать (reason) без ясных идей, и все же мы можем и без них высказываться определенно; можем ли мы без участия разума высказываться определенно? Иначе, дает ли нам наш разум истинные понятия о вещах без этих идей? Если это так, то эта новая гипотеза о разуме должна выглядеть весьма неразумной».

То, что Ваша милость пытается доказать здесь, сводится к тому, что мы можем высказываться определенно, не имея ясных и отчетливых идей. Признаюсь, я не знаю, с кем спорит Ваша милость, кто скрывается за этой новой гипотезой о разуме. Ибо я не помню, чтобы я где-либо приписывал достоверность только ясным и отчетливым идеям, а не ясным и очевидным связям наших идей, будь то какие угодно идеи. Это станет очевидно любому, кто захочет просмотреть книгу IV, гл. 4, § 18, и книгу IV, гл. 6, § 3, моего «Опыта»; в последнем параграфе он найдет такие слова: «Достоверность познания есть восприятие соответствия или несоответствия идей, как оно выражено в каком- нибудь предложении».

Так обстоит дело в предложении, которое упоминает Ваша милость, а именно что мы можем быть уверены в существовании духовных и телесных субстанций, или что мы можем быть уверены в истинности суждения о том, что телесные субстанции существуют. То же самое можно сказать о духовных субстанциях. Давайте же рассмотрим, в чем заключается достоверность этих положений.

Что касается существования телесных субстанций, то я знаю с помощью моих чувств, что существует нечто протяженное, плотное и имеющее форму, ибо мои чувства являются лучшим из свидетельств и подтверждений, которые я имею, о существовании протяженных, плотных и имеющих форму вещей. Существование этих модусов известно благодаря нашим чувствам, и существование их (которое я не могу представить себе без чего-то, что поддерживает их) заставляет меня видеть связь этих идей с подпоркой, или, как она называется, с под-лежащим (Subject), которому [эти свойства] присущи, а следовательно, такова и связь этой подпорки (которая не может быть ничем) с существованием. И таким образом я пришел к уверенности в существовании чего-то, что поддерживает эти чувственные модусы, хотя я имею весьма путаную, поверхностную и неопределенную идею о нем, обозначаемую с помощью все той же субстанции. Экспериментируя таким же образом над своим собственным мышлением, из существования во мне мысли, с которой в моем разуме очевидно и необходимо связано нечто мыслящее, я пришел к убеждению, что во мне существует что-то, что думает, хотя об этом нечто, которое я также называю субстанцией,

я имею только весьма неясную и несовершенную идею [...] ,5-

<< | >>
Источник: Локк Дж.. Сочинения в трех томах / / ТОМ 2. 1985

Еще по теме [Об идее субстанции]:

  1. [Об идее духовной субстанции]
  2. ;/;ї глава vii ОБ ИДЕЕ ДЛИТЕЛЬНОСТИ, СООБЩАЕМОЙ ЗРЕНИЕМ ВМЕСТЕ С ОСЯЗАНИЕМ
  3. Непрерывность и дискретность. Разные пути, ведущие к идее логической многозначности
  4. А. Субстанция
  5. [О достоверном знании субстанции]
  6. «Субстанция» как опытное данное
  7. Глава шестая ОБ ИМЕНАХ СУБСТАНЦИИ 1.
  8. Глава двадцать четвертая О СОБИРАТЕЛЬНЫХ ИДЕЯХ СУБСТАНЦИИ 1.
  9. Ошибка отождествления материи с субстанцией, а движения — с атрибутом
  10. Очерк 2 МЫШЛЕНИЕ КАК АТРИБУТ СУБСТАНЦИИ
  11. 3. Вильгельм Вундт: проблема субстанции и принцип актуальности души
  12. Глава двадцать третья О НАШИХ СЛОЖНЫХ ИДЕЯХ СУБСТАНЦИЙ
  13. ПЕРЕЧЕНЬ РАЗДЕЛОВ ФАРМАКОПЕЙНЫХ СТАТЕЙ И ФАРМАКОПЕЙНЫХ СТАТЕЙ НА ЛЕКАРСТВЕННЫЕ СРЕДСТВА КОНКРЕТНЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ - ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ ЛЕКАРСТВЕННЫХ СРЕДСТВ Лекарственное вещество (субстанция)